Это смертное тело
Элизабет Джордж

Инспектор Томас Линли и сержант Барбара Хейверс #16
Когда на старинном лондонском кладбище находят убитую молодую женщину, инспектор Томас Линли вынужден прервать свой бессрочный отпуск и вернуться в Скотленд-Ярд. Команда детективов, проработавшая с ним много лет, не доверяет своему новому шефу – самоуверенной и амбициозной Изабелле Ардери, которая не может наладить контакт с подчиненными. Расследование этого убийства с самого начала идет трудно, потому что любые факты, противоречащие версии Ардери, отвергаются, а личная инициатива детективов подавляется. Особенно страдает от этого сержант Барбара Хейверс, у которой, как всегда, есть собственная версия. Она убеждена, что следы убийцы нужно искать в британском заповеднике Нью-Форест, откуда убитая приехала в Лондон. Барбара и не подозревает, что вскоре они вместе с Линли откроют ужасную тайну, которая потрясет многих…

Впервые на русском языке!

Элизабет Джордж

Это смертное тело

Отзывы

Элизабет Джордж – настоящая королева детективного жанра. Книги об инспекторе Линли составляют самую умную, поразительно многогранную и страстную детективную серию из когда-либо изданных.

    Entertainment Weekly

Я бы не пропустил новый роман Элизабет Джордж… В наши дни очень мало писателей-детективщиков, которые могут с равным успехом создавать и описания жестокого насилия, и нежнейшие любовные сцены.

    Philadelphia Inquirer

Замечательная писательница! Прочитала все книги серии «Инспектор Томас Линли». С нетерпением жду продолжения. Кто любит детективы, разочарован не будет. Отлично написано. С удовольствием почитала бы другие ее произведения, не входящие в данную серию.

    Из отзывов читателей на Ozon.ru

Фирменный знак Джордж – пристальный, неусыпный взгляд, направленный на ее персонажей, – всегда присутствует, наряду с психологическим проникновением в суть и вдохновенным стилем повествования. И что особенно примечательно, она постоянно становится лучше, постоянно поднимает свои произведения на более высокий уровень.

    Richmond Times Dispatch

Элизабет Джордж – американский мастер британского детективного романа.

    New York Daily News

Элизабет Джордж выходит далеко за пределы детективного жанра.

    Daily News of Los Angeles

Я изумлен тем, что истинная американка Джордж пишет так по-британски. Она настоящий специалист в исследовании человеческих взаимоотношений.

    Cincinnati Enquirer

Элизабет Джордж обеспечивает достаточное количество резких поворотов и потрясений в течение всего полицейского расследования, чтобы поразить и удовлетворить самого взыскательного читателя.

    Wall Street Journal

Огромный талант Элизабет Джордж уже многие годы оказывает воздействие на развитие детективного романа.

    Kirkus Reviews

Джордж – мастер закрученного сюжета. У нее множество второстепенных персонажей, за которыми по ходу книги также следишь, затаив дыхание… Читателю, который не любит всего, что связано с психологическими описаниями мотивов, в принципе не стоит обращаться к Джордж. Это ее «фишка», она прослеживается во всех книгах в большей или меньшей степени.

    Из отзывов читателей на Ozon.ru

Как и П. Д. Джеймс, Элизабет Джордж понимает важность самых незначительных человеческих поступков.

    People

Немногие писатели-романисты из тех, чьи первые произведения были встречены единодушным одобрением, способны поддерживать то качество, благодаря которому их заметили, не говоря уже о том, чтобы показывать все более высокий уровень с каждой книгой. Элизабет Джордж, к удовольствию легионов ее поклонников, входит в число этих немногих.

    Richmond Times-Dispatch

Трудно поверить, но характерная для Джордж мастерски приготовленная смесь изобретательной интриги и ярких характеров раз от раза становится все лучше.

    Hartford Courant

Джордж настоящий мастер… Она прекрасно поддерживает английские традиции.

    Chicago Tribune

Персонажи Элизабет давно, облекшись плотью и кровью, живут своей жизнью, и ей не остается ничего другого, как наблюдать и следовать за ними. Повлиять на ход истории она уже не в силах. Невозможно поверить, чтоб Барбара стала другой, скажем, села на диету, начала следить за собой да и просто решила хоть один из внутренних конфликтов. Хотя я, искренне поверив в ее существование, от всей души желаю ей семейного счастья… Мне невыносимо обидно, что Джордж очень мало читают (судя по отзывам и разговорам с читающими людьми)! Это такая мощняга, которой определили до обидного тесную детективную нишу, а она совсем не детективист. А даже напротив – Большой Талант, пишущий Большую Литературу.

    Из отзывов читателей на Ozon.ru

Книги Элизабет Джордж не похожи одна на другую, они вообще ни на что не похожи… и ни у кого из других писателей вы не найдете такого занимательного персонажа, как совершенно невозможная и такая настоящая Барбара Хейверс.

    Vog

e

Элизабет Джордж сравнивают с П. Д. Джеймсом, Рут Ренделл и даже Дороти Сейере. Это неизбежно, поскольку она так хороша. Однако она не имеет себе равных.

    Mystery Scene

Одним словом: великолепно!

    Melbourne Herald Sun

Романы Элизабет Джордж предназначены для тех читателей, которые ищут в детективах не только занимательную историю про убийство, но и моральную дилемму и тонкий психологический анализ.

    Indianapolis Star Tribune

Элизабет Джордж не просто автор детективов, а первоклассная романистка.

    Atlanta Journal-Constitution

Джордж – истинная королева современного британского психологического детектива.

    Winston-Salem Journal

Исключительно хорошо написанная проза, поразительный состав персонажей и сложное переплетение психологических мотивов – вот результат творчества Элизабет Джордж.

    USA Today

Элизабет Джордж пишет, как Агата Кристи в лучшие свои периоды.

    Washington Post Book World

Элизабет Джордж – прирожденный рассказчик, она сплетает волшебную паутину, которая захватывает читателя в плен и не отпускает его.

    San Diego Union-Tribune

Джордж населяет свои книги компанией интригующих персонажей, которые не всегда являются теми, кем кажутся. Ее скрупулезность и основательность впечатляет. Благодаря ее воображению и чутью обособленные, казалось бы, сюжетные линии всегда сходятся с безупречной точностью.

    Rendezvous

Исключительный литературный талант.

    Nashville Banner

Захватывающе… Хотя Джордж американка, за последние десять лет она завоевала твердые позиции в английской детективной литературе.

    Orlando Sentinel

Элизабет Джордж – непревзойденный мастер неожиданных концовок.

    Baltimore Sun

Элизабет Джордж доказывает, что авторы высококлассных детективов являются настоящими романистами.

    New York Times

Инспектор Томас Линли и сержант Барбара Хейверс:

Великое избавление

Расплата кровью

Школа убийств

Месть под расчет

Ради Елены

Картина без Иосифа

Прах к праху

В присутствии врага

Обман

Преследование праведного грешника

Предатель памяти

Тайник

Без единого свидетеля

Перед тем, как он ее застрелил

Женщина в красном

Это смертное тело

Бедный я человек!

Истоки

Кто избавит меня от сего тела смерти?

    Послание к Римлянам, 7, 24

Из отчетов следователей, допрашивавших Майкла и его мать до передачи дела в суд, становится ясно, что десятый день рождения мальчика не заладился с самого утра. Эти отчеты можно было бы упрекнуть в предвзятости, что и немудрено в связи с характером преступления и антипатией, которую испытывали к Майклу полиция и соседи, однако нельзя проигнорировать тот факт, что обширный документ, составленный социальным работником, присутствовавшим на допросах и на последующих судебных заседаниях, содержит ту же информацию. Человек, рассматривающий случаи жестокого обращения с детьми, семейной дисфункции и психопатологии, не может вникать во все подробности, но главные факты от него не спрячешь – за ними непременно стоят свидетели, люди, вольно или невольно вошедшие в контакт с потенциальными преступниками в момент душевного, психологического или эмоционального конфликта. Майкл Спарго и его семья не являются в данном случае исключением из правила.

Майкл – шестой из девяти сыновей, рожденных в семье. Против двух из пяти его старших братьев (Ричарда и Пита, на тот момент соответственно восемнадцати и пятнадцати лет), а также против их матери Сью городские власти неоднократно выдвигали обвинения в антисоциальном поведении, потому что они вечно ругались с соседями, беспокоили пенсионеров, пьянствовали и уничтожали общественную и частную собственность. Отца в доме не было. Донован Спарго покинул жену и детей за четыре года до знаменательного десятого дня рождения Майкла и укатил в Португалию с вдовой пятнадцатью годами старше его, оставив на кухонном столе прощальную записку и пять фунтов мелочью. С тех пор никто его не видел и не слышал. На суд над Майклом он не явился.

Сью Спарго, чьи способности к какой-либо работе были минимальными, а образование ущербным, поскольку она не сумела сдать ни одного экзамена за школьную программу, с готовностью подтвердила, что после того, как ее покинул муж, она начала «закладывать за воротник», а потому и перестала контролировать своих мальчиков. До ухода Донована Спарго семья вроде бы отличалась большей стабильностью (это показали и школьные учителя, и соседи, и местная полиция), когда же глава семейства отчалил, не видимые постороннему глазу семейные проблемы всплыли на поверхность.

Семья проживала в жилом массиве Бьюкенен, унылом районе серых многоэтажек из железобетона и непривлекательных домов ленточной застройки. Эту часть города не зря прозвали Гэллоуз [1 - Gallows (англ.) – виселица.]: здесь постоянно происходили уличные драки и угоны автомобилей, совершались разбойные нападения и ограбления. Убийства случались редко, зато

к насилию все привыкли. Семья Спарго входила в число счастливчиков: поскольку детей было много, жили они не в многоквартирном здании, а в доме ленточной застройки. У них был сад позади дома и клочок земли перед домом, хотя ни там, ни тут семейство ничего не выращивало. В доме имелись гостиная, кухня, четыре спальни и ванная. Майкл жил в комнате с младшими мальчиками, они делили на пятерых две двухъярусные кровати. Три старших мальчика обитали в соседней комнате. Самый старший, Ричард, был обладателем собственной комнаты – видимо, получил эту привилегию из-за своей склонности издеваться над младшими братьями. У Сью тоже была своя комната. Любопытно, что на допросах она несколько раз повторила, что, когда кто-нибудь из мальчиков заболевал, он спал у нее, а не в комнате «грубияна Ричарда».

В день рождения Майкла местную полицию вызвали сразу после семи утра. Разгоревшийся семейный скандал причинил такое беспокойство людям, жившим в соседнем доме, что они сочли необходимым вмешаться. Позднее соседи утверждали, что всего лишь просуши семейство вести себя потише. Сью Спарго оспорила их заявление и сказала, что соседи сами набросились на ее мальчиков. Однако после внимательного изучения показаний, занесенных в полицейские протоколы, становится ясно, что перебранка между Ричардом и Питом Спарго, вызванная тем, что Пит долго не выходил из ванной, началась в коридоре второго этажа. Ричард накинулся на мальчика, и тому пришлось нелегко, поскольку старший брат был крупнее и сильнее пятнадцатилетнего Пита. Шестнадцатилетний Дуг бросился на помощь Питу, но, как ни странно, это обстоятельство обратило Ричарда и Пита в союзников, и братья вместе стали дубасить Дуга. Когда Сью Спарго вмешалась в драку, побоище перенеслось к подножию лестницы. Матери тоже не поздоровилось, и двенадцатилетний Дэвид ринулся на ее защиту с ножом, взятым на кухне, где, по его словам, он готовил себе завтрак.

Соседи, разбуженные шумом, доносившимся сквозь хлипкие стены примыкающего к ним дома, сделали попытку вмешаться и, согласно показаниям Ричарда, явились к ним втроем, вооруженные крикетной битой, монтировкой и молотком. Такое зрелище разъярило Ричарда. «Они пошли против нас!» – сказал подросток, считавший себя главой семьи и почитавший своим долгом защиту матери и младших братьев.

Усилившийся шум и кутерьма разбудили Майкла Спарго. «Ричард и Пит дрались с мамашей, – так с его слов записано в протоколе. – Мы их слышали, я и мелюзга, но не хотели вмешиваться». Он сказал, что не был напуган, но, когда следователи на него поднажали, стало ясно, что Майкл счел за лучшее предоставить старшим братьям полную свободу действий: «Они мне таких тумаков надают, если я посмотрю на них косо». То, что ему не всегда удавалось избежать тумаков, – факт, подтвержденный школьными учителями, трое из которых сообщали социальным работникам о синяках, царапинах, ожогах и подбитом глазе Майкла. Сигналы учителей оказались бесполезны: социальные работники нанесли в дом Спарго один-единственный визит и на этом успокоились. Служба была явно перегружена.

Судя по всему, Майкл переносил свои обиды на младших братьев. Дети рассказали, что в его обязанности входил присмотр за Стиви, чтобы тот не «писал в кровать». Поскольку Майкл не знал, как этого добиться, он регулярно колотил семилетнего мальчишку, а тот, в свою очередь, вымещал злобу на тех, кто младше его.

Обижал ли Майкл малышей в то утро, доподлинно неизвестно. С его слов, как только приехала полиция, он встал с кровати, надел школьную форму и спустился в кухню, чтобы позавтракать. Он помнил, что у него день рождения, но не надеялся, что это событие кто-то отметит. «Мне было плевать», – сказал он позже в полиции.

Завтрак состоял из хлопьев и рулетов с джемом. Молока не было – Майкл дважды отмечает это на первых допросах, – поэтому хлопья он съел всухомятку, а большую часть рулетов оставил младшим братьям. Один рулет Майкл сунул в карман анорака горчичного цвета (и рулет, и анорак впоследствии стали важными уликами). Из дома он вышел с черного хода.

Майкл сказал, что собирался сразу пойти в школу. Во время первого допроса он утверждал, что так и поступил, и не отказывался от этих слов, пока ему не прочли показания учителя, сообщившего, что мальчик прогулял уроки. Тогда Майкл изменил показания и сказал, что ходил на огород – своего рода достопримечательность Бьюкенена, находившуюся за домом Спарго. Там он «хотел помочь старому гомику, копавшему гряды для овощей» либо «залезть в какой-нибудь сарай, стащить секаторы, хотя они мне и не нужны, на фиг они мне сдались». «Старый гомик» подтвердил появление Майкла в огороде в восемь часов утра, хотя вряд ли мальчика так уж привлекли грядки. По словам пенсионера, он с четверть часа «топтался по ним, пока я с ним как следует не поговорил. Он выругался, как бандит, и смотался».

Похоже, что в этот момент Майкл наконец-то двинулся в сторону школы, находившейся в полумиле от Бьюкенена. Где-то по дороге ему встретился Регги Арнольд.

Регги Арнольд совершенн

не походил на Майкла Спарго. Для своего возраста Майкл был высоким и очень худым, а Регги – маленьким и толстым, как в младенчестве. Голову ему брили, и за это его дразнили в школе (обычно его называли «бритоголовым онанистом»), но в отличие от Майкла одежда у него была аккуратной и чистой. Учителя утверждали что Регги хороший мальчик, но вспыльчивый. Когда их попросили объяснить причину этой вспыльчивости, они сказали, что тому виной ссоры отца и матери, а также проблемы с сестренкой и братом Регги. Плохие отношения между родителями инвалидность старшего сына и умственная отсталость младшего ребенка, девочки, – кому было дело до Регги?

Руди и Лора Арнольд вытащили плохие карты. Их старший сын страдал церебральным параличом и сидел в коляске, а дочь была признана неспособной учиться в обычной школе. Все свое внимание Арнольды сосредоточили на больных детях, и это осложняло их и без того хрупкий брак. Руди и Лора то и дело расставались, и матери приходилось управляться одной.

В таких тяжелых семейных обстоятельствах Регги вряд ли мог рассчитывать на большое внимание. Лора с готовностью признала, что «забросила мальчика», но Руди заявил, что «отлупил сына пять или шесть раз», видимо именно так представляя себе исполнение родительских обязанностей в те периоды, когда они с женой жили врозь. Неутоленная потребность Регги в еде трансформировалась в попытки привлечь к себе внимание взрослых. На улицах он занимался мелкими кражами, иногда нападал на маленьких детей, да и в школе вел себя плохо. Учителя, к сожалению, рассматривали его поведение как уже упомянутую «вспыльчивость», а не как крик о помощи. Если ему перечили, он мог опрокинуть парту, биться головой о нее или о стены, мог упасть на пол и дрыгать ногами.

В день преступления, согласно полицейским отчетам, подтвержденным записями с камер видеонаблюдения, Майкл Спарго и Регги Арнольд встретились на углу у магазина, неподалеку от дома Арнольдов, по дороге в школу Майкла. Мальчики были знакомы и в прошлом вместе играли, но не знали родителей друг друга. Лора Арнольд сообщила, что послала Регги в магазин за молоком. Владелец магазина подтвердил, что Регги купил пол-литра полужирного молока. По словам Майкла, он еще украл два батончика «Марс», «так, для смеха».

Майкл увязался за Регги. По пути к дому Арнольдов мальчики вздумали перевыполнить данное Регги поручение: они открыли бутылку и вылили молоко в бензобак мотоцикла «харлей-дэвидсон». Владелец мотоцикла заметил это и погнался за мальчишками, но не поймал. Позже он припомнил горчичный анорак Майкла Спарго и, хотя имена мальчиков были ему неизвестны, опознал Регги Арнольда по фотографии среди нескольких других, показанных ему в полицейском отделении.

Явившись домой без молока, за которым он был послан, Регги сказал матери, сославшись на Майкла Спарго как на мнимого свидетеля, что на них напали два мальчика и отобрали деньги, предназначенные для покупки. «Он плакал и довел себя до своего обычного припадка, – сказала Лора Арнольд. – И я ему поверила. Что мне еще оставалось?» Это был уместный вопрос, поскольку она одна, без мужа, ухаживала за двумя детьми-инвалидами и отсутствие бутылки молока, как бы оно ни требовалось в то утро, было для нее делом второстепенным. Тем не менее Лора спросила, кто такой Майкл Спарго. Регги ответил, что это его школьный приятель, и тут же пригласил Майкла помочь исполнить распоряжение матери – поднять с постели сестру. Происходило это примерно без четверти девять, и в школу они опаздывали. Мальчики это, конечно же, знали. При допросе Майкл подробно рассказывает о споре Регги с матерью по этому поводу. «Регги начал ныть, говорил, что опоздает, но она не захотела слушать. Она приказала ему пойти наверх и привести сестру. Сказала, что он должен благодарить Бога за то, что он не такой, как те двое». Вероятно, она имела в виду инвалидность его брата и сестры. Последнее замечание Лоры Арнольд, судя по всему, было постоянным рефреном.

Несмотря на приказание, Регги за сестрой не пошел, а сказал матери, чтобы Лора «сама сделала эту гадость» (мы приводим слова Майкла, видимо, Регги выразился яснее), после чего мальчики вышли из дома. На улице они увидели Руди Арнольда, который подъехал на машине, когда мальчики были в кухне с Лорой, и «околачивался возле дома, словно боялся войти». Руди и Регги обменялись несколькими не слишком приятными словами, по крайней мере со стороны Регги. Майкл спросил, кто этот мужчина – бойфренд его матери или кто-то еще, на что Регги ответил, что «этот глупый мерзавец» его отец, и сопроводил эту декларацию актом мелкого вандализма: взял с соседского крыльца корзину с молочными бутылками, швырнул ее на улицу и попрыгал на ней.

Если верить Майклу, он в этом участия не принимал. Он все время повторяет, что собирался пойти в школу, но Регги заявил, что «хочет прогулять» и «оторваться на полную катушку». По словам Майкла, это была идея Регги – позвать с собой Йена Баркера.

В свои одиннадцать лет Йен Баркер уже был признан испорченным, тру

ным, буйным, опасным, неуправляемым, злым, психопатом – эти эпитеты имеются в разных полицейских протоколах. Йен был единственным ребенком двадцатичетырехлетней матери (отец до настоящего времени неизвестен), и мальчику внушили, что молодая женщина – его старшая сестра. Похоже, Йен искренне любил свою бабушку, полагая, что она – его мать, зато так называемую сестру терпеть не мог. В девять лет его сочли достаточно взрослым, чтобы он узнал правду. Правда эта ему не понравилась, тем более что сразу после этого Трисии Баркер предложили оставить материнский дом и забрать с собой сына. Бабушка Йена старалась «проявить суровую любовь. Я готова была держать при себе и мальчика, и Трисию до тех пор, пока дочь работает, но работать она не желала, таскалась по танцулькам, оставалась на всю ночь у дружков, и я решила: пусть растит ребенка самостоятельно, может, исправится».

Она не исправилась. Власти пошли ей навстречу и дали жилье, хотя квартирка была маленькая и Трисия вынуждена была спать в одной с сыном крошечной спальне. По всей видимости, в этой комнате Йен стал свидетелем сексуальных контактов матери с разными мужчинами и по меньшей мере в четырех случаях более чем с одним. Следует отметить, что Йен не называет свою мать мамой или Трисией, а использует уничижительные определения, такие как «шлюха», «сука», «дырка», «уличная девка» и еще одно, недопустимое в печати. О бабушке он вообще не упоминает.

Майкл и Регги без труда отыскали в то утро Йена Баркера. По словам Регги, в дом они к нему не пошли, потому что «мамаша у него постоянно злющая, орет так, что за дверями слышно». Они встретили его на улице, в этот момент он обыскивал мальчишку помладше себя. Йен «скинул рюкзак пацана на землю» и рылся в нем в поисках чего-нибудь ценного. Больше всего его интересовали деньги. Ничего не обнаружив, Йен притиснул ребенка к дому и, по выражению Майкла, «начал его тузить».

Ни Регги, ни Майкл не попытались остановить избиение. Регги говорит, что «это было всего лишь развлечение, я видел, что он не стремится его покалечить», а Майкл утверждает, будто «не смог как следует разглядеть, что Йен собирается делать», – довольно сомнительное заявление, поскольку мальчики были на виду. Какими бы ни были намерения Йена, они ничем не закончились. Возле ребят остановился автомобилист и спросил, что происходит. Мальчишки разбежались.

Высказывались предположения, что поскольку желание Йена избить кого-то в то утро так и не осуществилось, то именно это и стало причиной дальнейших событий. Во время допроса Регги Арнольд с готовностью ткнул пальцем в сторону Йена. В прошлом гнев не раз заставлял Йена Баркера совершать предосудительные поступки, и жители района ненавидели его больше, чем двух других мальчиков, однако в результате расследования правда вышла наружу, и стало ясно, что он был равным участником (выделено мной) того, что случилось.

Июнь

Нью-Форест, Хэмпшир

По воле судьбы ее занесло на его орбиту. Позже ему хотелось думать, что если бы он не посмотрел в тот момент с крыши, то отвел бы Тесс домой, а не в лес и эта женщина не вошла бы в его жизнь. В этой мысли заключалась самая суть того, что он должен был подумать, но осознание пришло слишком поздно.

Стоял жаркий полдень. Обычно июнь обрушивал на землю сильные дожди и смеялся над людьми, надеявшимися на хорошее лето. Но в этом году погода нарушила правила. Безоблачное небо обещало, что за июль и август земля как следует пропечется, обширные луга в заповеднике побуреют и нью-форест-пони отправятся за пропитанием в глубь леса[2 - Нью-Форест – национальный парк на юго-востоке Англии. Нью-форест-пони – ездовая порода пони. (Здесь и далее прим. перев.)].

Он стоял на лесах – собирался залезть на ребро крыши, куда уже начал укладывать солому. Солома гибкая, не то что камыш, из которого сложена крыша; солому можно согнуть и сформировать конек. Кое-кто думает, что это красиво – крест-накрест оплетать балки соломой, образуя фестоны. Он же рассматривал этот материал с утилитарной точки зрения, как верхний слой, защищающий камыш от непогоды и повреждений.

Он добрался до ребра кровли. Его снедало нетерпение. Они уже три месяца трудились, выполняя это огромное задание, и через две недели он обещал приступить к другому проекту. Однако требовалось выполнить еще кое-какую завершающую работу, и он не мог доверить ее своему помощнику. Клифф Ковард не готов был взять в руки гребенку[3 - Этим инструментом как бы расчесывают кровельный материал, а затем рифленой стороной гребенки подбивают торцы тростника и соломы, добиваясь плавного перехода от одного слоя к другому.]. От этой технологии зависит вид крыши, тут нужно мастерство и отточенный глаз. Да уж, Клиффу с такой работой не справиться, ему и самое простое задание выполнить трудно, дай бог, дотащит до ската два снопа соломы, как ему было поручено. И почему, спрашивается, он до сих пор этого не сделал?

Поиск ответа на этот вопрос и изменил жизнь Гордона Джосси. Отвернувшись от конька, он громко крикнул:

– Кли

ф! Черт тебя побери, где ты застрял?

И увидел, что его помощника нет возле снопов соломы, где ему надлежало находиться, выполняя распоряжение мастера. Клифф обнаружился возле пыльного пикапа Гордона, стоящего чуть дальше от дома. Там же сидела Тесс, радостно виляя пышным хвостом, а незнакомая женщина – туристка, если судить по одежде и по карте в ее руке, – трепала собаку по золотистой голове.

– Эй! Клифф! – заорал Гордон Джосси.

Помощник и женщина подняли головы.

Гордон не смог рассмотреть ее лица – мешали широкие поля соломенной шляпы с повязанным вокруг тульи шарфом цвета фуксии. Платье было без рукавов, того же цвета, что и шарф, оно открывало загорелые руки и длинные загорелые ноги женщины. На запястье у нее был золотой браслет, на ногах – сандалии, с плеча свисала соломенная сумка, которую женщина придерживала под мышкой.

– Извини, – откликнулся Клифф, – Я помогаю этой даме…

Женщина перехватила у него инициативу.

– Я совсем заблудилась, – сказала она со смешком, – Прошу прощения. Он предложил… – И она помахала своей картой, словно объясняя то, что и так было ясно: гуляя по парку, она заплутала и вышла к административному зданию, на котором Гордон менял крышу, – Никогда еще не видела такой крыши, – прибавила она, стараясь быть любезной.

Однако Гордону было не до любезностей. Он ощетинился, как еж. Только туристов ему и не хватало.

– Она пытается найти пруд Моне, – пояснил Клифф.

– А я пытаюсь установить на крышу чертов конек, – пробурчал Гордон себе под нос. Он указал на северо-запад, – Возле фонтана с нимфами и фавнами есть тропа. Вам нужно было свернуть от него налево, а вы пошли направо.

– В самом деле? – усмехнулась женщина, – Что ж, всякое бывает.

Кажется, она ожидала продолжения разговора. На женщине были черные очки, и Гордон подумал, что она похожа на какую-то знаменитость вроде Мэрилин Монро. Женщина была фигуристой, как Монро, не то что нынешние тощие девицы. Ему и правда с первого взгляда показалось, что она знаменитость. У нее и платье было такое, и держалась она так, словно была уверена, что любой мужчина тотчас отложит все свои дела и будет с ней говорить.

– Вы теперь легко найдете туда дорогу, – пробурчал он.

– Хотелось бы верить, – ответила женщина и почему-то спросила: – Там мне не встретится никаких лошадей?

«Что за черт?» – подумал он.

– Дело в том, – пояснила она, – что я очень боюсь лошадей.

– Пони не сделают вам ничего плохого, – ответил он, – Они к вам не подойдут, если вы не станете их кормить.

– Ну уж этого я делать не буду.

Она помедлила, словно ожидая, что Гордон скажет что-то еще, но он не был расположен разговаривать. Наконец женщина произнесла:

– Что ж, спасибо, – и это были ее последние слова.

Женщина пошла по дороге, указанной Гордоном. Она сняла шляпу и на ходу размахивала ею, удерживая за поля кончиками пальцев. Волосы у нее были светлые, блестящие и короткие, они охватывали голову, словно шапочка. Женщина встряхнула ими, и волосы аккуратно легли на место, словно знали, где им нужно находиться. Нельзя сказать, чтобы Гордон был равнодушен к женщинам, поэтому он отметил ее грациозную походку. Однако в нем ничто не екнуло, и он был рад этому. Ему нравилось состояние независимости от женских чар.

Клифф поднялся к нему на леса с двумя снопами соломы на спине.

– Тесс она понравилась, – сказал он, словно желая объяснить что-то, а может, в защиту женщины, – Успеем сделать еще один заход, дружище, – прибавил он, заметив, что Гордон смотрит вслед незнакомке.

Но Гордон смотрел на нее не потому, что был очарован. Он хотел знать, туда ли она повернет от фонтана с нимфами и фавнами. Она повернула не туда. Гордон покачал головой. «Безнадежно, – подумал он, – Сейчас окажется на коровьем пастбище. Может, найдет кого-то еще, кто ей подскажет».

Вечером Клифф решил промочить горло. Гордон отказался составить ему компанию. Он вообще не пил и не допускал панибратства с подмастерьями, к тому же, будучи на тринадцать лет старше восемнадцатилетнего Клиффа, смотрел на него как на сына. Он полагал, что испытывает отцовские чувства, хотя детей у него не было, как и желания когда-либо ими обзавестись.

– Надо устроить Тесс пробежку. Она не успокоится, пока не сбросит накопившуюся энергию.

– Ты уверен, приятель? – спросил Клифф.

– Что я, свою собаку не знаю? – огрызнулся Гордон.

Он понимал, что Клифф имел в виду не Тесс, но ему понравилось, что он заставил помощника прикусить язык. Клифф слишком много болтал.

Гордон высадил его у паба в Минстеде, деревушке, занимающей небольшой земельный участок, на котором нашлось место для церкви, кладбища, магазина, паба и нескольких старых саманных домов, окруживших зеленую лужайку. На лужайку падала тень от старинного дуба, а возле дерева щипал траву пегий пони. Обрезанный хвост животного подрос с прошлой осени. Пони не поднял голову, когда пикап, грохоча, остановился в опасной близости от его задних ног. Будучи уроженцем Нью-Фореста, животное знало, что его право паст

сь там, где он пожелает, более древнее, чем право пикапа разъезжать по дорогам Хэмпшира.

– До завтра, – сказал Клифф и пошел в паб к дружкам.

Гордон посмотрел ему вслед и зачем-то подождал, пока за парнем не закрылась дверь. Затем снова завел мотор.

Как и всегда, он поехал в Лонгслейд-Боттом. С годами он уяснил, что привычка – залог безопасности. На выходных, возможно, он выберет другое место для выгула Тесс, но в конце рабочего дня в будни Гордон предпочитал территорию поближе к дому. Ему нравился простор Лонгслейд-Бот-том. А если требовалось уединение, особенно по душе было то, что над низиной нависает лес, взбирающийся вверх по горному склону.

Низина начиналась от ухабистой автомобильной стоянки, на которую, подпрыгивая, выкатился автомобиль Гордона. Тесс на заднем сиденье радостно повизгивала в предвкушении пробежки. В такой хороший день автомобиль Гордона оказался не единственным: у открытого пространства выстроились шесть машин, словно новорожденные котята возле матери. В отдалении паслось стадо диких пони, среди них пять жеребят. Пони привыкли к присутствию людей и других животных, их не тревожил лай собак, играющих на лугу, но когда Гордон увидел их, пасущихся в сотне ярдов от него, он понял, что сегодня для его собаки не будет пробежки по стриженой траве. Тесс была помешана на диких пони Нью-Фореста и, несмотря на то что одно животное ее лягнуло, а другое куснуло, несмотря на брань Гордона, отказывалась признавать, что не создана для охоты на пони.

Ей уже сейчас не терпелось пуститься во весь опор. Она подвывала и облизывалась в предвкушении погони. Ее мысли легко было прочесть: «И малыши здесь! Отлично! Вот будет потеха!»

– Даже не думай, – строго сказал Гордон.

Он взял с сиденья поводок, пристегнул к ошейнику Тесс и отпустил собаку. Тесс радостно рванулась вперед. Гордон потянул поводок к себе, и началась настоящая драма: Тесс кашляла и задыхалась. «Вот и погуляли», – подумал Гордон с грустью.

– Что ж ты не пользуешься мозгами, данными тебе Господом? – спросил он.

Тесс смотрела на него, махала хвостом и улыбалась.

– Когда-то это срабатывало, – пробормотал он, – но сейчас у тебя этот номер не пройдет. Мы отправимся в другую сторону.

Он решительно повел своего золотистого ретривера на северо-восток, подальше от пони и их потомства. Тесс пошла за ним, но при этом она беспрестанно оглядывалась через плечо и выла. Возможно, надеялась, что он переменит решение. Однако этого не случилось.

Лонгслейд-Боттом состоял из трех участков: луга, на котором паслись пони, пустоши на северо-западе, поросшей вереском и лиловой болотной травой, и болота между ними, с подушками мха, всасывающими воду, и мелкими лужами, из которых торчали алые и белые цветы вахты. Тропа от автостоянки была проложена по самому безопасному пути через болото, и вдоль этой тропы свешивала головки пушица, образуя на торфяной почве большие белые пучки.

Гордон направился именно по этой дорожке, ибо она должна была вывести их к лесу Хинчелси. Там он спустит собаку с поводка. Пони оттуда не видны. Как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Хорошо, что Тесс обладает таким чудным достоинством: для нее существует только настоящее.

Приближалось летнее солнцестояние, поэтому, несмотря на вечер, солнце все еще сияло на безоблачном небе. Его лучи просвечивали сквозь крылья ярких стрекоз и освещали плюмажи чибисов. Птицы вышли на прогулку, как и Гордон с собакой. Легкий ветерок доносил крепкий запах торфа и разлагающихся растений, которые его и создавали. Вся атмосфера была наполнена звуками – от громких стонов кроншнепов до властных криков владельцев собак на лугу.

Гордон по-прежнему держал Тесс на коротком поводке. Они начали подниматься к лесу, оставляя за собой болото и луг. Гордон решил, что лес лучше вечерней пробежки. Буки и дубы оделись в полновесную летнюю листву, а березы и каштаны широко раскинули ветви, значит, на дорожке между деревьями будет прохладно. После жаркого дня, проведенного на крыше, Гордону хотелось отдохнуть от солнца.

Когда они подошли к двум кипарисам, официально обозначавшим вход в лес, он отпустил собаку, и Тесс немедленно исчезла среди деревьев. Гордон проводил ее взглядом. Он знал, что пройдет немного времени, и она вернется. Скоро обед, а Тесс не из тех собак, что пропускают трапезу.

Гордон шел вперед и, не позволяя своему уму пребывать в праздности, мысленно называл деревья. Он изучал Нью-Форест с тех самых пор, как приехал в Хэмпшир, и через десять лет знал заповедник, его особенности, его родословную лучше местных жителей.

Спустя несколько минут он уселся на ствол срубленной ольхи неподалеку от падубовой рощи. Солнце просвечивало сквозь ветви деревьев, пятнами ложилось на рыхлую почву, за долгие годы превратившуюся в естественный компост. Гордон продолжал мысленно называть породы деревьев, затем перешел на травянистые растения. Но их здесь было мало, потому что в лес приходили питаться пони, ослы и лани. В апреле и в мае они, должно быть, устроили здесь пиршество

и обглодали молодые папоротники, после чего перешли на цветы, побеги ольхи и ежевику. Животные словно бросали Гордону вызов, заставляя его задумываться над своими повадками, но в то же время облегчали ему задачу: они так обработали ландшафт, что идти под деревьями стало просто, не было нужды пробивать себе дорогу сквозь кустарник.

Гордон услышал собачий лай и встрепенулся. Он не почувствовал тревоги – судя по лаю, Тесс ничто не угрожало. Напротив, это было радостное тявканье. Таким голосом она приветствовала друга или брошенную в пруд палку. Гордон поднялся и посмотрел в ту сторону, откуда послышался лай. Звук все приближался, и вместе с лаем он услышал голос, женский голос, а вскоре увидел саму женщину, появившуюся под деревьями.

Поначалу он ее не узнал, поскольку она переоделась. Летнее платье, соломенная шляпа и сандалии уступили место брюкам цвета хаки и рубашке с короткими рукавами. Очки на ней были все те же (Гордон тоже был в очках, потому что солнце светило ярко), а обувь оказалась совершенно неподходящей. Вместо сандалий она надела веллингтоны[4 - Высокие кожаные сапоги, спереди прикрывают колено.] – очень странный выбор для летней прогулки, разве что женщина собиралась ходить по болоту.

Она заговорила первой:

– По-моему, эта собака мне уже знакома. Она очаровательна.

Гордон мог бы подумать, что женщина проследовала за ним до Лонгслейд-Боттома и леса Хинчелси, если бы не тот очевидный факт, что здесь она очутилась раньше его. Они шли с разных сторон. К людям он относился с подозрением, однако не хотел быть параноиком.

– Вы – та женщина, что искала пруд Моне.

– Я его нашла, – ответила она, – Правда, прежде попала на коровье пастбище.

– Разумеется, – хмыкнул Гордон.

Женщина наклонила голову. Ее волосы снова сверкнули, как тогда у дома. «Уж не засунула ли она в них искры?» – глупо подумал он. Ему еще не приходилось видеть такие блестящие волосы.

– Разумеется? – повторила она.

– Ну, – медленно ответил он, – я же видел, куда вы свернули.

– Вот как? Вы смотрели на меня с крыши? Надеюсь, вы не смеялись. Это было бы слишком жестоко.

– Нет, – ответил он.

– Что ж, признаю: в картах я не разбираюсь, да и правую и левую сторону не различаю, так что неудивительно, что я снова заблудилась. Хорошо хоть, что лошади мне не встретились.

Гордон оглянулся по сторонам.

– Не слишком удачное место для прогулок. Тем более что в картах и направлениях вы не разбираетесь.

– Вы имеете в виду лес? Но у меня был ориентир, – Она махнула рукой в южном направлении, указывая на отдаленный холм, на вершине которого стоял огромный дуб, – Пока шла в лес, все время следила, чтобы это дерево было у меня с правой стороны, а теперь оно от меня слева. Поэтому сейчас я уверена, что иду в сторону автостоянки. Видите, я не совсем безнадежна, хоть и забрела сегодня сначала к вам, а потом на коровье пастбище.

– Это дуб Нельсона, – сказал Гордон.

– Что? Вы хотите сказать, что у дерева есть владелец? Оно стоит в частном владении?

– Да нет, земля государственная. Это дерево называют дубом Нельсона. Возможно, он его и посадил. Лорд Нельсон, то есть.

– А, понимаю.

Он посмотрел на нее пристальнее. Она втянула нижнюю губу, и он подумал, что она, наверное, не знает, кто такой лорд Нельсон. Сейчас не все это знают. Чтобы помочь ей и в то же время не смутить, Гордон пояснил:

– Адмирал Нельсон строил корабли в Баклерс-Харде. За Болье. Вы знаете это место? В устье реки. На корабли потребовалось срубить очень много деревьев, поэтому им пришлось снова начать посадки, чтобы восстановить лес.

Возможно, сам Нельсон и не сажал желуди, но дерево тем не менее ассоциируется с ним.

– Я не из этих мест, – призналась женщина, – но, думаю, вы это уже поняли, – Она протянула ему руку, – Джина Диккенс. Не родственница. Знаю уже, что она – Тесс, – Джина кивнула на льнущую к ней собаку, – а вас как зовут?

– Гордон Джосси, – сказал он и взял ее руку.

Мягкое прикосновение ее кожи напомнило ему, что его руки загрубели от работы. Сейчас они к тому же и не слишком чистые, ведь он весь день провел на крыше.

– Я так и понял, – сказал он.

– Что?

– Что вы не из этих мест.

– Да. Местные жители вряд ли заблудились бы.

– Не в этом дело. Ваши ноги.

Она посмотрела вниз.

– А что с ними не так?

– В саду на вас были сандалии, а сейчас это, – сказал он, – Зачем вы надели веллингтоны? Вы собирались пойти на болото?

Джина снова втянула губу. Может, так она удерживается от смеха?

– Вы, наверное, сельский человек и думаете, что я глупа. Все дело в гадюках. Я читала, что они водятся в Нью-Форесте, и мне совсем не хочется наступить на одну из них. А теперь смейтесь, если хотите.

Гордон улыбнулся.

– Боялись наступить на змей в лесу? – Он не стал дожидаться ответа, – Змеи на пустошах. На солнышке. Или на тропе, по которой идут через болото, хотя и маловероятно.

– Мне следовало посоветоваться с вами, прежде чем переодеваться. Вы все время здесь живете?

– Десять лет. Я приехал из

Уинчестера.

– Так и я тоже! – Она взглянула в ту сторону, откуда пришла, – Можно, я немного погуляю с вами, Гордон Джосси? Я никого здесь не знаю, а я люблю поговорить. Вы кажетесь мне безобидным, к тому же у вас очаровательная собака…

Гордон пожал плечами.

– Как хотите. Но я просто выгуливаю Тесс. Нам с вами вообще не нужно ходить. Она сейчас побежит в лес и вернется, когда нагуляется… Может, вам лучше присесть?

– О, я с удовольствием посижу. По правде говоря, я уже устала.

Он кивнул на бревно, на котором сам сидел, когда она вышла из-за деревьев. Они уселись в нескольких футах друг от друга, но Тесс не оставила их, как предполагал Гордон. Более того, собака примостилась возле Джины, вздохнула и положила голову на лапы.

– Вы ей нравитесь, – заметил Гордон, – Пустота нуждается в заполнении.

– Это верно, – согласилась она.

В ее голосе послышалось сожаление, поэтому он задал ей очевидный вопрос. Странно, что такая молодая женщина приехала в деревню. Молодежь обычно предпочитает другие места.

– Да, вы правы. Просто я только что рассталась с одним человеком, и расставание было не из приятных, – сказала она с улыбкой, – Поэтому я здесь. Надеюсь работать с беременными девочками-подростками. Этим я занималась в Уинчестере.

– В самом деле?

– Чему вы удивляетесь?

– Вы и сами-то недалеко ушли от подросткового возраста.

Джина спустила солнцезащитные очки на кончик носа и взглянула на него поверх оправы.

– Вы что, флиртуете со мной, мистер Джосси?

У него мгновенно вспыхнуло лицо.

– Прошу прощения. Я ни о чем таком и не думал.

– Да бросьте вы. Я не возражаю.

Она подняла очки на темя и открыто посмотрела на Гордона. Глаза у нее были не голубые и не зеленые, а что-то среднее. Цвет неопределенный и интересный.

– Вы покраснели. Я никогда еще не заставляла мужчин краснеть. Это мило. Вы часто краснеете?

Он покраснел еще больше. Таких разговоров с женщинами у него еще не было. Гордон не знал, как их понимать, он не разбирался в женщинах и не умел с ними разговаривать.

– Я вас смущаю. Извините. Я не хотела. Иногда я дразню людей. Это плохая привычка. Возможно, вы поможете мне от нее избавиться.

– Да ничего, дразните, – сказал он, – Я… слегка растерялся. Видите ли, я только крыши крою.

– Днями напролет?

– Что-то вроде этого.

– А как же развлечения? Отдых? Что для разнообразия? Надо ведь и перерыв делать.

Он указал подбородком на собаку.

– Она у меня как раз для этого.

– Гм, понимаю.

Джина склонилась к Тесс и потрепала собаку там, где ей нравилось больше всего, – за ушами. Если бы ретривер мог урчать, то он бы точно сейчас заурчал. Джина, похоже, пришла к какому-то решению, потому что подняла глаза. Лицо ее было задумчивым.

– Может, придете ко мне чего-нибудь выпить? Как я и сказала, здесь я никого не знаю, а вы явно человек безопасный. Я тоже безопасная, и у вас красивая собака… Ну как, согласны?

– Я вообще не пью.

Она вскинула брови.

– Вы что же, никаких жидкостей не принимаете? Так не бывает.

Гордон невольно улыбнулся, но промолчал.

– Я хотела предложить вам лимонад. Я тоже не пью. Мой отец… Он много пил, поэтому я держусь от алкоголя подальше. Это отличало меня в школе… в хорошем смысле. Мне всегда нравилось отличаться от других.

Она поднялась и отряхнула брюки. Тесс тоже вскочила и замахала хвостом. Было ясно, что собака приняла приглашение Джины Диккенс. Гордону ничего не оставалось, кроме как согласиться.

И все же он колебался. Он предпочитал держаться подальше от женщин, но ведь Джина ничего такого не предлагала. К тому же она действительно казалась безопасной. Взгляд у нее был искренний и дружелюбный.

– В Суэе есть отель, – вспомнил Гордон.

Джина изумленно взглянула на него, и Гордон понял, как прозвучали его слова.

– Я хотел сказать, что к Суэю отсюда ближе всего, но в этой деревне нет паба, – пробормотал Гордон, чувствуя, как загорелись уши, – Все пользуются баром отеля. Если хотите, пойдем туда. Там и выпьем.

Выражение ее лица смягчилось.

– Вы и в самом деле чудесный человек.

– Я так не думаю.

– А я в этом уверена.

Они отправились в путь. Тесс бежала впереди, и потом произошло чудо, которое Гордон не скоро забудет: собака остановилась у края леса, там, где тропа спускалась с холма в сторону болота. Тесс явно ждала, когда на нее наденут поводок. Такое с ней случилось впервые. Гордон был не из тех людей, что ищут знаков судьбы, однако поведение Тесс явилось для него еще одним указанием на то, что он должен сделать.

Они подошли к собаке, Гордон надел на нее поводок и подал его Джине.

– Что вы имели в виду, когда сказали, что вы не родственница?

Джина недоуменно свела брови.

– Назвав мне свое имя, вы сказали, что вы не родственница.

И снова это изумленное выражение. В нем была мягкость и что-то еще, и Гордону захотелось понять, что именно.

– Чарльз Диккенс, – сказала она, – Писатель. Я ему не родственница.

– О, – сказал он, – Я не… Я мало читаю.

– В самом деле? – сп

осила Джина, и они стали спускаться с холма. Она взяла его под руку, а Тесс вела их за собой, – Думаю, нам нужно с этим что-то делать.

Июль

Глава 1

Мередит Пауэлл проснулась, увидела на своем электронном будильнике дату и в несколько секунд уяснила для себя четыре вещи: во-первых, сегодня ей исполнилось двадцать шесть, во-вторых, у нее выходной; в-третьих, в этот день ее мать захотела побаловать внучку и пригласила ее с собой в увлекательное путешествие; стало быть, в-четвертых, Мередит представилась прекрасная возможность извиниться перед старинной подругой за ссору, которая развела их почти на год. Последнее решение пришло ей на ум, потому что Мередит родилась в один день со своей лучшей подругой. С шестилетнего возраста они были неразлейвода с Джемаймой Хастингс, а с восьми лет всегда вместе праздновали свой день рождения. Мередит знала, что если не наладит отношения с Джемаймой сегодня, то не сделает этого никогда, а значит, столь дорогая для нее традиция будет уничтожена. Этого она не желала. Не так-то легко обрести настоящих друзей.

Над тем, как она станет извиняться, Мередит долго не думала. Осмыслила все, стоя под душем. Надо испечь торт. Она испечет его сама, отвезет в Рингвуд и преподнесет Джемайме вместе с извинениями и признанием своей вины. О сожителе Джемаймы, явившемся причиной их ссоры, упоминать не будет. Мередит уже понимала, что это бессмысленно. Надо смириться с тем фактом, что у Джемаймы романтичный взгляд на мужчин, в то время как она, Мередит, по своему горькому опыту знала, что мужчины – животные в человечьем обличье. Женщины им нужны для секса, рождения детей и ведения домашнего хозяйства. Если бы они не притворялись, а прямо говорили, чего хотят на самом деле, то женщины, вступающие с ними в отношения, делали бы, по крайней мере, сознательный выбор, а не верили бы в то, что «он влюблен».

Мередит напрочь отвергала идею любви. Она все это уже проходила, и вот вам результат – Кэмми Пауэлл. Сейчас ей пять лет, для бабушки она свет в окошке, но отца у девочки нет и, скорее всего, не будет.

Кэмми в этот момент ломилась в дверь ванной и кричала:

– Мама! Мама-а-а-а-а-а-а! Бабушка говорит, что сегодня мы пойдем смотреть выдр, а потом будем есть фруктовое мороженое и гамбургеры. Пойдешь с нами? Там ведь и совы будут. Бабушка говорит, что когда-нибудь мы пойдем в больницу к ежам[5 - В Англии ежей, оставшихся в живых после наезда автомобиля, выхаживают в специальной клинике, которая носит имя ежихи Ухти-Тухти, героини сказки Беатрис Поттер.], только она считает, что я еще должна подрасти, потому что туда ходят поздно вечером. Она думает, что я буду по тебе скучать, но ты ведь пойдешь, да? Ты ведь сможешь, мамочка? Мама-а-а-а-а-а-а!

Мередит засмеялась. Каждое утро, едва проснувшись, Кэмми начинала свой монолог, не прекращавшийся до тех пор, пока она не засыпала.

– Ты уже позавтракала, детка? – спросила Мередит, обтираясь полотенцем.

– Ой, забыла, – сказала Кэмми.

Мередит услышала шорох: это ее дочка шаркала по полу тапками.

– Бабушка говорит, что у них есть детишки. Маленькие выдры. Она говорит, что, когда их мамы умирают или когда их съедают, детишкам нужно, чтобы за ними кто-то ухаживал, и это делают в парке. В парке выдр. А кто ест выдр, мама?

– Не знаю, Кэм.

– Кто-то должен это делать. Все поедают всех. Или почти всех. Мама! Мама-а-а-а-а-а-а!

Мередит надела халат и отворила дверь. Дочь была точной копией Мередит в том же возрасте. Для своих пяти лет она была слишком высокой и худенькой, как и Мередит двадцать лет назад. Какое счастье, что Кэмми ничуть не похожа на своего никчемного папашу! Тот поклялся, что если Мередит будет такой упрямой и сохранит беременность, то никогда больше его не увидит, потому что, «черт подери, у меня есть жена. Забыла, что ли, идиотка? И двое детей. И ты отлично это знала, Мередит».

– Обними меня, Кэм, – попросила Мередит, – И подожди меня в кухне. Я буду печь торт. Хочешь помочь?

– Бабушка готовит завтрак.

– В кухне хватит места еще на двух поварих.

Так и оказалось. Пока мать Мередит стояла у плиты и жарила яичницу с беконом, Мередит принялась за торт. Делать это было нетрудно, поскольку она воспользовалась готовой смесью, и мать осудила ее за это, наблюдая, как Мередит высыпает содержимое пачки в миску.

– Это для Джемаймы, – сказала ей Мередит.

– Не видала она твоих тортов, – проворчала Джанет Пауэлл.

Мать, конечно, была права, но тут уж ничего не поделаешь. Главное ведь – доброе намерение, а не торт. Кроме того, даже с помощью ингредиентов, ниспосланных кулинарной феей, торт Мередит никогда не сравнится с тем чудом, какое Джемайма творит из муки, яиц и прочих продуктов. Так к чему стараться? В конце концов, это ведь не соревнование. Это дружба, которую нужно спасать.

К тому времени, как Мередит закончила возиться с тортом, бабушка с внучкой уже пустились в свое путешествие с выдрами, а дед ушел на работу. Мередит сделала шоколадный торт с шоколадной глазурью. Изделие получило

ь чуть кособоким, и серединка немного провалилась, ну а глазурь-то на что? С ее помощью можно спрятать все огрехи.

В кухне стало очень жарко, и Мередит решила перед поездкой в Рингвуд еще раз принять душ. Затем, как и всегда, обрядилась в просторное длинное платье, скрывавшее ее худобу, отнесла шоколадный торт в машину и осторожно поставила его на пассажирское сиденье.

«Боже, как жарко, – подумала Мередит, – Еще и десяти нет, а солнце палит вовсю». Ей могло бы показаться, что дело не в погоде, а просто она перегрелась у духовки, однако это явно был не тот случай. Мередит опустила окна в автомобиле, уселась на раскаленное сиденье и тронулась в путь. Надо как можно скорее вынуть торт из машины, а не то от ее подарка на сиденье останется шоколадная лужа.

Путешествие в Рингвуд было недолгим, один стремительный бросок по трассе А-31. Ветер дул в окна, магнитофон был включен на полную громкость. Голос повторял снова и снова: «Я существую, и я могу, я существую, и я могу», и Мередит сосредоточилась на этой мантре. Она не слишком верила, что заклинание сработает, но для выстраивания своей карьеры была готова на все.

Вереница автомобилей перед въездом в Рингвуд напомнила ей, что сегодня рыночный день. В центре города будет пробка: покупатели двинутся к площади, на которой каждую неделю в тени церкви Святого Петра и Павла, построенной в неонорманнском стиле, выставляются красочные прилавки. Кроме покупателей здесь будут и туристы, ведь в это время года Нью-Форест кишит ими. Кто-то передвигается в трейлере, кто-то пешком, кто-то на велосипеде, много фотографов-любителей и прочих энтузиастов времяпрепровождения на открытом воздухе.

Мередит бросила взгляд на шоколадный торт. Надо было поставить его на пол, а не на сиденье. Солнце светило на него немилосердно, значит, глазури не поздоровится.

Мередит вынуждена была признать, что мать оказалась права: о чем она думала, когда решила испечь торт Джемайме? Ну, сейчас уже поздно что-то менять. Возможно, они вместе посмеются над этим, когда она доедет и принесет торт в магазин Джемаймы. Магазин «Королевские кексы» находился на Хайтаун-роуд. Мередит сама нашла здесь подруге свободное помещение.

Улица Хайтаун-роуд отличалась разнообразием строений, и магазину это шло на пользу. С одной стороны улицы стояли дома из красного кирпича террасной застройки, образующие приятную дугу из арочных крылечек, эркеров и мансардных окон с нарядными наличниками, напоминающими белопенное кружево. На этой же стороне улицы находилась старая гостиница «Рейлвей-отель», из стальных подоконных ящиков которой до самого тротуара свешивались яркие цветы. На противоположной стороне мастерские предлагали клиентам ремонт машин и продавали полноприводные автомобили. Рядом с прачечной разместился салон причесок. И когда Мередит заметила возле него помещение с пыльной вывеской «Аренда» в витрине, она тут же подумала о Джемайме – о ее кексах. Кексы Джемаймы успешно расходились в Суэе, в ее собственном доме, но бизнес требовал расширения. Мередит тогда сказала подруге: «Джем, это же здорово! Я смогу забегать к тебе в перерыв, и мы с тобой вместе будем обедать». К тому же, сказала Мередит, пришло время сделать скачок. Уж не собирается ли Джемайма всю жизнь торговать из собственной кухни? «Ты сможешь сделать это, Джем. Я в тебя верю». Мередит не стала уточнять, что верит в подругу только в отношении бизнеса. Что же касается личных вопросов, она совсем не верила в Джемайму.

Убеждать долго не пришлось, к тому же брат Джемаймы помог с деньгами, в чем Мередит ничуть не сомневалась. Но как только Джемайма подписала контракт, подруги рассорились. У них произошел горячий и глупый спор из-за того, что Джемайме постоянно требовался мужчина. «Ты готова любить всякого, кому понравишься, – заявила Мередит, осудив последнего дружка Джемаймы из долгой череды мужчин, приходивших в ее жизнь и уходивших из нее, – Послушай, Джем! Любой человек, у кого есть глаза и хоть немного мозгов, тотчас увидит, что с этим парнем что-то не так». Не лучший способ оценивать человека, за которого подруга собиралась замуж. По мнению Мередит, даже просто жить с ним было плохо, а уж выйти за него замуж – и подавно.

Джемайма расценила это как двойное оскорбление – ее и ее любимого человека. Поэтому Мередит так и не узнала, что вышло из трудов Джемаймы в «Королевских кексах».

Плоды этих трудов она, к сожалению, не увидела и сейчас. Когда Мередит припарковалась, взяла с сиденья торт (у него был такой вид, словно он вспотел от жары, и это не сулило ничего хорошего) и понесла свой дар к пекарне «Королевские кексы», она обнаружила, что двери заперты, на подоконниках лежит слой пыли, а внутри магазина царит запустение. Сквозь оконное стекло было видно, что стеклянный шкаф пуст, прилавок запылился, на старомодной этажерке ни готовой продукции, ни пекарских принадлежностей. Все указывало на то, что бизнес провалился. В чем дело? Сколько месяцев прошло с тех пор, как Джемайма открылась? Десять? Восемь? Шесть? Мередит не смогла всп

мнить, но увиденное ей определенно не понравилось. Она отказывалась верить в то, что бизнес Джемаймы так быстро потерпел крах. Дома у нее было более дюжины постоянных покупателей, и они наверняка должны были последовать за ней в Рингвуд. Что же случилось?

Мередит решила отыскать единственного человека, который сумеет ей все объяснить. У нее тотчас сложилась собственная теория на этот счет, но она хотела быть во всеоружии, когда встретится с Джемаймой.

Лекси Стринер она нашла на Хай-стрит, в салоне причесок Джин Майкл. Сначала Мередит заглянула к ней домой, и мать девушки, оторвавшись от своего занятия – она печатала длиннющий трактат о третьей заповеди счастья, – стала с утомительными подробностями распространяться о том, как тяжело для человека находиться среди нищих духом. Мередит проявила настойчивость, и тогда женщина сообщила, что Лекси моет волосы в салоне Джин Майкл. («Никакой Джин Майкл там нет! – воскликнула она с негодованием, – Это ложь, противная Богу».)

В салоне Джин Майкл Мередит пришлось ждать, когда Лекси закончит с клиенткой. Девушка энергично скребла скальп грузной дамы, явно перестаравшейся с приемом солнечных ванн. Неужели Лекси подумывает о карьере парикмахера? Вряд ли у нее что-нибудь получится: кто же в здравом уме пойдет к ней и доверит ей стричь или красить волосы, если у самой девушки голова всех цветов радуги – тут тебе и розовый, и золотой, и голубой цвет. К тому же подстрижена она так коротко, что невольно приходят мысли о вшах или о том, что волосы у нее выпали, не выдержав таких издевательств.

– Однажды она мне просто позвонила, – сказала Лекси, поступив наконец в полное распоряжение гостьи.

Это стоило Мередит бутылки кока-колы, но ради информации можно и потратиться.

– Я думала, хорошо работаю и со всем справляюсь, а она вдруг звонит и говорит, чтоб я утром не выходила. Я спросила, что я такое сделала, может, не понравилось, что я курила рядом с дверью, но она говорит, что… что дело не во мне. Тогда я подумала, может, это мама и отец с их библейскими россказнями, может, они ей мораль читали – вы ведь знаете, о чем моя мама пишет? Вдруг, думаю, она ей свой трактат подсунула под дворники. Джемайма говорит: «Нет, это не ты. И не они. Просто ситуация изменилась». Я спросила, что именно, но она мне не сказала. Мол, ей очень жаль, и больше ничего не объяснила.

– У нее что, не пошел бизнес? – спросила Мередит.

– Вряд ли. Люди всегда были, товар раскупался. Мне это все как-то дико показалось… ну, что она закрылась. Через неделю или позже, точно не помню, я ей позвонила на мобильник, но там была только голосовая почта. Я оставила сообщение. Два раза точно звонила. Но она мне вообще не ответила, и когда я позвонила еще раз, телефон был… Да ничего не было. Она словно исчезла.

– А домой ты ей не звонила?

Лекси покачала головой и потерла на руке заживающий шрам. Она резала себе вены. Мередит знала об этом, потому что какое-то время работала у тетушки Лекси – та была владелицей фирмы, занимавшейся графическим дизайном, – но потом ушла, решив заняться дизайном интерьеров. Мередит восхищалась тетушкой Лекси, которая беспокоилась о племяннице, часто говорила о ней и все думала, как бы спасти девушку от полусумасшедших родителей хотя бы на несколько часов в день. Мередит посоветовала Джемайме взять Лекси в ее новый магазин. Тем самым она хотела помочь им обеим.

Сейчас стало ясно, что все пошло не так.

– Значит, ты не говорила с… ну, с ним? Она не сказала, что происходит у них дома? Ты ей туда не звонила?

Лекси покачала головой.

– Я подумала, что я ей не нужна, – ответила девушка, – Никому я не нужна.

Что ж, придется ехать к Джемайме домой. Больше ничего не остается. Мередит это не нравилось, ведь тем самым она давала Джемайме преимущество над собой в будущем разговоре. Однако если уж решила наладить отношения с подругой, придется пойти на все.

Джемайма жила со своим любовником между Суэем и Маунт-Плезантом. Им с Гордоном Джосси каким-то образом удалось получить общинные права, так что у них имелся участок. Земли было не так уж и много, тем не менее двенадцать акров – это лучше, чем ничего. Здесь имелись также старый саманный дом, амбар, сарай. На части земли были устроены старинные загоны для пони, на тот случай если зимой животным придется трудно. Остальная земля превратилась в пустырь и поросла вереском, за ней начинался лес, но он уже не был частью их собственности.

Строения на участке стояли в окружении красивых каштанов. Когда-то давно деревья были обрезаны, чтобы новые ветви росли высоко над старыми срезами. Таким путем удалось спасти молодые деревца от зубов голодных животных. Каштаны выросли высокими и могучими. Летом они понижали температуру возле дома и наполняли воздух пьянящим ароматом.

Мередит миновала высокую изгородь из боярышника и выкатилась на покрытую галькой подъездную дорожку. Дорожка проходила между домом и западным выгоном. Возле дома, под одним из каштанов, стояли ржавый железный стол, четыре стула и столик н

колесах. Папоротник в горшках, свечи на столе, яркие подушки на стульях и три резных подсвечника создавали живописную летнюю обеденную зону – ну чем не картинка из журнала! На Джемайму это совершенно не похоже. Неужели ее подруга так изменилась за те месяцы, что они не видели друг друга?

Мередит остановилась неподалеку от дома, сразу за вторым признаком изменений. Это был «мини купер» последней модели, блестящий, ярко-красный, с белой полосой. Верх машины был опущен. Увидев этот автомобиль, Мередит заерзала на сиденье. Сама-то она приехала на старом «поло», не разваливающемся только благодаря армированному скотчу и молитвам, с сиденьем, на которое успел просочиться растопленный шоколад.

«Такой торт уже стыдно дарить, – подумала Мередит, – Надо было послушаться матери». Впрочем, она и раньше ее не слушала. Эта мысль с новой силой напомнила ей о Джемайме. Каждый раз, когда Мередит жаловалась подруге на мать, та говорила: «Радуйся, что она у тебя есть». Сердце Мередит болезненно сжалось, она взяла торт, набралась храбрости и пошла к дому, но не с парадней двери – она и раньше ею не пользовалась, – а со стороны черного входа. Через пристройку, в которой мыли посуду и стирали белье, вышла на открытую площадку, где находились амбар, сарай и восточный выгон.

На ее стук никто не ответил. Не откликнулись и на призыв:

– Джем! Эй! Привет! Именинница, где ты?

Мередит уже хотела войти внутрь – в этих местах никому и в голову не приходит запирать дом на замок – и оставить торт вместе с запиской, но вдруг услышала:

– Привет. Чем могу помочь? Я здесь.

Это была не Джемайма. Мередит поняла это, еще не обернувшись, по голосу. А когда повернулась, увидела, как из амбара выходит молодая блондинка, помахивая соломенной шляпой, которую она, подойдя ближе, надела на голову.

– Прошу прощения. Мне пришлось пройти мимо лошадей. Странная вещь: по какой-то причине эта шляпа их пугает, поэтому я снимаю ее, когда прохожу мимо выгона.

Вероятно, они, то есть Гордон и Джемайма, ее наняли. Общинные права давали им возможность держать диких пони. Землевладельцы должны были ухаживать за ними, если животные по какой-то причине не могли свободно пастись в Нью-Форесте. Гордон работает, и Джемайма тоже не сидит без дела, так что для присмотра за пони нужен человек. Правда… эта женщина не похожа на человека, ухаживающего за животными. Пусть на ней и голубые джинсы, но дизайнерского покроя, красиво подчеркивающие округлости. Пусть у нее на ногах и сапоги, но очень стильные, из дорогой кожи, – такие сапоги в грязь не наденешь. Пусть на ней и рабочая рубашка, но засученные рукава обнажают загорелые руки, а поднятый воротник красиво обрамляет лицо. Казалось, она только играет в фермершу.

– Привет, – сказала Мередит, внезапно почувствовав себя неуклюжей и некрасивой.

С этой женщиной они были одного роста, но на этом сходство и заканчивалось. У Мередит не было ничего общего с нимфой, изображающей сельскую жительницу из Хэмпшира. В своем просторном платье она была как жираф в попоне.

– Извините, я загородила вам дорогу, – Мередит кивнула в направлении своего автомобиля.

– Ничего страшного, – ответила женщина, – Я никуда не еду.

– Вот как?

Мередит не приходило в голову, что Джемайма и Гордон могли переехать, но, по всей видимости, именно это и случилось.

– Значит, Гордон и Джемайма здесь больше не живут?

– Гордон, разумеется, живет, – сказала незнакомка, – Но кто такая Джемайма?

Чтобы разобраться в том, что случилось с Джоном Дрессером, нужно начать с канала. В девятнадцатом веке Британия перевозила товары из одного региона страны в другой по специально прорытым каналам Мидлендса. Тот канал, что нас интересует, рассекает город, деля его на социально-экономические зоны. Три четверти мили канала проходят вдоль северной оконечности района Гэллоуз. В Великобритании к каналам обычно ведет служебная тропа, по ней двигаются пешеходы и ездят велосипедисты, а на берегу стоят различные строения.

Возможно, в воображении читателя возникнут романтические образы, навеянные словами «канал» или «жизнь у канала», но нет ничего романтического в канале Мидлендса, проложенном к северу от района Гэллоуз. Это грязная водная полоса, которой гнушаются утки, лебеди и любые другие водные обитатели. Здесь нет камыша, нет ив, нет кувшинок и лилий, вдоль пешеходной тропы не растет никакой травы, а близ берега качается на воде только мусор. От воды несет зловонием, и виной тому, скорее всего, прохудившиеся канализационные трубы.

Жители Гэллоуз давно использовали канал как свалку: они бросали в него предметы, которые оказалось не под силу утащить сборщикам мусора. Ровно в половине десятого утра туда пришли Майкл Спарго, Регги Арнольд и Йен Баркер, они увидели в воде магазинную тележку и воспользовались ею как мишенью: начали метать в нее камни, бутылки и кирпичи, валявшиеся на тропе. Идея пойти на канал принадлежала Регги, и поначалу Йен ее отверг, обвинив других мальчиков в том, что они хотят пойти туда «подрочить друг др

гу или сделать это, как собаки», – вероятно, такие предположения навеяны тем, чему Йен был свидетелем в спальне, когда вынужденно делил комнату с матерью. Если верить Регги, Йен ударил Майкла в правый глаз. (Нервы на щеке Майкла Спарго повреждены: во время родов его тащили щипцами. Правый глаз опущен и мигает несогласованно с левым.) Но Регги «наставил Йена на ум», и мальчики занялись другими делами.

Поскольку сады с задней стороны домов, стоящих вдоль тропы, отделены друг от друга всего лишь деревянными заборами, мальчикам легко было проникнуть туда в тех местах, где имелись проемы. Предметов для швыряния в тележку больше не осталось, и ребята пошли вперед, прикидывая, какую бы еще учинить пакость. Возле одного дома сняли с веревки выстиранное белье и забросили его в канал; рядом с другим домом увидели газонокосилку («Да все равно она была ржавая», – объясняет Майкл) и поступили с ней таким же образом.

Возможно, главную идею им подала детская коляска. Она стояла рядом с задней дверью еще одного дома. В отличие от газонокосилки коляска была не просто новой, к ней еще и был привязан голубой воздушный шар. На шаре виднелась надпись «Это мальчик!», и они поняли, что речь идет о новорожденном ребенке.

Добраться до коляски было не так-то просто, потому что забор находился в относительно хорошем состоянии. Но желание завладеть вожделенным предметом оказалось совершенно непреодолимым для двух мальчиков (по словам Майкла, это были Йен и Регги, по словам Регги – Йен и Майкл, ну а Йен, соответственно, обвинил Регги и Майкла), и они перелезли через забор, украли коляску и перекинули ее на тропу. Мальчишки катали в ней друг друга на протяжении примерно ста ярдов, потом устали, и дело кончилось тем, что коляска тоже очутилась в канале.

Майкл Спарго уверяет, что Йен Баркер будто бы сказал: «Плохо, чтовнейне было ребенка. Какой бы классный раздался плеск!» При допросе Йен Баркер это отрицает, а когда об этом спрашивают Регги Арнольда, он впадает в истерику и кричит: «Там не было ребенка! Мама, не было там никакого ребенка!»

По словам Майкла, Йен продолжал твердить о том, что «клево было бы раздобыть где-нибудь ребенка». Тогда они могли бы «принести его на мост, тот, что над Уэст-Таун-роуд, бросить его оттуда головой вниз и посмотреть, как она треснет и из нее вылетят мозги и кровь. Вот что он сказал», – таковы показания Майкла. Видимо понимая, куда его заведет полицейский допрос, Майкл добавляет, что категорически возражал против этого предложения. В конце концов мальчикам надоело играть возле канала, и Йен Баркер предложил «слинять отсюда» и пойти в «Барьеры».

Следует заметить, что никто из мальчиков не отрицает факта своего присутствия в «Барьерах» в тот день, хотя каждый из них не раз поменял показания, когда их стали допрашивать, что они там делали.

Торговый комплекс «Уэст-Таун-роуд аркейд» уже довольно давно известен в народе как «Барьеры», и большинство людей даже не подозревают об официальном названии пассажа. Еще на заре своей коммерческой жизни он обрел это имя, аккуратно вписавшись между мрачным миром Гэллоуза и упорядоченными рядами сдвоенных и отдельных семейных домов, заселенных представителями среднего класса. Эти дома объединяются в жилые массивы Виндзор, Маунтбаттен и Лион.

Хотя в «Барьерах» имеются четыре входа, используются главным образом два: через один входят обитатели Гэллоуза, через другой – жители Виндзора. Магазины там соответствующие, рассчитанные на свою клиентуру. При входе со стороны Гэллоуза вы обнаруживаете букмекерскую контору «Уильям Хилл», два винных магазина, табачную лавку, магазин «Все за фунт» и несколько заведений, торгующих едой навынос: рыбой с картофелем фри, картошкой в мундире и пиццей. При входе со стороны Виндзора вас ждут фирменные магазины «Маркс энд Спенсер», «Бутс», «Рассел энд Бромли», «Аксессуары», «Райман» и небольшие магазинчики, предлагающие дамское белье, шоколад, чай, одежду. Никто, разумеется, не остановит вошедшего сюда человека, он волен ходить везде, где ему нравится, но намек ясен: если ты беден, если живешь на пособие, если принадлежишь к рабочему классу, то, скорее всего, потратишь свои деньги на еду, насыщенную холестерином, на табак, алкоголь или азартные игры.

Все трое мальчиков подтверждают, что, войдя в «Барьеры», они отправились в магазин видеотоваров в центре пассажа. Денег у них не было, но это не помешало им «поездить» на джипе в видеоигре «Поедем в джунгли» и «поуправлять» дайверской яхтой в «Охоте на акул». Следует отметить, что видеоигры рассчитаны на одновременное участие всего двух игроков. Так получилось, что в этой воображаемой игре участвовали Майкл и Регги, а Йен оказался лишним. Он уверяет, что не был этим о бижен, и все мальчики заявляют, что отсутствие денег их ничуть не беспокоило, ведь ничто не мешало им мечтать о том дне, когда их жизнь изменится и они смогут удовлетворять свою патологическую склонность к агрессии, выплескивая энергию в напряженных ситуациях, создаваемых видеоиграми, которые станут для ни

доступными. (Я не хочу сказать, что видеоигры могут заменить и заменяют детям родителей, но в качестве выхода энергии для мальчиков с ограниченными средствами и еще более низким пониманием своей индивидуальной дисфункции они могут оказаться полезными.)

К сожалению, время нахождения мальчиков в магазине быстро закончилось: охранник заметил их и выгнал из помещения. Занятия в школе шли полным ходом (согласно записям с камер видеонаблюдения, этот инцидент произошел в половине одиннадцатого). Охранник пригрозил им, что позвонит в полицию или школьному надзирателю, коль скоро снова заметит их в магазине. На допросе в полиции он сообщил, что «больше не видел у себя малолетних паршивцев», но это скорее похоже на попытку снять с себя ответственность, чем на правду. Если бы он выполнил свою угрозу, мальчики никогда не встретили бы маленького Джона Дрессера.

Джону Дрессеру (Джонни, как называли его в таблоидах) исполнилось два года пять месяцев. Он был единственным ребенком Алана и Донны Дрессер. По рабочим дням за ним присматривала его пятидесятивосьмилетняя бабушка. Ходил он уже хорошо, но, как и многие дети этого возраста, говорил плохо. Его словарный запас ограничивался словами «мама», «папа» и «Лолли» (последнее слово относилось к их собаке). Своего имени он выговорить пока не мог.

В тот день бабушка поехала в Ливерпуль к врачу – посоветоваться по поводу ухудшения зрения. Сама она не могла вести машину, и за руль сел ее муж. Присмотреть за ребенком оказалось некому. В подобных редких случаях родители по очереди брали на работе отгул, поскольку им обоим было нелегко договориться об этом с начальством (Донна Дрессер преподавала химию в школе, а ее муж работал юристом в фирме по продаже недвижимости). По общим отзывам, они были отличными родителями, и Джон был их долгожданным ребенком. Донна Дрессер никак не могла забеременеть, а когда это наконец произошло, она отнеслась к своей беременности очень серьезно и сделала все, чтобы родить здорового ребенка. И хотя ее упрекали за то, что, будучи работающей матерью, она именно в тот день позволила мужу приглядывать за Джоном, несомненно, она любила своего сына.

В тот злополучный день Алан Дрессер взял малыша с собой в «Барьеры». Он посадил его в коляску и прошел с ним полмили от дома до пассажа. Дрессеры жили в микрорайоне Маунтбаттен, самом дорогом из трех и самом удаленном от «Барьеров». Перед рождением ребенка они приобрели отдельный дом с тремя спальнями и ко дню исчезновения Джона все еще занимались обновлением одной из двух ванных комнат. Алан Дрессер объяснил полиции, что в «Барьеры» пошел по просьбе жены – купить краску в магазине Стэнли Уоллингфорда, находившемся неподалеку от выхода в Гэллоуз, почти в самом конце пассажа. Алан сказал также, что хотел «сам подышать воздухом и выгулять мальчика» – разумное намерение, тем более что прогулке предшествовали тринадцать дней плохой погоды.

Находясь в магазине Стэнли Уоллингфорда, Алан Дрессер пообещал Джону поход в «Макдоналдс». Видимо, отец пытался хоть немного успокоить ребенка, и этот факт позднее подтвердил в полиции продавец, показавший, что Джон вел себя беспокойно и крутился в коляске, пока отец выбирал нужную краску и делал другие покупки для ремонта ванной. К тому моменту, как Дрессер повез сына в «Макдоналдс», Джон раскапризничался, он был голоден, да и Дрессер начал раздражаться. Роль родителя давалась ему с трудом, и он «готов был дать шлепка» ребенку, плохо ведущему себя на людях. Нашлись свидетели, которые подтвердили, что возле «Макдоналдса» Дрессер и в самом деле крепко приложил ребенка по попе, и это обстоятельство вызвало задержку в расследовании, хотя, даже если бы ребенка стали искать немедля, вряд ли бы это что-то изменило.

Йен Баркер сказал, что не обиделся, когда его исключили из воображаемой видеоигры, однако Майкл Спарго предположил, что это и заставило Йена «слить» его и Рега охраннику, каковое обвинение Йен с жаром отрицал. Так или иначе, они попали в поле зрения охранника, зато в магазине «Все за фунт» им удалось остаться незамеченными.

Этот магазин обычно набит товарами самого широкого ассортимента – от одежды до чая. Проходы там узкие, полки высокие, контейнеры заполнены носками, шарфами, перчатками и трусами. Здесь торгуют вышедшими из моды, нераспроданными, дефектными изделиями и китайской низкопробной продукцией, и невозможно понять, как осуществляется контроль за всем этим, хотя владелец, похоже, усовершенствовал внутреннюю систему учета товаров.

Майкл, Йен и Регги вошли в магазин с намерением украсть, видимо стремясь найти выход неудовольствию, которое они испытали, когда их прогнали из видеомагазина. Хотя здесь имелось две видеокамеры, в тот день они не функционировали, как, впрочем, и все последние два года. Местным ребятам это было прекрасно известно, а потому они частенько совершали набеги на магазин «Все за фунт». Йен Баркер был в числе регулярных посетителей этого магазина, и владелец сразу его назвал, хотя фамилия Йена была ему неизвестна.

В магазине мальчикам удалось стянуть щетку для волос, пакет с рождественскими украшениями и коробку фломастеров, но легкость, с какой они все это проделали, не насытила их потребности в антисоциальном поведении, им не хватило адреналина, поэтому, покинув магазин, они отправились к киоску с фастфудом, стоявшему в центре торговых рядов. Владелец, пятидесятисемилетний сикх Уоллас Гапта, хорошо знал Регги Арнольда. Через два дня после происшествия мистера Гапту допрашивали в полиции, и он сказал, что сразу отнесся к ребятам с подозрением и приказал им уйти подальше, припугнув охраной, за это они обозвали его паки[6 - Презрительное прозвище выходцев с Индийского полуострова.], онанистом, гомосеком, ублюдком и полотенцеголовым. Поскольку мальчишки не отошли от киоска так быстро, как ему хотелось, мистер Гапта достал из-под прилавка пульверизатор с хлоркой – единственное оружие, с помощью которого он мог защитить себя и прогнать эту стаю. В ответ на это мальчишки расхохотались, как с явной гордостью сказал Йен Баркер, и стащили у владельца киоска пять пакетов с чипсами (один из упомянутых пакетов позднее был найден на строительной площадке Доукинса), и тогда мистер Гапта решился осуществить свою угрозу. Он брызнул на них из пульверизатора и попал Йену Баркеру в щеку и в глаз, Регги Арнольду обрызгал брюки, а Майклу Спарго – брюки и анорак.

Майкл и Регги тотчас сообразили, что школьным брюкам пришел конец, но их реакция на атаку мистера Гапты была не такой яростной, как у Йена. «Он хотел посчитаться с этим паки, – сказал Регги Арнольд во время допроса. – Он совсем спятил. Хотел расколотить киоск, но я его остановил». Впрочем, это заявление не подтверждено фактами.

Вероятно, Йену было больно, и, поскольку никто ему не помог (вряд ли мальчики стали искать туалет, чтобы смыть хлорку с лица Йена), он набросился на Регги и Майкла с упреками.

Чтобы как-то смягчить гнев Йена и избежать выволочки, Регги указал на магазин «Джонс-Карвер петс», в витрине которого на возвышении, накрытом ковром, играли три персидских котенка. Когда полицейские спросили, чем привлекли его эти котята, Регги замялся, но позднее обвинил Йена в том, что тот хотел стянуть одного котенка, «так, смеха ради». Во время допроса Йен это отрицал, но Майкл Спарго вроде бы слышал, как Йен предложил отрезать котенку хвост или «прибить его гвоздями к доске, как Иисуса, он думал, что это будет клево, вот что он сказал». Само собой, теперь уже трудно узнать, кто что и в какой момент предложил, потому что, едва мальчики заговорили о Джоне Дрессере, слова их стали звучать все менее искренне.

Достоверно полиция выяснила следующее: до упомянутых котят добраться было трудно, так как из-за своей ценности они сидели в клетке. Перед клеткой стояла четырехлетняя Тенилл Купер. Она смотрела на котят, а ее мать покупала собачью еду в шести ярдах от девочки. Регги и Майкла допрашивали по отдельности, в присутствии родителей и социального работника, и оба мальчика показали, что Йен Баркер схватил маленькую Тенилл за руку с явным намерением увести ребенка: «Это ведь лучше, чем кошка». Но мать ребенка, Адриенна, остановила мальчишек и очень сердито стала задавать им вопросы, желая узнать, почему они не в школе, после чего пригрозила им не только охранником, но и школьным надзирателем и полицией. Позднее она их всех узнала и уверенно выбрала всех троих из шестидесяти фотографий, показанных ей в полиции.

Следует заметить, что, если бы Адриенна Купер сразу обратилась к охраннику, Джон Дрессер никогда не привлек бы к себе внимание мальчишек. Но ее промашка – если только это можно назвать промашкой, ведь Адриенна вряд ли могла представить, какие ужасные события за этим последуют, – была пустяком по сравнению с равнодушием тех свидетелей, которые после нее видели плачущего Джона Дрессера в компании трех мальчиков, но не предупредили полицию и не отобрали ребенка.

Глава 2

– Вы, должно быть, хотите узнать, что случилось с инспектором Линли? – спросил Хильер.

Изабелла Ардери не сразу ответила на вопрос. Она находилась в офисе Хильерав Нью-Скотленд-Ярде, окна которого выходили на крыши Вестминстера и других великолепнейших зданий страны. Сэр Дэвид Хильер стоял за огромным рабочим столом, бодрый и свежий, замечательно крепкий для своего возраста. Изабелла решила, что ему лет шестьдесят пять.

По его настоянию она села, подумав, что это мудро с его стороны. Видимо, Хильер не желал, чтобы Изабелла почувствовала свое превосходство. С физической точки зрения, разумеется. В любом другом отношении она вряд ли имела преимущество перед помощником комиссара столичной полиции. Изабелла была выше его на добрых три дюйма – если бы надела каблуки, была бы еще выше, – но на этом ее превосходство и заканчивалось.

– Вы имеете в виду жену инспектора Линли? – спросила она, – Да. Я знаю, что с ней случилось. Полагаю, в полиции все это знают. Как он? Где он?

– Все еще в Корнуолле, насколько мне известно. Но вся наша команда хочет, чтобы он вернулся, и вы это почувств

ете. Хейверс, Нката, Хейл… Даже Джон Стюарт. Все, от инспекторов до делопроизводителей. Не сомневаюсь, что и охранники тоже. Он у нас популярная фигура.

– Знаю. Я с ним встречалась. Он настоящий джентльмен. Это слово очень точно его определяет.

Хильер посмотрел на Ардери с выражением, которое ей не слишком понравилось, – вероятно, прикидывал, где и как она познакомилась с инспектором Томасом Линли. Изабелла хотела было прояснить ситуацию, но отказалась от этой идеи. Ну да ладно, пусть думает что угодно. Ей удалось получить вожделенную работу, и теперь надо доказать, что она достойна стать настоящим суперинтендантом, а не человеком, временно исполняющим эти обязанности.

– Все они настоящие профессионалы. Они вас не подведут, – сказал Хильер, – Однако среди них есть истинно преданные люди. Некоторые вещи быстро не умирают.

«А некоторые не умирают вообще», – подумала Изабелла. Интересно, сядет Хильер или эта беседа так и пройдет в духе «учитель и трудный ученик»? Может, она допустила профессиональный промах, согласившись сесть? Но что ей оставалось, когда он недвусмысленным жестом указал на один из двух стульев, стоявших перед его столом?

– …не создаст вам проблемы. Хороший человек, – говорил тем временем Хильер, – Но Джон Стюарт – другое дело. Ему до сих пор хочется стать суперинтендантом, и он плохо воспринял то, что в конце испытательного срока эта должность ему не досталась.

Изабелла встряхнулась. Упоминание имени инспектора Джона Стюарта подсказало ей, что Хильер говорит о других людях, исполнявших обязанности детектива-суперинтенданта. Он рассказывал об офицерах ее будущего отдела. Вспоминать о тех, кто, подобно Изабелле, проходил пробу (по-другому и не выразишься) в столичной полиции, явившись из провинции, было бессмысленно, поскольку она уже вряд ли встретится с ними в покрытых линолеумом бесконечных коридорах корпусов «Тауэр» и «Виктория». А вот инспектор Джон Стюарт войдет в ее команду. Перышки ему придется пригладить. Изабелла была в этом не сильна, но она сделает все, что сможет.

– Понимаю, – сказала она Хильеру, – Постараюсь обращаться с ним осторожно. Да и со всеми остальными – тоже.

– Очень хорошо. Как вы устроились? Как мальчики? Они ведь у вас близнецы?

Изабелла слегка улыбнулась, как и всякий другой на ее месте, когда речь заходит о его «детях». Она старалась думать о них именно так, в кавычках. Кавычки держали детей на расстоянии от ее эмоций.

– Мы с их отцом решили, что, пока я прохожу здесь испытательный срок, детям лучше пожить у него. Боб живет неподалеку от Мейдстона, у него отличный дом в сельской местности. Сейчас летние каникулы, так что самым разумным было оставить их на какое-то время у отца.

– Для вас это, наверное, нелегко, – заметил Хильер, – Вы будете по ним скучать.

– Я буду занята, – ответила Изабелла, – Вы ведь знаете, что такое восьмилетние мальчишки? За ними нужен глаз да глаз. Боб и его жена всегда дома, так что они за ними приглядят. Им это легче, чем мне. Надеюсь, все будет хорошо.

В ее рассказе ситуация выглядела идеальной: она не покладая рук трудится в Лондоне, а Боб и Сандра в деревне дышат свежим воздухом, приглядывают за мальчиками, поят детей холодным коровьим молоком, кормят домашними пирогами с курицей и прочей полезной натуральной пищей. По правде сказать, это было недалеко от истины. Боб обожал своих сыновей, да и Сандра оказалась неплохой женщиной, хотя, по мнению Изабеллы, по-учительски немного занудной. У нее было двое своих детей, но это не значило, что в доме и в сердце Сандры не осталось места для мальчиков Изабеллы. Ибо дети Изабеллы были и детьми Боба, а он всегда был хорошим отцом. Роберт Ардери задавал правильные вопросы в нужное время, а если угрожал, то делал это так, будто мысль об угрозе посетила его только сейчас.

Похоже, Хильер читал ее мысли или, по крайней мере, пытался, но Изабелла знала, что ее не так-то просто разглядеть за той ролью, которую она играла. Она научилась выглядеть сдержанной, спокойной и компетентной, и этот фасад на протяжении многих лет так хорошо ее прикрывал, что сделался ее второй натурой. Изабелла носила свою профессиональную маску, как забрало. В мире, где доминируют мужчины, без этого не обойтись.

– Да-а, – задумчиво протянул Хильер, – Вы, конечно, правы. Хорошо, что у вас с бывшим мужем сохранились цивилизованные отношения. Это делает вам честь. Вряд ли это легко.

– Мы долгие годы старались сохранять дружеские отношения, – сказала ему Изабелла, снова изобразив улыбку, – Так лучше для мальчиков. Враждующие родители? Этого никому не надо.

– Приятно слышать, приятно слышать.

Хильер оглянулся на дверь, словно ожидая, что кто-то войдет. Никто не вошел. Кажется, ему было неловко, но Изабелла не думала, что это плохо. Смущение Хильера послужит ей на пользу. Видимо, помощник комиссара не такой уж властный мужчина, каким себя считает.

– Полагаю, – сказал он тоном человека, заканчивающего разговор, – вы хотели бы познакомиться с командой, быть официально представленной

и начать работу.

– Да. Я предпочла бы поговорить с каждым отдельно.

– Чем раньше, тем лучше, – улыбнулся Хильер, – Мне вызвать их к вам?

– Было бы замечательно, – улыбнулась в ответ Изабелла и не отвела от Хильера глаза, пока он не покраснел.

Он был румяным человеком и легко краснел. Интересно, каким он становится в гневе?

– Можно, я сначала забегу в дамскую комнату, сэр?

– Конечно, – сказал Хильер, – Не торопитесь.

Вряд ли он действительно хотел, чтобы она не торопилась. Интересно, часто ли он говорит то, чего не думает? Впрочем, это неважно, она не собиралась проводить с ним много времени. Тем не менее всегда полезно знать, как устроены люди.

Секретарь Хильера – суровая на вид женщина с пятью бородавками на лице, с которыми следовало бы обратиться к дерматологу, – показала Изабелле дорогу к дамской комнате. Войдя туда, Изабелла убедилась, что, кроме нее, в туалете никого нет. Она вошла в дальнюю от двери кабинку и сделала свои дела. Но это было скорее для отвода глаз. Главная ее цель лежала в сумке, свисающей с плеча.

Изабелла нащупала тщательно припрятанную бутылочку из тех, что раздают в самолетах, открыла ее и выпила содержимое в два больших глотка. Водка. Да. То, что нужно. Она подождала несколько минут, пока не почувствовала, что подействовало.

Тогда Изабелла вышла из кабинки, снова порылась в сумке, достала пасту и зубную щетку. Тщательно вычистила зубы и язык.

Закончив с этим, она была готова встретиться с миром.

Команда детективов, которую ей предстояло возглавить, работала в тесном помещении, так что сначала Изабелла встретилась со всеми сразу. Они настороженно посмотрели на нее, она настороженно оглядела их. Это было естественно и не задело Изабеллу. Хильер представил их друг другу, он перечислил в хронологическом порядке направления работы, которыми занималась Изабелла: связи с общественностью, кражи, проституция, наркотики, поджоги, и последнее – расследование убийств. Хильер не счел нужным говорить сотрудникам о том, сколько времени Изабелла проработала на каждом из этих направлений. Ардери сделала быструю карьеру, они поймут это, учитывая ее возраст – тридцать восемь лет; впрочем, Изабелла считала, что выглядит моложе, а все потому, что всю свою жизнь воздерживается от сигарет и не жарится на солнце.

Единственным человеком, кого впечатлил ее послужной список, была секретарь отдела Доротея Харриман, принцесса в ожидании принца. Изабеллу поразило, как при такой зарплате молодая женщина умудряется выглядеть столь совершенной. Должно быть, подбирает себе одежду в благотворительных магазинах, где можно откопать настоящие сокровища, если ты настойчив и понимаешь, что такое качество.

Ардери сказала команде, что хотела бы поговорить с каждым сотрудником в отдельности. Она сделает это в своем кабинете, сегодня же. Ей нужно знать, над чем каждый из них работает в настоящее время, так что пусть сотрудники прихватят с собой документы.

Все прошло так, как она и ожидала. Инспектор Филипп Хейл был общителен и профессионален, он занимал выжидательную позицию, в чем его нельзя было упрекнуть. Все документы у него были наготове, в настоящий момент совместно с королевской прокуратурой он работал над делом о серийных убийствах подростков. С ним у Изабеллы не предвиделось никаких затруднений. На пост суперинтенданта он не претендовал и был вполне доволен своей должностью и местом в команде.

С инспектором Джоном Стюартом вышло совсем иначе. Судя по обгрызенным ногтям, человек он был нервный, а взгляд, устремленный на ее грудь, говорил о женоненавистничестве, что было Изабелле особенно неприятно. Но ничего, она его обуздает. Стюарт называл ее «мэм». Изабелла предложила обращение «шеф». Он подчинился, но каждый раз делал перед этим словом красноречивую паузу. Изабелла сказала: «Надеюсь, у нас с вами не будет никаких осложнений. Вы ведь не планируете чинить мне препятствия?» Стюарт ответил: «Что вы, шеф, конечно нет». Но Изабелла знала, что это неправда.

Следующим к ней пришел инспектор Уинстон Нката. Любопытная личность. Очень высокий, очень черный, на лице шрам, оставшийся после драки на улице в подростковом возрасте. Суровая внешность выходца Вест-Индии из Южного Лондона была обманчива: в глазах Уинстона Ардери прочла, что сердце у него мягкое. Она не стала спрашивать его о возрасте, предположив, что ему около тридцати. Уинстона и его старшего брата можно было назвать «инь» и «ян». Брат сидел в тюрьме за убийство. Должно быть, Уинстон избрал карьеру полицейского с намерением что-то доказать. Ардери это понравилось.

Затем настала очередь сержанта Барбары Хейверс, последней из этой команды. Эта женщина ввалилась в кабинет – другого слова и не подберешь, – пропахшая сигаретным дымом, с таким видом, будто готова сразиться с драконом. Изабелла знала, что до гибели жены инспектора Линли Хейверс несколько лет была его напарницей. Изабелла и раньше встречала сержанта. Интересно, помнит ли ее Хейверс?

Барбара помнила.

– Убийство Флеминга, – первое, что она ск

зала, когда они остались одни, – В Кенте. Вы расследовали поджог.

– У вас прекрасная память, сержант, – похвалила ее Изабелла, – Можно спросить, что случилось с вашими зубами? Не помню, чтобы они у вас были такими.

Хейверс пожала плечами.

– Может, я сяду?

– Прошу вас, – сказала Изабелла.

Все собеседования Изабелла проводила в манере Хильера, правда сидела, а не стояла за столом, но в этом случае она поднялась, перешла к маленькому переговорному столику и пригласила туда Хейверс. Она не хотела становиться подругой сержанта, однако понимала, как важно наладить с ней отношения, отличающиеся от отношений с другими сотрудниками. Это было обусловлено скорее партнерством сержанта с Линли, чем принадлежностью их обеих к женскому полу.

– Так что с вашими зубами? – спросила Изабелла.

– Да так, был один конфликт, – ответила Хейверс.

– В самом деле? Вы не похожи на забияку, – заметила Изабелла.

Это было верно, как верно было и то, что Хейверс походила на человека, который в случае чего умеет за себя постоять, потому-то ее зубы и пострадали.

– Одному типу не понравилось, что я помешала ему похитить ребенка, – сказала Хейверс, – Вот мы и сцепились. В ход пошли кулаки и ноги, и я упала лицом на пол. А пол был каменным.

– Это произошло в прошлом году? В то время, когда вы были на службе? Почему же до сих пор вы не вставили себе зубы? Скотленд-Ярд наверняка оплатил бы вам расходы.

– Я подумала, что они придают моему лицу характер.

– А! Из чего можно заключить, что вы настроены против современных дантистов. Или вы их попросту боитесь, сержант?

Хейверс покачала головой.

– Боюсь превратиться в красотку, не хочу отбиваться от орд поклонников. К тому же в мире полно людей с прекрасными зубами. Я хочу от них отличаться.

– В самом деле? – Изабелла решила высказаться начистоту, – Поэтому вы так и одеваетесь? Вам об этом еще никто не говорил, сержант?

Хейверс закинула ногу на ногу, продемонстрировав при этом – господи помилуй! – высокий красный кроссовок и фиолетовый носок. Несмотря на удушающую летнюю жару, она объединила этот модный оттенок с оливкового цвета вельветовыми брюками и коричневым пуловером, к которому прицепились какие-то нитки. Хейверс была похожа на человека, работающего под прикрытием и изображающего бомжа.

– Со всем к вам уважением, шеф, – сказала Хейверс, причем в ее голосе явственно слышался оттенок обиды, – корпоративные правила не позволяют вам делать мне замечания относительно одежды, к тому же не думаю, что моя внешность как-то влияет на…

– Согласна. Но ваша внешность заставляет людей усомниться в вашей профессиональной пригодности, – не дала ей договорить Изабелла, – Позвольте, я скажу со всей откровенностью: правила там или не правила, но я хочу, чтобы моя команда выглядела профессионально. Советую вам вставить зубы.

– Прямо сегодня? – спросила Хейверс.

Изабелла прищурилась. Это что, вызов?

– Прошу вас, сержант, не относиться небрежно к моим словам. Рекомендую также изменить вашу манеру одеваться: вам нужна более пристойная одежда.

– Снова со всем уважением, но вы не можете просить меня…

– Совершенно справедливо. Я и не прошу. Я советую. Предлагаю. Инструктирую. Думаю, что все это вы слышите не в первый раз.

– Да, но такого многословия еще не было.

– Вот как? Ну что ж, тогда прислушайтесь. Скажите честно, разве инспектор Линли ни разу не делал замечаний по поводу вашей внешности?

Хейверс молчала. Изабелла почувствовала, что упоминание о Линли попало в цель. Интересно, уж не влюблена ли Хейверс в инспектора, а может, была влюблена прежде? Это казалось совершенно невероятным, смехотворным. Впрочем, противоположности сходятся, а на свете нет более несхожих людей, чем Барбара Хейверс и Томас Линли. Изабелла запомнила его как элегантного, образованного человека с бархатным голосом, к тому же безупречно одетого.

– Сержант, неужели я единственная…

– Послушайте, я мало разбираюсь в шопинге, – призналась Хейверс.

– А! Тогда позвольте дать вам несколько советов. Прежде всего вам нужны юбка или брюки по фигуре, отутюженные и правильной длины. Затем жакет, застегивающийся спереди на пуговицы. Кроме этого, отглаженная блузка, колготки и туфли-лодочки на низком или высоком каблуке. Обувь должна быть вычищена. Для всего этого, Барбара, операции на мозге не потребуется.

Хейверс все это время смотрела на свою лодыжку, спрятанную верхом кроссовка, но, услышав свое имя, вскинула глаза.

– Где? – спросила она.

– Что «где»?

– Где я должна совершить этот шопинг?

Последнее слово прозвучало так, словно Изабелла порекомендовала ей облизать мостовую.

– В «Селфридже» или в «Дебенхемсе»[7 - «Селфридж» II«Дебенхемс» – огромные лондонские универмаги, центры притяжения туристов.],– сказала Изабелла, – И если вам не под силу сделать это одной, возьмите с собой кого-нибудь. У вас наверняка есть одна-две подруги, которые знают, что следует носить на работе. Если никого не найдете, почерпните вдохновение в журналах. Рекомендую «Вог» ил

«Эль».

Хейверс не выглядела довольной и готовой с радостью принять советы. Напротив, вид у нее был унылый. Что ж, ничего не поделаешь, подумала Изабелла. Их разговор можно было расценить как сексистский, но ведь она – бог свидетель – и в самом деле пытается помочь этой женщине. С этой мыслью Изабелла решила выложить все до конца:

– И раз уж мы об этом заговорили, может, вы и с волосами что-нибудь сделаете?

Хейверс ощетинилась, однако ответила вполне спокойно:

– Никогда не была способна что-нибудь с ними сделать.

– Тогда, возможно, это сделает кто-то другой. У вас есть постоянный парикмахер?

Хейверс поднесла руку к своей безжалостно обкромсанной голове. Цвет у волос был приличный, напоминающий сосновую кору, но выглядели они совершенно неухоженными. Очевидно, сержант стригла их сама. Не исключено, что секатором.

– Так он у вас есть? – повторила свой вопрос Изабелла.

– Нет, – созналась Хейверс.

– Вам нужно им обзавестись.

Хейверс пошевелила пальцами, словно раскатывая между ними сигарету.

– Когда?

– Что «когда»?

– Когда я должна осуществить все ваши… предложения?

– Вчера, если можно так выразиться.

– То есть немедленно?

Изабелла улыбнулась.

– Вижу, вы хорошо улавливаете мои намеки. А теперь… – И тут они подошли к тому, из-за чего Изабелла пригласила Хейверс к переговорному столику, – Скажите, что слышно от инспектора Линли?

– Почти ничего, – Хейверс сразу насторожилась, – Да я всего-то пару раз с ним и говорила.

– Где он?

– Не знаю. Думаю, до сих пор в Корнуолле. Последнее, что я слышала: он все еще идет вдоль побережья.

– Дорога немаленькая. Каким он вам показался, когда вы с ним говорили?

Хейверс свела на переносице неухоженные брови, по всей видимости обдумывая, куда клонит Изабелла.

– А каким может казаться человек, которому больше не надо думать о защите жизни его жены? Веселым я бы его не назвала, но он понемногу приходит в себя. Вот и все.

– Когда он к нам вернется?

– Сюда? В Лондон? В Скотленд-Ярд?

Хейверс задумалась. Должно быть, Изабелле как новому исполняющему обязанности суперинтенданта хочется знать о намерениях бывшего суперинтенданта.

– Он не мечтал об этой должности и исполнял свои обязанности временно. Линли не хочет повышения по службе. Не такой он человек.

Изабелле не нравилось, когда читали ее мысли, тем более когда это делала другая женщина. Томас Линли ее и в самом деле беспокоил. Она не была против его возвращения в команду, но если это случится, пусть все будет на ее условиях. Последнее, чего она хотела, было его неожиданное появление и фанатичный восторг сотрудников.

– Меня беспокоит его здоровье, сержант. Если что-нибудь услышите, сообщите мне. Я хочу знать, как он себя чувствует, а не что он скажет. Могу я положиться в этом на вас?

– Да, – ответила Хейверс, – Но вряд ли я с ним еще буду разговаривать.

Изабелла подумала, что Барбара солгала в обоих своих утверждениях.

Музыка делала поездку сносной. Жара была невероятная, поскольку огромные, размером чуть ли не в экран кинотеатра, окна автобуса не открывались. Над каждым окном имелись узкие форточки, вот они были открыты, но положения это не облегчало, и людям в катящейся стальной коробке было тошно от изливавшегося на них солнечного света.

По крайней мере, это был не двухэтажный автобус, а «гармошка». На каждой остановке открывались передняя и задняя двери, и внутрь врывался воздух, горячий и неприятный, но хотя бы новый, и это позволяло ему делать глубокий вдох и надеяться на то, что он выдержит поездку. Звучащие в голове голоса с этим не соглашались, они говорили, что ему нужно выйти, и поскорее, потому что у него работа, богоугодная великая работа. Но он не мог выйти, а потому слушал музыку. Она довольно громко вливалась ему в наушники и заглушала все остальное, в том числе и упомянутые голоса.

Он мог бы закрыть глаза и потеряться в печальном пении виолончели. Но надо было следить за женщиной и быть наготове. Если она пойдет к выходу, то и он тоже.

Они ехали уже больше часа. Ни ему, ни ей не следовало здесь находиться. У него была работа, и у нее тоже, а когда люди не делают того, что должны, мир разваливается и он должен его лечить. Ему было приказано лечить мир. Поэтому он следил за ней, стараясь оставаться незамеченным.

Она села сначала в один автобус, потом в другой, и он обратил внимание, что она пользуется справочником «А-Z», чтобы следовать определенным маршрутом. Он понял, что она незнакома с районом, по которому они едут, районом, который казался ему таким же, как и весь остальной Лондон. Дома ленточной застройки, магазины с грязными пластмассовыми вывесками над витринами, граффити из кривых букв, складывающихся в бессмысленные слова…

По мере того как они кружили по городу, туристы на тротуарах уступили место студентам с рюкзаками, затем их сменили женщины, закутанные с головы до ног в черные одеяния с прорезями на месте глаз, в сопровождении мужчин, удобно одетых в джинсы и белые футболки. Потом появились а

риканские дети, которые бегали и играли в парке под деревьями. Многоквартирные дома в солнечном мареве обратились в школу, а школа, в свою очередь, растворилась в офисных зданиях, и он отвернул от них взгляд. Под конец улица сузилась, изогнулась и стала походить на деревню, хотя он знал, что сейчас это уже не деревня, а место, которое когда-то было деревней. Еще одно поселение из множества других, проглоченных наступающим Лондоном.

Улица поднялась на невысокий холм, и с обеих сторон ее окружили магазины. Матери толкали перед собой коляски, народ здесь был смешанный. Африканцы беседовали с белыми. Азиаты покупали халяльное[8 - Мясо животного, забитого в соответствии с законами ислама.] мясо. Старики пенсионеры потягивали турецкий кофе в кафе, рекламирующем французскую выпечку. Это было приятное место. Он расслабился и едва не отключил музыку.

Вдруг он заметил, что она встрепенулась и закрыла справочник, но прежде аккуратно расправила уголок страницы. У нее была только сумка через плечо, она сунула в нее справочник и направилась к двери. Автобус подошел к концу Хай-стрит, к магазинам. Кованая решетка поверх кирпичной облицовки подсказала ему, что они остановились у парка.

Странно, что она проехала всю эту дорогу на автобусе ради того, чтобы посетить парк, в то время как не далее двухсот метров от места, где она работала, тоже имелся парк, вернее сказать, сад. День и в самом деле выдался очень жарким, под деревьями наверняка прохладно, и даже ему захотелось прохлады после поездки в движущейся печке. Но если ее целью было найти прохладу, то она могла попросту сходить в приходскую церковь Святого Павла, что она иногда и делала в обеденный перерыв. В церкви она читала надписи на настенных досках или сидела возле решетки алтарного придела, смотрела на алтарь и на икону над ним. На иконе была изображена мадонна с ребенком. Он знал это, хотя – вопреки голосам – не считал себя религиозным человеком.

Он дождался последнего момента и только тогда выскочил из автобуса. Пока сидел, инструмент стоял на полу, между ног, и он едва не забыл взять его с собой, потому что пристально смотрел ей вслед, когда она пошла в направлении парка. Это было бы непростительной ошибкой с его стороны, и из-за того, что он едва ее не совершил, он вынул наушники и заглушил музыку. «Огонь пришел, пришел, он здесь, – закрутилось в его голове, когда музыка прекратилась, – Я призываю птиц попировать на телах павших». Он моргнул и резко потряс головой.

Чугунные ворота на откосе были полностью открыты, к ним вели четыре ступени. Прежде чем подняться по ним, женщина подошла к доске объявлений, где за стеклом висел план парка. Она всмотрелась в него, хотя и быстро, словно проверила то, что уже знала. Затем вошла в ворота, и ее тут же поглотили развесистые деревья.

Он заторопился. Посмотрел на план – дорожки шли в разных направлениях, там же было показано какое-то здание, памятник, написаны какие-то слова, но названия парка он не заметил и, только войдя в ворота, сообразил, что это кладбище. Такого кладбища он раньше не видел: ползучие растения обвивали могильные камни и памятники, у их подножий росли ежевика и лихнис[9 - Род многолетних травянистых растений семейства гвоздичных.]. Похороненные здесь люди были давно забыты, как и само кладбище. На могильных камнях прежде были высечены имена покойных, но они давно стерлись, и виной тому погода и вмешательство природы, пожелавшей завладеть тем, что находилось здесь до того, как люди начали хоронить своих мертвых.

Ему это место не понравилось, но тут уж ничего нельзя было поделать. Он был ее опекуном («да, да, понимаете теперь?»), он должен был ее защитить, а это означало, что на него возложена обязанность, которую ему надлежит исполнять. Но он услышал, как в голове у него поднимается ветер, «Я во власти Тартара, – донеслось из вихря, – Слушай, просто слушай. Нас семеро, и мы стоим возле его ног». Он быстро надел наушники и включил звук на полную мощность, чтобы слышать только пение виолончели и скрипок.

Тропа, которую он выбрал, была неровной, пыльной и усыпанной камнями, на обочине лежали прошлогодние листья, хотя и более тонким слоем, чем на земле под деревьями, шатром раскинувшимися над его головой. На кладбище царила прохлада, воздух был чист и свеж, и он подумал, что может сосредоточиться на этом – на ощущении воздуха и запахе свежей зелени – и голоса не станут его мучить. Он глубоко вздохнул и расстегнул ворот рубашки. Тропа изогнулась, и он увидел женщину впереди себя. Она остановилась посмотреть на памятник.

Этот памятник отличался от других. Погода и его не обошла своим вниманием, но растительности под монументом не было, и он стоял гордый и незабытый. На мраморном основании лежал спящий лев. Льва изваяли в натуральную величину, поэтому и основание было большое, покрытое высеченными надписями и именами, и они не стерлись.

Она провела рукой по каменному животному, погладила его широкие лапы и морду с закрытыми глазами. Ему показалось, что она сделала это на удачу, и,

когда она пошла дальше, он тоже прикоснулся пальцами к каменному льву.

Женщина свернула направо, на более узкую дорожку. Навстречу ей ехал велосипедист, и она шагнула в сторону, в заросли дикого винограда и щавеля, где шиповник обвивал крылья молящегося ангела. Немного дальше она снова уступила дорогу парочке, шедшей рука об руку, при этом каждый другой рукой толкал перед собой коляску. Ребенка в коляске не было, там стояла корзинка с продуктами для пикника и бутылки, блеснувшие на солнце, когда он проходил мимо. Она приблизилась к скамье, на которой сидела группа мужчин. Они курили и слушали музыку, доносившуюся из бумбокса. Музыка была азиатской, да и мужчины были азиатами. Музыка звучала так громко, что даже он слышал ее, несмотря на пение виолончели и скрипок в наушниках.

Он вдруг понял, что она – единственная женщина, которая ходит по этому месту одна. Подумал, что это опасно, и его страхи подтвердились, когда головы азиатов повернулись ей вслед. Мужчины не двинулись, не пошли за ней, но он знал, что им этого хотелось. Одинокая женщина означает предложение мужчине, а если нет, такую женщину следует научить дисциплине.

Как глупо она сделала, придя сюда. Каменные ангелы и спящие львы не смогут защитить от опасностей, подстерегающих ее в таком месте. Стоит светлый летний день, но над кладбищем нависли деревья, повсюду растет густой кустарник, так что нет ничего легче, чем напасть на женщину, оттащить в кусты и сделать с ней что угодно.

Ей нужна защита в мире, в котором никого нет. Как же она этого не понимает?

Тропа вышла на поляну с некошеной травой, побуревшей из-за недостатка дождей и вытоптанной людьми, идущими к часовне. Часовня, построенная в форме креста, была кирпичной, со шпилем, упиравшимся в небо, с круглыми окнами-розетками на стенах трансепта. Но войти в часовню было нельзя: здание оказалось разрушено. Только вблизи он увидел, что от двери остались лишь железные перекладины, окна заколочены металлическими листами, а между переплетами окон-розеток уже не витражи, а дикий виноград, прильнувший к окнам как мрачное напоминание о том, что ждет каждого в конце жизни.

Он удивился тому, что часовня совсем не такая, какой выглядела даже с короткого расстояния от тропы, но, похоже, для женщины это не было новостью. Она приблизилась к развалинам и, вместо того чтобы посмотреть на них, подошла к скамье, стоящей на некошеной траве. Он понял, что сейчас она повернется, сядет к нему лицом и увидит его, и рванулся в сторону, где позеленевший от лишайника ангел обнимал крест каменной рукой. В поисках укрытия он нырнул за памятник, а женщина тем временем уселась на каменную скамью, открыла сумку и вынула книгу, но, конечно, не справочник «А-Z», ведь она уже знала, где находится. Это мог быть сборник поэзии или молитвенник. Она начала читать и вскоре полностью погрузилась в чтение. «Глупо», – подумал он. «Она зовет Иеремиила»[10 - Архангел Иеремннл – один из семи верховных ангелов. Имя его означает «Высота Божия».],– сказали ему голоса, заглушая музыку виолончели и скрипок. И почему они такие громогласные?

Ей нужен защитник, сказал он себе в ответ на голоса. Она должна быть настороже.

Поскольку она не настороже, он приглядит за ней сам. Это его единственный долг.

Глава 3

Ее звали Джина Диккенс, и она была новой подругой Гордона Джосси, хотя, конечно, отрекомендовалась не так. Джина не употребила слова «новая», потому что, как оказалось, не знала, что у Джосси была старая подруга, или бывшая, или как там еще можно назвать Джемайму Хастингс. Не произнесла она и слова «подруга». В доме Джина еще не жила, но с улыбкой сказала, что очень надеется на это. Здесь она бывала чаще, чем в собственном жилище – крошечной комнатке над чайной «Безумный шляпник». Это в Линдхерсте, на Хай-стрит, пояснила она, и шум там от зари до темноты просто устрашающий. Да и с наступлением темноты не становится тихо, ведь сейчас лето, рядом несколько отелей, паб, рестораны… туристов понаехало… Если бы она оставалась там сейчас, то больше четырех часов сна ей бы не урвать. Честно сказать, она совсем туда не стремились.

Они вошли в дом, и Мередит тотчас заметила, что ни одной вещи Джемаймы там не осталось, по крайней мере в кухне, а дальше Мередит и идти не захотела. В голове у нее загудели тревожные колокола, ладони вспотели, пот из-под мышек заструился по бокам. Отчасти это было из-за жары, но главным образом из-за ощущения, что здесь что-то не так.

Мередит еще на улице почувствовала, что в горле у нее сухо, словно в пустыне. Наверное догадавшись об этом, Джина Диккенс усадила ее за старый дубовый стол и принесла из холодильника воду в ледяной бутылке, такую, от которой Джемайма отказалась бы с презрением. Джина налила им обеим по стакану и сказала:

– У вас такой вид, словно вы… Не знаю даже, как назвать.

– Сегодня наш день рождения, – глупо сказала Мередит.

– Ваш и Джемаймы? Кто она?

Поначалу Мередит не поверила, что Джина Диккенс ничего не знает о Джемайме. Как он мог так долго жить

Джемаймой и ничего не сказать о ней своей… Неужели Джина его новая любовница? Или она у него в череде любовниц? А где все остальные? Где Джемайма? Ох, Мередит с самого начала знала, что ничего хорошего от Гордона Джосси не дождешься.

– …в саду Болдер, – говорила Джина, – Возле Минстеда. Вы знаете это место? Он там крышу крыл, а я заблудилась. У меня была карта, но я ничего не понимаю даже с картой. Не ориентируюсь в пространстве. Север, запад – мне это ничего не говорит.

Мередит поднялась. Джина рассказывала ей о том, как повстречалась с Гордоном Джосси, но Мередит это было безразлично. Ее интересовала только Джемайма Хастингс.

– Он ни разу не упомянул Джемайму? А «Королевские кексы»? Магазин, который она открыла в Рингвуде?

– Кексы?

– Это ее бизнес. Сначала она занималась этим дома, потом дело у нее разрослось, надо было поставлять продукцию в пекарни, отели и на детские праздники… Он что же, ни разу об этом не говорил?

– Боюсь, что нет. Ни разу.

– А о ее брате? О Робби Хастингсе? Он агистер[11 - Лицо, берущее чужой скот на откорм или выпас.]. Это… – Мередит обвела рукой пространство вокруг дома, – часть его земли. Она была землей его отца. И деда. И прадеда. Их семья так долго этим занимались, что эту часть Нью-Фореста стали называть Хастингсом. Вы этого не знали?

Джина покачала головой. У нее был озадаченный, даже слегка испуганный вид. Она отодвинулась вместе со стулом на несколько дюймов от стола и перевела взгляд с Мередит на торт, который та по глупости принесла в дом. До Мередит дошло, что Джина боится не Гордона Джосси (хотя следовало бы, черт побери!), а ее, Мередит, потому что она ведет себя очень странно.

– Должно быть, вы думаете, что я говорю что-то не то, – сказала Мередит.

– Нет-нет. Просто… – произнесла Джина быстро, задыхаясь, словно сдерживала себя, чтобы не сказать лишнего.

Они замолчали. Снаружи послышалось тихое ржание.

– Пони! – воскликнула Мередит, – Если пони здесь, значит, Робби Хастингс привел их из леса. Или договорился с Гордоном, чтобы тот их привел. Но в любом случае Роб пришел бы их проведать. Почему у вас здесь пони?

После этих слов Джина встревожилась еще сильнее. Она обеими руками обхватила стакан с водой и пробормотала, обращаясь скорее к стакану, нежели к Мередит:

– Что-то такое… я точно не знаю.

– Они заболели? Захромали? У них еда закончилась?

– Да. Так и есть. Гордон сказал, что они захромали. Он привел их из леса… три недели назад. Что-то вроде этого. Я не уверена. Я не люблю лошадей.

– Пони, – поправила ее Мередит, – Это пони.

– Ну да, наверное. Я не вижу разницы, – Джина помолчала, словно обдумывала что-то, – Гордон сказал…

Она глотнула воды, держа стакан обеими руками, словно иначе ей не удалось бы поднести его ко рту.

– Что? Что он сказал? Он вам сказал, что…

– Конечно, без вопросов тут не обошлось, – ответила Джина, – Я имею в виду, Гордон живет один, он прекрасный человек, у него доброе сердце, он мил и страстен, когда требуется, если вы знаете, о чем я.

Мередит заморгала. Этого она знать не хотела.

– Вот я и удивилась: как случилось, что он один, без девушки, без подруги, без жены? Почему его никто не захомутал? И спросила. За ужином.

«Да, – подумала Мередит, – В саду, за металлическим столом, с зажженными свечами».

– И что он ответил? – натянутым тоном спросила она.

– Что у него был кто-то, но что он страшно обижен и не хочет об этом говорить. Поэтому я и не стала задавать лишних вопросов. Подумала, что Гордон расскажет, когда будет готов.

– Это Джемайма. Джемайма Хастингс. И она…

Мередит побоялась облечь свою мысль в слова. Слова могут сделать все реальным, а Мередит не хотелось в это верить. Она выяснила главное, и этого достаточно. «Королевские кексы» закрылись, на телефонные звонки Лекси Стринер никто не ответил. В доме появилась другая женщина.

– Сколько времени вы с Гордоном знаете друг друга? Вас познакомили? Или что?

– Мы встретились в начале прошлого месяца. В Болдере…

– Ах да. В саду Болдер. Что вы там делали?

Джина изумилась. Она явно не ожидала такого вопроса, и сразу было видно, что вопрос ей не понравился.

– Гуляла. Я ненадолго приехала в Нью-Форест, и мне хотелось все осмотреть, – Джина улыбнулась, видимо желая смягчить остроту того, что она собиралась сказать, – Знаете, мне кажется, вам не следовало задавать такой вопрос. Вы думаете, с Джемаймой Хастингс что-то случилось? Думаете, Гордон что-то с ней сделал? Или я что-то сделала? Или мы вместе с Гордоном что-то сделали? Заверяю вас, когда я сюда пришла, здесь не было никаких следов того, что кто-то…

Внезапно Джина замолчала. Ее взгляд, по-прежнему устремленный на Мередит, стал рассеянным, словно она увидела что-то другое.

– Что? Что с вами?

Джина опустила глаза. Прошла минута. Снова заржали пони, послышался возбужденный шелест крыльев трясогузок. Птицы словно предупреждали друг друга о приближении хищника.

– Пожалуй, вам нужно пройти со мной, – сказала Джина.

В конце концов Ме

едит нашла Робби Хастингса на автостоянке за пабом «Голова королевы» в Берли. В деревне на пересечении трех дорог выстроились в шеренгу дома, словно не знавшие, на каком материале им остановиться – на глине с гравием и соломой, на дереве с кирпичом или на одном кирпиче. Крыши домов тоже никак не могли решиться, выбрать им солому или шифер. Поскольку была середина лета, повсюду стояли автомобили, в том числе шесть туристских автобусов, пассажиры которых изъявили желание прогуляться по Нью-Форесту. Посмотрев на заповедник с мягких сидений из салонов с кондиционерами, люди выходили из автобусов и начинали щелкать фотоаппаратами – снимать пони, свободно разгуливающих по лесу, после чего обедали незадешево в пабе или в одном из живописных кафе и покупали что-нибудь в сувенирном магазине. Все это определяло облик деревни. Каких только магазинов здесь не было! И «Шабаш ведьм» (раньше в этом доме жила настоящая ведьма, однако ей пришлось уехать, ибо слава помешала колдунье жить в уединении), и магазин Берли, торгующий сливочной помадкой, и прочие заведения. Над всем этим доминировала «Голова королевы» – самое большое строение в деревне. В межсезонье здесь собирались те, кто жил в этих местах и в летний период благоразумно обходил паб стороной.

Сначала Мередит позвонила на домашний телефон Робби, хотя и знала, что вряд ли застанет его дома в середине дня. Робби отвечал за здоровье животных на своей территории, на участке, который, как Мередит и сказала Джине, был назван Хастингсом, и ежедневно отправлялся в Форест на машине или верхом, чтобы убедиться, что ослам, пони, коровам и овцам никто не мешает. Ведь это была самая большая проблема для всех, кто работал в Форесте, особенно в летние месяцы. Так заманчиво увидеть животных, не ограниченных заборами, стенами и живыми изгородями. Еще заманчивее покормить их. У людей были добрые, но столь же глупые намерения, они не понимали, что если летом они покормят хорошенького маленького пони, животное решит, что и зимой на стоянке у «Головы королевы» кто-нибудь непременно его накормит.

Вероятно, это и объяснял сейчас Робби Хастингс толпе обвешанных фотокамерами пенсионеров в шортах-бермудах и в высоких шнурованных ботинках. Робби собрал их возле своего «лендровера» с прицепленным к автомобилю трейлером. Должно быть, он приехал за одним из пони, что для этого времени года было необычно. Мередит увидела в трейлере нервное животное. Робби говорил что-то и показывал на пони.

Выйдя из машины, Мередит взглянула на свой шоколадный торт. Глазурь растаяла сверху и зловеще потекла по бокам. Несколько мух нашли ее, но глазурь повела себя словно насекомоядное растение. То, что садилось на нее, оказывалось погребенным в сахаре и какао. Смерть от восторга. Вот для чего, оказывается, был сделан торт.

Но это уже не имело значения. Все страшно разладилось, и Робби Хастингса следовало предупредить. Для своей сестры он стал единственным родителем с тех самых пор, как автомобильная авария наложила на него такую обязанность. Ему тогда было двадцать пять, а Джемайме – десять. Эта же авария определила и его судьбу: Робби никогда не думал о такой карьере – сделаться одним из пяти агистеров в Нью-Форесте и заступить на место отца.

– …чего мы не должны позволить, так это того, чтобы пони паслись в одном месте.

Робби, похоже, завершал свою речь перед аудиторией, чувствуя себя немного виноватым, так как он видел, что люди притащили с собой яблоки, морковь, сахар и прочую еду в надежде покормить пони. Закончив, он терпеливо дождался, пока посетители сфотографируют его, хотя он был не в форме, а в джинсах, рубашке и бейсболке. Затем резко кивнул и открыл дверцу «лендровера», собираясь отъехать. Туристы потянулись к деревенской церкви и к пабу, а Мередит протиснулась через толпу и окликнула Робби.

Он повернулся, и Мередит почувствовала то же, что и всегда при его виде: она тепло к нему относилась, но в то же время ей было очень жаль, что он так выглядит из-за огромных передних зубов. Первое, что замечали в нем люди, был его рот, как ни прискорбно. При этом сложен он был великолепно, сильный, мускулистый, и глаза у него были примечательные – один карий, а другой зеленый, как у Джемаймы.

Его лицо просветлело.

– Привет, Мерри-возражалка. Сколько лет, сколько зим! Что занесло тебя в наши края?

На нем были перчатки, но он стянул их и протянул ей, как и всегда, обе руки.

Мередит обняла его. Оба взопрели от летнего зноя, и от Робби пахло острой смесью лошадиного и мужского пота.

– Ну и денек, а?

Он снял бейсболку. Волосы у него были бы густыми и волнистыми, если бы он не стриг их почти под корень. Они были каштановыми с легкой сединой, и это напомнило Мередит о том, что она давно не встречалась с подругой. Мередит подумала, что, когда в последний раз видела Робби, седых волос она у него не примечала.

– Я звонила в твой офис. Мне сказали, что ты здесь.

Робби вытер лоб рукой, снова надел бейсболку и плотнее надвинул ее на голову.

– В самом деле? А что случилось?

Он

взглянул через плечо на пони. Животное нервничало и билось о борта так, что трейлер трясся.

– Эй! – Он щелкнул пальцами, – Ты же знаешь, приятель, что не можешь оставаться в «Голове королевы». Успокойся. Успокойся.

– Я насчет Джемаймы, – сказала Мередит, – Сегодня у нее день рождения, Робби.

– Да. Стало быть, и у тебя тоже. Тебе стукнуло двадцать шесть, и это значит, что я… Черт! Мне уже сорок один. Как думаешь, смогу я найти девчонку, которая согласится выйти за такую развалину?

– Никто тебя еще не окрутил? – удивилась Мередит, – Стало быть, женщины Хэмпшира полоумные.

– А ты? – улыбнулся он.

– Я? Я полная идиотка. У меня уже был муж, премного благодарна. Такого больше не повторится.

– Черт побери! – хмыкнул он, – Ты не представляешь, как часто я это слышал. Значит, ты приехала сюда не для того, чтобы отдать мне свою руку и сердце?

– Послушай, Робби, я приехала из-за Джемаймы. Сначала я отправилась в «Королевские кексы» и обнаружила, что магазин закрыт. Потом поговорила с Лекси Стринер, а затем приехала сюда – к Гордону и Джемайме. Там я увидела женщину, Джину Диккенс. Она там вроде бы не живет, но она… Думаю, ты бы сказал «пристроилась». И она вообще не слышала о Джемайме.

– Значит, ты давно не имела от нее вестей?

– От Джемаймы? Нет, – Мередит помедлила, чувствуя себя ужасно неловко. Она серьезно посмотрела на Робби, стараясь прочесть его мысли, – Она, наверное, рассказывала тебе…

– О том, что между вами произошло? – спросил он, – Да. Сказала, что вы поссорились. Впрочем, она не думала, что это навсегда.

– Я обязана была сказать ей, что у меня есть сомнения насчет Гордона. Разве друзья не должны быть честными?

– Согласен.

– Но она лишь ответила: «У Роберта никаких сомнений нет, так почему ты сомневаешься?»

– Вот так и сказала?

– У тебя что же, были сомнения? Как и у меня? Были?

– Были. Что-то такое есть в этом парне. Не то чтобы он мне не нравился, но если она решила завести себе друга, то мне хотелось бы знать его вдоль и поперек. Гордона Джосси я не знал настолько хорошо. Но оказывается, мне и беспокоиться было незачем – да и тебе тоже, – потому что, когда Джемайма с ним связалась, она, по-видимому, выяснила о нем то, что должна была выяснить, и поступила умно, вовремя порвав с ним.

– А поконкретнее? – спросила Мередит и переступила с ноги на ногу. Она совершенно изжарилась на солнце. Казалось, что тело ее тает, как и несчастный шоколадный торт в машине, – Послушай, может, нам уйти куда-нибудь в тень? Пойдем выпьем чего-нибудь. У тебя есть время? Нам нужно поговорить. Я думаю… здесь что-то не так.

Робби взглянул сначала на пони, а потом на Мередит. Кивнул и сказал:

– Только не в паб.

Он повел ее через стоянку к маленькому торговому ряду. В одном из ларьков продавали сэндвичи и напитки. Робби и Мередит пошли со стаканами к краю стоянки, где могучий каштан веером раскинул ветви над скамьей.

Туристы фотографировали пони, которые паслись неподалеку со своими жеребятами. Малыши были особенно привлекательны, но и шаловливы, так что приближаться к ним было опаснее, чем когда-либо. Робби обозрел эту картину.

– Просто диву даешься, – сказал он мрачно, – Взгляни на того человека. Так и напрашивается, чтобы его укусили. А потом потребует, чтобы пони наказали, или станет винить Бога, а может, еще кого. Не хочет понимать, куда заведет его такая назойливость. Думаю, что от некоторых человеческих особей следует избавляться.

– Ты серьезно?

Он слегка покраснел от такого вопроса и взглянул на нее.

– Да нет, – Помолчав, он продолжил: – Она уехала в Лондон, Мерри. Позвонила мне один раз, примерно в конце октября, и сказала, что едет в Лондон. Я было подумал, что на денек – за припасами или чем-то еще для ее магазина. Но она сказала: «Нет-нет, не для магазина. Мне нужно время, чтобы подумать. Гордон говорит о женитьбе».

– Ты в этом уверен? Он заговорил о женитьбе?

– Так она сказала. А что?

– А как же «Королевские кексы»? Зачем ей понадобилось бросать свой бизнес и ехать куда-то для того, чтобы подумать?

– Да. Странно. Я пытался поговорить с ней об этом, но она не стала меня слушать.

– Лондон… – задумчиво произнесла Мередит. Она пыталась соотнести это слово со своей подругой, – О чем ей понадобилось думать? Расхотела, что ли, выходить за него замуж? Почему?

– Она не сказала, Мерри. И до сих пор не говорит.

– Так ты с ней общаешься?

– Ну да, конечно. Раз в неделю, а то и чаще. Она мне все время звонит. Она такая. Ты же знаешь Джемайму. Она немного тревожится обо мне: как, мол, я тут без нее управляюсь. Поэтому держит со мной связь.

– Лекси сказала мне, что пыталась дозвониться до Джемаймы. Сначала она оставляла сообщения на голосовую почту, а потом звонки перестали доходить. Как же ты говоришь с ней?

– У нее новый мобильник, – сказал Робби, – Она не хочет, чтобы Гордон знал ее номер. Он ей звонил, а она не хочет, чтобы он знал, где она находится.

– Думаешь, между ними что-то произошло?

– Этого я не знаю, а она мо

чит. Однажды я ходил к Гордону, потому что она была взволнована и я хотел поговорить с ним.

– И?..

Он покачал головой.

– Ничего. Гордон сказал: «Ты знаешь то же, что и я, приятель. Я к ней отношусь так же, как и прежде. Это у нее чувства пропали».

– Может, у нее появился кто-то другой?

– У Джемаймы? – Робби поднес ко рту банку с колой и выпил почти все содержимое, – Когда она уезжала, никого не было. Я ее об этом спрашивал. Ты же знаешь Джемайму. Трудно поверить, что она оставит Гордона, не имея никого другого в запасе.

– Да, знаю. Эти ее разговоры об одиночестве. Она не способна быть одна.

– И кто бы стал ее за это винить после гибели мамы с папой?

Оба замолчали, задумавшись о том, какие страхи испытывает ребенок, потеряв в детстве родителей, и как эта трагедия отразилась на Джемайме.

На другой стороне лужайки старик в ходунках слишком близко подошел к жеребенку. Тот поднял голову, но все обошлось. Жеребенок отскочил, и маленькое стадо тоже отбежало. Животные и старик в ходунках по силам были равны друг другу. Старик стал подзывать пони, протягивая морковку.

Робби вздохнул.

– Ну сколько им можно повторять? У некоторых людей вместо мозгов вата. Ты только посмотри на него, Мерри!

– Тебе нужен рупор, – сказала она.

– Мне нужно ружье.

Робби поднялся. Сейчас он, конечно, пойдет к старику. Однако Мередит хотела узнать больше. Кое-что она о Джемайме узнала, но все равно что-то было не так.

– Роб, а как Джемайма уехала в Лондон?

– Думаю, на машине.

И это был ключевой момент. Это был вопрос, которого она боялась. В голове у Мередит зашумело, и, несмотря на жару, по телу пробежала дрожь.

– Нет, – возразила она, – Не на машине.

Робби оглянулся.

– Что?

– Она поехала туда не на машине, – Мередит тоже поднялась, – В том-то и дело. Поэтому я тебя и разыскала. Ее машина стоит в амбаре у Гордона, Робби. Джина Диккенс показала мне ее. Машина стоит под брезентом, словно он прячет ее.

– Ты шутишь.

– Зачем мне шутить? Она его об этом спрашивала, Джина Диккенс. Гордон сказал, что это его машина. Но он на ней ни разу не ездил, и это заставило ее подумать…

У Мередит снова пересохло в горле, как и во время разговора с Джиной.

Робби нахмурился.

– Что такое она подумала? Что происходит, Мерри?

– Это я и хочу узнать, – Она обхватила ладонью его натруженную рабочую руку, – Потому что есть кое-что еще, Роб.

Робби Хастингс старался не поддаваться тревоге. Ему надо было исполнять свои обязанности, и самой главной на данный момент была транспортировка пони в трейлере, так что все его мысли должны были быть направлены на эту задачу. Но в его обязанности входило и благополучие Джемаймы, хотя сестра уже стала взрослой. То, что она повзрослела, не изменило их взаимоотношений. Он по-прежнему был для нее чем-то вроде отца, а она для него – ребенком, младшей сестренкой, сиротой, потерявшей родителей в автокатастрофе, которая произошла в Испании после ужина в выходной день: слишком много было выпито, на дороге оживленное движение, и все случилось мгновенно, когда их подмял под себя грузовик. Джемаймы с ними не было, благодарение Богу. Если бы она поехала с родителями, Робби лишился бы всей семьи. В тот день он находился с ней в их семейном доме да так и остался там навсегда.

Робби доставил пони владельцу и поговорил с этим джентльменом о болезни животного. Он предполагал, что у пони рак. «Да, сэр, пони придется зарезать, хотя вы можете вызвать ветеринара, не помешает узнать еще чье-то мнение», – говорил он, а в голове неотступно крутились мысли о Джемайме. В это утро он уже звонил ей – поздравлял с днем рождения, а доставив пони владельцу, позвонил еще раз, после чего поехал в Берли. Но во второй раз он услышал то же, что и раньше, – веселый голос сестры на голосовой почте.

Не дозвонившись до сестры в первый раз, Робби не придал этому факту значения, потому что было раннее утро и он решил, что Джемайма выключила мобильник на ночь – наверное, собиралась выспаться в свой день рождения. Но обычно, получив от него весточку, Джемайма ему перезванивала, поэтому, оставив второе сообщение, он забеспокоился. Позвонил ей на службу и узнал, что накануне она взяла полдня отгула и пока еще не появилась на работе. «Может, вы хотите оставить сообщение, сэр?» Робби не захотел.

Он отложил трубку и стал терзать потрепанный кожаный чехол на руле. Ладно, сказал он себе, незачем вместе с Мередит поддаваться панике. Сегодня у Джемаймы день рождения, возможно, она решила немного развлечься. Скорее всего, так и есть. Он припомнил, что в последнее время сестра увлеклась фигурным катанием. Ходит на занятия. Так что, должно быть, этим сейчас и занимается. Очень похоже на Джемайму.

Дело в том, что под каштаном в Берли Робби рассказал Мередит не все. Думал, что в этом нет нужды, главным образом потому, что Джемайма постоянно завязывала отношения с мужчинами, в то время как Мередит – храни ее Господь – этого не делала. Робби не хотел напрямую говорить об этом Мередит, ставшей м

терью-одиночкой в результате единственной неудачной связи. Он уважал Мередит Пауэлл за то, что та решилась на материнство и хорошо с ним справлялась. Да и Джемайма оставила Гордона Джосси не ради другого мужчины, так что в этом Робби не солгал Мередит. Впрочем, как и всегда, она очень быстро нашла себе другого поклонника, и вот об этом Робби умолчал. Потом, правда, подумал, что, наверное, следовало сказать.

«Он особенный, Роб! – щебетала Джемайма в свойственной ей радостной манере, – Я влюблена в него до безумия».

Так было всегда: если она влюблялась, то до безумия. Таких слов, как «нравиться», «интересоваться», «проявлять любопытство» или «дружить», она не признавала. «Влюбиться до безумия» означало для нее прогнать одиночество. Она уехала в Лондон «подумать», однако размышления обычно приводили Джемайму к страху, а она всегда предпочитала бежать от страха, чем оставаться с ним один на один. Может, у всех так? Может, и Робби бежал бы, если б смог?

Он поднялся на холм по извилистой дороге под названием Хани-лейн, неподалеку от Берли. В середине лета эта дорога превращалась в роскошный зеленый тоннель, дубы и буки сплетали ветви над головой, а по обеим сторонам дороги росли падубы. Дорога не была вымощена – просто утрамбованная земля, – и Робби ехал осторожно, объезжая рытвины. Он отъехал от деревни меньше чем на милю, но словно бы окунулся в другое время. За укрытием деревьев находились загоны, а за ними – старые дома землевладельцев и фермеров. За домами стеной стоял лес, в нем росли пахнущие смолой сосны, каштаны, буки, давая приют самым разным животным, от оленей до сонь, от горностаев до землероек. Любой мог прийти из Берли по этой дороге, но люди редко по ней ходили: имелись куда более удобные дорожки, и Робби знал, что люди предпочитают именно их.

На вершине холма он повернул налево, туда, где долгие годы находились владения Хастингсов. У них имелось тридцать пять акров выгонов и леса и дом, Берли-Хилл-хаус, – Робби уже видел на юго-востоке его крышу на фоне следующего холма. В одном из выгонов паслись две лошади Робби, довольные тем, что в этот жаркий летний день он не заставил возить себя по Нью-Форесту.

Робби припарковался возле полуразрушенного амбара и стоящего рядом навеса, стараясь не смотреть на них, чтобы не думать, сколько еще ему надо сделать. Он вышел из «лендровера» и хлопнул дверцей. Этот звук заставил пса выскочить из-за дома, где он, надо думать, спал в тени. Он замахал хвостом, высунул язык, и вообще вид у него был необычный. Веймарские легавые, или веймаранеры, выглядят весьма элегантно. Но этот пес ненавидел жару и извалялся в компосте, как будто это могло ему хоть чем-то помочь. Шкура у него стала пахучей и неряшливой. Веймаранер остановился и как следует встряхнулся.

– Думаешь, это забавно, Фрэнк? – спросил Робби у собаки, – Ну и видок у тебя! Что, сам знаешь? Тебя и близко к дому нельзя подпустить!

Но здесь не было женщины, которая могла бы сделать Фрэнку выговор или прогнать его. Поэтому когда пес побежал в дом следом за Робби, тот не стал его выпроваживать, а, напротив, был только рад такой компании. Он поставил на кухонный пол миску с водой, и Фрэнк, брызгаясь, стал радостно ее лакать.

Оставив его за этим приятным занятием, Робби направился к лестнице. Он вспотел и пропах лошадью, пока перевозил пони, но, вместо того чтобы отправиться в душ – чего зря беспокоиться, все равно к вечеру еще раз пропотеет, – вошел в комнату Джемаймы.

Он приказал себе не волноваться. Если он станет психовать, то не сможет думать. Из опыта он знал, что для всего есть объяснение, а следовательно, можно объяснить и все то, что рассказала ему Мередит Пауэлл.

– Ее одежда там, Роб. Но не в спальне. Он упаковал ее и снес на чердак. Джина нашла ее, потому что ей показалось немного странным то, как он говорил об автомобиле Джемаймы.

– И что она сделала? Отвела тебя на чердак посмотреть на одежду?

– Поначалу она просто сказала мне о ней, и я попросила посмотреть. Подумала, что это чья-то чужая одежда – может, она была там до того, как Гордон и Джемайма поселились в доме. Но нет, ящики не были старыми, и я узнала кое-какие вещи. Это была моя одежда, Джемайма брала ее у меня на время, да так и не вернула. Так что понимаешь…

Робби понимал и не понимал. Ведь он разговаривал с сестрой после ее отъезда по меньшей мере раз в неделю. Он готов был тотчас отправиться в Суэй и поговорить с Гордоном Джосси лицом к лицу. Но ведь в конце каждого телефонного разговора Джемайма твердила ему: «Не волнуйся, Роб. Все будет хорошо».

В первый раз он спросил: «Что будет хорошо?», но она этот вопрос обошла. Ее уклончивость заставила Хастингса еще раз спросить: «Может, Гордон обидел тебя, моя девочка?», на что она ответила: «Конечно нет, Роб».

Если бы Джемайма не была с ним на связи, Робби мог бы предположить самое худшее – например, что Гордон убил ее и закопал где-то на участке. Или в лесу, в чаще, чтобы тела не нашли, а если через пятьдесят лет это и случится, будет уже все равно. Нев

сказанное пророчество – вера или страх – исполнилось бы вместе с ее исчезновением, потому что, по правде говоря, Гордон Джосси не нравился Робби. Он часто говорил сестре: «Что-то есть в нем такое, Джемайма», на что она смеялась и отвечала: «Ты хочешь сказать, что он не похож на тебя».

В конце концов он вынужден был с ней согласиться. Одно дело – любить и принимать людей, похожих на тебя. Другое дело – относиться так же к непохожим людям.

Сидя в ее спальне, он снова набрал номер сестры. Опять нет ответа. Только автоответчик. Робби снова оставил сообщение, постаравшись говорить в тон ей, жизнерадостно:

– Эй, именинница, ты мне когда-нибудь позвонишь? Это на тебя не похоже, я уже начинаю волноваться. Ко мне приезжала Мерри-возражалка. Она испекла для тебя торт. В жару он весь растаял, но ведь не это главное, главное – забота. Позвони мне, дорогая. Я хочу рассказать тебе о жеребятах.

Он бы еще немного поболтал, но что толку говорить в пустоту? Робби не хотел оставлять сестре сообщение. Он хотел, чтобы сестра была рядом с ним.

Робби подошел к подоконнику, хранилищу того, с чем барахольщице Джемайме было очень трудно расстаться, потому что это было почти все, чем она когда-то владела. Пластмассовые пони громоздились кучей один на другом, покрытые пылью. За ними Робби видел сквозь стекло настоящих животных, своих лошадей в загоне. Солнце освещало их ухоженные шкуры.

То, что Джемайма не приехала в сезон появления на свет жеребят, должно было его насторожить. Сестра всегда любила это время года. Как и он, Джемайма была уроженкой Нью-Фореста. Роб послал ее в колледж в Уинчестер, поскольку и сам там когда-то учился, но по окончании учебы сестра приехала домой и променяла компьютерные технологии на выпечку. «Мое место здесь», – сказала она ему. И это действительно было так.

Возможно, она поехала в Лондон не для того, чтобы подумать, а просто на время. Возможно, она захотела порвать с Гордоном Джосси, но не знала, как лучше это сделать. Возможно, она решила, что, если пробудет там долгое время, Гордон сам найдет себе кого-то еще и ей не нужно будет возвращаться. Но все это было не в ее характере.

«Не волнуйся, – сказала она, – Не надо волноваться, Роб».

Что за ужасная шутка!

Глава 4

Дэвид Эмери считал себя одним из немногих Кладбищенских Экспертов Стоук-Ньюингтона, и эти слова он представлял себе написанными с заглавных букв. Дэвид вообще относился к себе с огромным уважением. Свои познания о кладбище Абни-Парк он считал Делом Своей Жизни (снова заглавные буквы). Прежде чем назвать себя Мастером, он долгие годы ходил по кладбищу, плутал, но не желал пугаться мрачной атмосферы этого места. Бессчетное число раз его запирали там на ночь, но он не позволял заведенному распорядку кладбища посягать на свои планы. Если Дэвид подходил к воротам и обнаруживал, что они заперты, он не звонил в полицию Хэкни, как рекомендовали висевшие на воротах правила. Для него не составляло большого труда вскарабкаться на ограду и спрыгнуть на Хай-стрит или, что предпочтительнее, в задний сад одного из домов ленточной застройки, окружавших северо-восточную оконечность кладбища.

Сделавшись Мастером парка, он стал пользоваться тропинками и закоулками с разными целями, но главным образом с амурными. Он проделывал это несколько раз в месяц. У него был подход к дамам, они часто говорили ему, что в его глазах отражается душа – что уж они под этим понимали, неясно, но Одна Вещь в жизни Дэвида обычно вела к Другой, и предложение прогуляться по парку редко бывало отвергнуто, поскольку «парк» – такое безобидное слово по сравнению со словом «кладбище».

Его намерением всегда было траханье. Слова «прогуляться», «пройтись немного» были эвфемизмами секса, и дамы отлично это знали, хотя и притворялись, что не понимают. Обычно они произносили такие фразы: «О, Дейв, в этом месте у меня мурашки по коже бегают» – или еще что-нибудь в этом роде, однако охотно составляли ему компанию. Он обнимал их за талию, при этом иногда дотрагивался и до груди, а они говорили, что чувствуют себя с ним в безопасности.

Дейв предпочитал проходить через главные ворота, потому что дорога там широкая и не так страшно, как на тропе, идущей от церкви, где уже через двадцать ярдов вас обступали деревья и могильные камни. На главной тропе, по крайней мере, была иллюзия безопасности, пока вы не сворачивали направо или налево на узкую тропинку, исчезавшую под раскидистыми платанами.

В тот день Дейв заманил с собой Джозетту Хендрикс. Пятнадцатилетняя Джозетта была немного моложе, чем женщины, к которым привык Дейв, не говоря уже о том, что она была хохотушка, чего он не знал, пока не вывел ее на узкую тропинку, но она была хорошенькой девушкой с чудесным цветом лица, да и ее аппетитные формы являлись серьезным аргументом. Так что когда он спросил: «Не пройтись ли нам по парку?» – она сверкнула глазами, улыбнулась влажными губами и ответила: «Ну конечно, Дейв», – и они пошли.

В мыслях у него была маленькая низина возле упавшего платана,

ежду двумя могильными камнями. Там могли произойти Интересные События. Но по характеру Дейв был затейником и не шел напролом. Сначала, держась за руки, они подошли к статуе.

– Посмотри, какой печальный ангелочек!

Его рука скользнула к ее затылку, и он погладил ее по шее.

– Дейв, мне щекотно!

Последовал поцелуй, в котором было обещание, но ничего больше.

Джозетта немного отставала в развитии от большинства девушек, вероятно вследствие воспитания. В отличие от других пятнадцатилетних девушек она была невинной, ни разу не ходила на свидания – «Мама и папа не разрешают» – и не понимала намеков, которые ей делали. Но Дейв был терпелив, и, когда наконец она прижалась к нему по собственной воле, явно ожидая не только поцелуев, он предложил ей сойти с тропы и «посмотреть, что там такое… если ты понимаешь, что я имею в виду».

Кто бы подумал, что эта низина, избранная им в качестве его собственного Места для Соблазнения, окажется занята? Безобразие! Но это было именно так. Когда они с Джозеттой приблизились, Дейв услышал стоны и рычание, а под кустами обнаружилось сплетение рук и ног – четыре руки и четыре ноги при полном отсутствии одежды. Они увидели зад ожесточенно работающего мужчины, который повернул к ним лицо, искаженное гримасой… «Господи, неужели мы все так выглядим?» – подумал Дейв.

Джозетта хихикнула, и это был хороший знак. Это могло означать либо страх, либо похоть. Дейв, конечно же, не ожидал встретить в девушке негодующую пуританку – только не в наши дни! – хотя кто знает. Он попятился от низины, все так же держа Джозетту за руку и лихорадочно прикидывая, куда бы ее отвести. Закоулков и низин здесь было сколько угодно, но он не хотел далеко уходить, видя, что Джозетта распалилась.

А потом он подумал: ну конечно! Они ведь сейчас недалеко от часовни в центре кладбища. В саму часовню они войти не смогут, но при ней имеется пристройка, которой можно воспользоваться. Там есть крыша и стены, а это лучше, чем низина.

Он кивнул в сторону парочки в кустах и подмигнул Джозетте.

– Неплохо, да?

– Дейв! – Она выдохнула в притворном ужасе, – Как ты можешь такое говорить?!

– И что? Ты хочешь сказать, что ты не…

– Я этого не говорила, – торопливо пробормотала Джозетта.

Можно было расценить это как приглашение. Рукав руке они направились к часовне, немного торопливо. Дейв решил, что цветок распустился и его пора сорвать.

Они дошли до поляны, на которой стояла часовня.

– Обогнем ее, малышка, – прошептал Дейв.

Он повел Джозетту мимо входа в часовню, однако его планам внезапно пришел конец.

Из дома свиданий Дейва, спотыкаясь, выскочил толстозадый подросток. У него было такое выражение лица, что Дэвид не сразу заметил, что парень поддерживает расстегнутые брюки. Подросток промчался через поляну и исчез.

Сначала Дэвид Эмери подумал, что парень облегчился в доме свиданий. Это охладило Дейва, потому что вряд ли Джозетте захочется валяться в луже мочи. Но поскольку она была готова, и он был готов, и имелась крошечная возможность того, что подросток все же там не помочился, то Дейв пожал плечами и пропустил Джозетту вперед.

– Проходи, малышка, – сказал он и последовал за ней.

Он так целеустремленно думал об Одной Вещи, что чуть с ума не сошел, когда Джозетта вошла в пристройку и завизжала.

– Нет, нет, нет, Барбара! – воскликнула Хадия, – Мы не можем просто так пойти по магазинам. Разве можно без плана? Это все погубит. Сначала составим список, но прежде надо решить, чего мы хотим. Первым делом определим тип твоей фигуры. Вот как нужно делать. По телевизору постоянно об этом говорят.

Барбара Хейверс с сомнением посмотрела на свою собеседницу. Разве не странно искать помощи в вопросах моды у девятилетней девочки? Но если она намерена последовать «совету» Изабеллы Ардери, то кроме Хадии остается только Доротея Харриман, а Барбаре не хотелось отдавать себя на милость иконе стиля Скотленд-Ярда. Если за штурвал корабля шопинга встанет Доротея, то судно это приплывет на Кингсроуд или – еще хуже – в Найтсбридж[12 - Один из самых богатых районов Лондона.], к бутику, в котором их встретят стройные продавщицы с безупречными прическами и такими же безупречными ногтями. Там Барбара вынуждена будет за пару трусов выложить недельную зарплату. С Хадией был хотя бы шанс купить что-то в «Маркс энд Спенсер».

Но Хадия и слышать об этом не хотела.

– «Топшоп», – сказала она, – Мы пойдем в «Топшоп», Барбара. Или в «Джигсо». Или, может быть, в «Н&М», но это уж в крайнем случае.

– Я не хочу выглядеть модной, – заявила ей Барбара, – У меня должен быть профессиональный вид. Никаких оборочек. Никаких шпилек. Никаких цепочек.

Хадия закатила глаза.

– Барбара, – сказала она, – неужели ты думаешь, что я стала бы носить оборочки и цепочки?

«Ее отец мог бы кое-что сказать по этому поводу», – подумала Барбара. Таймулла Ажар держал свою дочь в ежовых рукавицах. Даже теперь, в летние каникулы, ей не разрешалось гулять с детьми ее возраста. Вместо этого девочка изучала урду*

и кулинарию, а когда она не изучала урду или кулинарию, ею занималась Шейла Силвер, пожилая пенсионерка, чей короткий, но незабываемый период славы выразился в участии в бэк-вокале для поклонников Клиффа Ричарда на острове Уайт. Миссис Силвер жила в квартире в Большом доме – так они называли желтое здание в эдвардианском стиле на Итон-Виллас. Барбара обитала позади этого здания в коттедже, похожем на жилище хоббита. Хадия и ее отец были ее соседями, они жили на первом этаже Большого дома, а пространство перед зданием служило им в качестве террасы. Именно здесь и совещались Барбара и Хадия. Поставив перед собой бокалы с «Рибеной»[13 - Сироп из черной смородины, его разбавляют и пьют как сок.], они склонились над измятой страницей из газеты «Дейли мейл», которую, судя по всему, Хадия приберегала для подходящего случая вроде этого.

Газету девочка принесла из своей спальни, стоило Барбаре рассказать о затруднениях с гардеробом.

– У меня есть то, что нужно, – радостно объявила Хадия и, взмахнув длинными косами, исчезла в квартире, после чего вернулась с упомянутым изданием.

Она разложила газету на плетеном столе и показала статью об одежде и типах фигуры. На двух страницах были представлены модели, демонстрирующие все особенности телосложения, за исключением, разумеется, анорексической худобы и ожирения, ибо крайности «Дейли мейл» не одобряла.

Хадия сказала, что начать нужно с определения типа телосложения, но нельзя точно определить тип телосложения Барбары, если она не наденет что-нибудь… ну, что-нибудь такое, что позволит увидеть, с чем им придется работать. Девочка отправила Барбару в коттедж переодеться, деликатно заметив:

– В любом случае для вельвета и шерстяного джемпера сегодня слишком жарко, – а сама склонилась над газетой, разглядывая модели.

Барбара выполнила ее распоряжение и вернулась, и Хадия вздохнула, увидев на старшей подруге мешковатые брюки и футболку.

– Что? – спросила Барбара.

– Да ладно. Не обращай внимания, – весело сказала девочка, – Постараемся сделать все в лучшем виде.

Барбара встала на стул, чувствуя себя последней дурой, а Хадия отошла от нее с газетой в руках, «чтобы на расстоянии сравнить тебя с дамами на картинках». Наморщив нос, Хадия переводила взгляд с Барбары на картинки и обратно.

– Груша, я думаю. Короткая талия. Можешь приподнять брюки?.. Барбара, у тебя красивые щиколотки! Почему ты их не показываешь? Девушки всегда подчеркивают свои достоинства.

– И каким образом мне это…

Хадия задумалась.

– Высокие каблуки. Ты должна носить туфли на высоких каблуках. У тебя есть такие туфли, Барбара?

– Ага, – сказала Барбара, – Для моей работы они в самый раз, только в них и выезжаю на место преступления.

– Шутишь? Если хочешь сделать все как следует, перестань шутить.

Хадия вприпрыжку вернулась к Барбаре, помахивая статьей. Она еще раз развернула «Дейли мейл» на плетеном столе, всмотрелась в газету, после чего объявила:

– Юбка в форме трапеции – основа всего гардероба. Жакет должен быть такой длины, чтобы не привлекать внимания к бедрам, а поскольку лицо у тебя круглое…

– Оно еще не утратило младенческой припухлости, – вставила Барбара.

– …то линия ворота блузки должна быть мягкой, не квадратной. Линия ворота должна повторять контуры лица. Вернее, подбородка. Я имею в виду линию от ушей к подбородку, то есть челюсть.

– А! Поняла.

– Длина юбки должна доходить до середины колена, туфли с ремешками. Это подчеркнет твои красивые щиколотки.

– С ремешками?

– Гм. Тут написано, что это правильно. И нам понадобятся аксессуары. Ошибка, которую совершают многие женщины, заключается в неправильном подборе аксессуаров, а что еще хуже, в отсутствии аксессуаров.

– Черт побери! Этого мне только не хватало! – с жаром воскликнула Барбара, – Кстати, что это такое?

Хадия аккуратно сложила газету, любовно провела пальцами по каждой складке.

– Это шарфы, шляпы, ремни, булавки на лацканах, бусы, браслеты, серьги и сумочки. Перчатки тоже, но это, пожалуй, в зимнее время.

– Боже! – воскликнула Барбара, – Не много ли я на себя навешу?

– Тебе не придется надевать все это одновременно, – Хадия олицетворяла собой само терпение, – Честно, Барбара, не так уж это и трудно. Вернее, чуточку трудно, но я тебе помогу. Это так интересно!

Барбара в этом усомнилась, однако они двинулись в путь. Но сначала позвонили отцу Хадии в университет. Им удалось перехватить его между лекцией и семинаром с выпускниками. В самом начале общения с Таймуллой Ажаром и его дочерью Барбара уяснила, что с Хадией никуда нельзя выходить, не оповестив прежде об этом ее отца. Барбаре не хотелось признаваться в том, зачем ей понадобилось брать с собой девочку в магазин, поэтому она сказала:

– Мне надо кое-что купить для работы, и я подумала, что Хадия может пойти со мной. Пусть немного прогуляется. После мы зайдем с ней в кафе, съедим мороженое.

– А уроки на сегодняшний день она закончила? – спросил Ажар.

– Уроки? – Барбара посмотрела на Хадию.

Девоч

а усиленно закивала, хотя у Барбары были сомнения в отношении ее кулинарных занятий. Хадии не нравилось стоять в кухне в летнюю жару.

– Говорит, что закончила.

– Очень хорошо, – согласился Ажар, – Но только не на рынок Камден, Барбара.

– Ни в коем случае, обещаю.

Ближайший «Топшоп» оказался на Оксфорд-стрит, что восхитило Хадию и привело в ужас Барбару. В торговой Мекке Лондона круглый год, кроме Рождества, царило столпотворение, а в разгар лета, в школьные каникулы, столицу наводняли туристы со всего мира и количество посетителей вырастало вдвое. Втрое. Вдесятеро. А может, и того больше. Приехав, они минут сорок искали место для парковки маленького автомобиля Барбары и еще полчаса прокладывали себе путь в «Топшоп», проталкиваясь сквозь толпу на тротуаре с упорством лосося, идущего на нерест. Когда они наконец-то попали в магазин, Барбара огляделась, и ей сразу захотелось сбежать. Магазин был заполнен девочками-подростками, их матерями, тетями, бабушками и соседками. Народ стоял плечом к плечу, к кассам тянулись очереди, люди, толкаясь, пробирались от вешалок к прилавкам, переговаривались по мобильникам, перекрикивая бьющую по ушам музыку, кто-то примерял ювелирные изделия: вдевал в уши сережки, надевал на шею ожерелья, а на запястья – браслеты. Худший ночной кошмар Барбары стал реальностью.

– Ну разве не восхитительно? – захлебывалась от восторга Хадия, – Я всегда хотела, чтобы папа привел меня сюда, но он говорит, что Оксфорд-стрит – сумасшедшая улица. Он говорит, что ничто не сможет притащить его на Оксфорд-стрит. Он говорит, что и диким лошадям не удастся сюда его примчать. Он говорит, что лондонская Оксфорд-стрит – разновидность… Ой, не помню чего, но чего-то нехорошего.

Дантова ада, без сомнения, подумала Барбара. Особого круга в аду, в котором женщин вроде нее – ненавидящих модные тренды, безразличных к внешнему виду и выглядящих ужасно, что бы они на себя ни надели, – мучают за их отношение к моде.

– Мне это так нравится! – воскликнула Хадия, – Я знала, что понравится! Я была в этом уверена!

Хадия ввинтилась в толпу, и Барбаре ничего не оставалось, кроме как последовать за ней.

В «Топшопе» они провели невыносимые полтора часа. Отсутствие кондиционеров (в конце концов, это был Лондон, и люди до сих пор верили, что в году здесь бывает от силы четыре или пять жарких дней) и общество примерно тысячи тинейджеров, явившихся в магазин в поисках выгодных покупок, заставили Барбару почувствовать, что, если ей действительно придется платить за каждый земной грех, который она когда-либо совершила, все они померкнут по сравнению с тем, что она содеяла во имя высокой моды. Из «Топшопа» они перешли в «Джигсо», а из «Джигсо» в Н&М, где повторились мучения «Топшопа», только с добавлением маленьких детей, громко требующих у матерей мороженое, леденец на палочке, собачку, сосиску в тесте, пиццу, рыбу с жареной картошкой и все прочее, что подсказывало им воспаленное воображение. По настоянию Хадии – «Барбара, ты только посмотри на название этого магазина, ну пожалуйста!» – они провели некоторое время в «Аксессуарах» и наконец оказались в «Маркс энд Спенсер». Хадия разочарованно вздохнула.

– Здесь покупает себе трусы миссис Силвер, – Вероятно, она думала, что эта информация заставит Барбару остановиться, – Разве ты хочешь выглядеть как миссис Силвер?

– Сейчас я уже готова выглядеть как дама Эдна[14 - Дама Эдна – аналог Верки Сердючкн, придуманный австралийским комиком Барри Хамфрисом в 1955 году.].– Барбара решительно вошла в магазин, и Хадия последовала за ней, – Слава богу за маленькие милости, – заметила Барбара, – Здесь не только трусы, но и кондиционеры имеются.

Пока им удалось приобрести только бусы из магазина «Аксессуары», в которых Барбара надеялась выглядеть не совсем уж сумасшедшей, и косметику из «Бутс». Косметику выбирала Хадия, и Барбара подчинилась ей, хотя искренне сомневалась, что когда-либо этим воспользуется. Согласилась она только потому, что девочка героически выдерживала ее постоянные отказы купить то, что Хадия снимала с вешалок. Барбара сочла справедливым уступить ребенку хоть в чем-то, для этого и сгодилась косметика. В ее корзину легли тональный крем-основа, румяна, тени, карандаш для глаз, тушь, несколько тюбиков губной помады устрашающих оттенков, четыре вида кисточек и коробочка с сыпучей пудрой, которая, по словам Хадии, должна была «зафиксировать все остальное». Выбор Хадии явно свидетельствовал о том, что она наблюдала за ежедневным утренним ритуалом своей матери, активно использующей и то, и другое, и третье… «Она всегда выглядит великолепно, Барбара, вот подожди, и сама увидишь». За четырнадцать месяцев знакомства Барбары с девочкой и ее отцом увидеть мать Хадии ей так и не довелось. Эвфемизм «уехала отдохнуть в Канаду» приобретал значение, которое Барбаре трудно было игнорировать.

– Может, я обойдусь одними румянами? – проворчала она по поводу дорогой покупки.

– Да ты что, Барбара! – возмущенно фыркнула девочка, и Барбара оставила все как

сть.

В «Маркс энд Спенсер» Хадия решительно пресекла попытку Барбары направиться к вешалкам с одеждой, которая, по мнению девочки, «сгодилась бы только для миссис Силвер… ну ты понимаешь». Она твердо помнила об основе всего гардероба, вышеупомянутой юбке в форме трапеции, и выразила удовлетворение тем, что они пришли в магазин в середине лета и осенняя одежда только-только поступила. Поэтому, пояснила Хадия, вещи пока еще не раскуплены бесчисленными работающими мамашами, которые носят такую одежду.

– Они сейчас со своими детьми на каникулах, поэтому не беспокойся, Барбара, нам не придется выбирать из остатков.

– Ну и слава богу, – сказала Барбара.

Она направилась было к костюмам цвета сливы и оливок, но Хадия крепко взяла ее за руку и повела дальше. К ее радости, они нашли отдел, торгующий отдельными предметами женской одежды:

– Из них мы можем сами составить костюм. Посмотри, Барбара, у них есть блузки с завязывающимся бантом, довольно симпатичные, правда?

Она показала Барбаре одну из блузок.

Барбара вообще не могла представить себя в блузке, а уж тем более с огромным бантом на шее.

– Не думаю, что бант подходит к линии моего подбородка. Как насчет этого? – И она вытащила джемпер из аккуратно сложенной стопки.

– Никаких джемперов! – возразила Хадия, но блузку вернула на вешалку со словами: – Ладно, бант – это уже чересчур.

Возблагодарив Всевышнего за это заявление, Барбара начала просматривать висящие юбки. Хадия занялась тем же, и в конце концов они остановились на пяти моделях, хотя каждый раз им приходилось искать компромисс. Хадия решительно возвращала на вешалку все, что, по ее мнению, купила бы миссис Силвер, а Барбара с дрожью отвергала все, что могло привлечь внимание к ее особе.

Они отправились в примерочную кабину. Хадия заявила, что будет выступать в роли костюмера, и ее очам предстало нижнее белье Барбары, на что девочка отреагировала так:

– Ужас, Барбара! Тебе нужно носить стринги.

Барбара не желала даже слышать об отделе дамских трусиков, а потому призвала Хадию сосредоточиться на выбранных юбках. Девочка недрогнувшей рукой отмела все неподходящее, объявив, что одна юбка морщит на бедрах, другая слишком обтягивает ягодицы, еще одна просто некрасивая, а четвертую отказалась бы надеть даже чья-нибудь бабушка.

Барбара всерьез задумалась о том, какую бы гадость подстроить Изабелле Ардери за ее советы, и тут в глубине сумки зазвонил мобильник. Он сыграл начальные ноты песенки «Пегги Сью», которую Барбара скачала из Интернета.

– Бадди Холли, – узнала Хадия.

– Я рада, что научила тебя хоть чему-то.

Барбара вытащила мобильник и посмотрела на входящий номер. Либо ее спасло провидение, либо кто-то отследил ее перемещения.

– Шеф? – отозвалась она.

– Где вы, сержант? – спросила Изабелла Ардери.

– Занимаюсь шопингом, выбираю одежду. Как вы рекомендовали.

– Скажите мне, что вы не в благотворительном магазине, и я буду счастлива.

– Будьте счастливы.

– Можно узнать, где…

– Лучше не надо.

– И что удалось купить?

– Пока что только бусы, – Упреждая возражения суперинтенданта против столь странной покупки, Барбара поспешно добавила: – И косметику. Много косметики. Я буду выглядеть как… – Она покопалась в памяти, отыскивая подходящий образ, – При нашей следующей встрече буду выглядеть как Эль Макферсон[15 - Австралийская топ-модель.]. А сейчас я стою в примерочной кабине, и девятилетняя девочка неодобрительно отзывается о моих трусах.

– Вас что, сопровождает девятилетний ребенок? – удивилась Ардери, – Сержант…

– Поверьте, она твердо знает, что мне следует носить, поэтому пока куплены только бусы. Думаю, мы придем к компромиссу в отношении юбки. Мы здесь уже несколько часов, я совсем замучила ребенка.

– Что ж, заканчивайте с юбкой и подключайтесь к работе. У нас тут кое-что случилось.

– Кое-что?

– На кладбище найдено мертвое тело, сержант, однако этому телу там не место.

Изабелла Ардери не хотела думать о своих мальчиках, но при первом взгляде на кладбище Абни-Парк почти невозможно стало думать о чем-то еще. Сыновья были в том возрасте, когда приключения стоят для них на первом месте, кроме разве что рождественского утра, а какое другое место более всего подходит для приключений? Кладбище было невероятно заросшим, дикий виноград оплел мрачные викторианские надгробные статуи, упавшие деревья, рухнувшие могильные камни и разрушенные памятники предоставляли отличные места для фортов и засад… Место это было как будто взято из фантастического романа и дополнено сучковатыми деревьями, на стволах которых на уровне плеча были вырезаны огромные камеи в форме луны, звезд и ухмыляющихся лиц. И все это в шаге от оживленной улицы, за чугунной резной оградой, доступное для любого, кто войдет в кладбищенские ворота.

Детектив-сержант Нката припарковал машину у главного входа, где уже поджидала «скорая помощь». Этот вход находился на пересечении Нортуолд-роуд и Стоук-Ньюингтон-Хай-стрит, на асфальтированной площадке перед двумя с

етло-желтыми зданиями, с которых слоями сползала штукатурка. Упомянутые здания стояли по обе стороны от огромных чугунных ворот, которые, как сказали Изабелле, днем обычно бывали открыты, но сейчас их заперли и у входа поставили констебля из местной полиции. Он поспешил навстречу их автомобилю.

Изабелла вышла в летнее пекло. Асфальт от жары вспучивался волнами. Голова у Изабеллы разболелась еще сильнее из-за жужжания вертолета с журналистами-телевизионщиками, который кружил над ними, словно хищник, высматривающий добычу.

На тротуаре собралась толпа, с обеих сторон сдерживаемая полицейской лентой, туго натянутой между фонарным столбом и кладбищенской оградой. В толпе Изабелла заметила несколько представителей прессы: их можно было узнать по раскрытым блокнотам, магнитофонам и по тому, что к ним обращался мужчина, наверняка представитель по связям с общественностью из отделения полиции Стоук-Ньюингтона. Он оглянулся через плечо, увидел, что Изабелла и Нката вышли из машины, и коротко кивнул. Местный констебль тоже кивнул. Вид у них был невеселый. Вторжение столичной полиции на свою территорию они явно не приветствовали.

Вините политиков, хотелось сказать Изабелле. Вините дежурно-диспетчерскую службу и вечную неспособность отдела, занимающегося розыском пропавших людей, не только отыскать человека, но и вычеркнуть из своего списка людей, уже не числящихся пропавшими. Вините прессу, предавшую огласке этот факт, следствием чего явилась борьба между штатскими руководителями дежурно-диспетчерской службы и недовольными офицерами полиции, требующими, чтобы это подразделение возглавила полиция, словно это решило бы их проблемы. А самое главное – вините помощника комиссара сэра Дэвида Хильера и его решение поставить Изабеллу на вакантное место суперинтенданта. Хильер так прямо не высказался, но Изабелла не была дурой: ей устроили проверку, и всем это было известно.

Она приказала сержанту Нкате отвезти себя на место преступления. Как и местный констебль, Нката не выглядел счастливым. Он явно не ожидал, что его, детектива-сержанта, станут использовать в роли шофера, но оказался достаточно профессионален, чтобы не проявлять свои чувства открыто. У Изабеллы в этом отношении был небольшой выбор: либо взять водителя из числа команды, либо, воспользовавшись справочником «А-Z», попытаться самой отыскать кладбище Абни-Парк. Если ее утвердят в должности, ей понадобятся годы для изучения запутанной паутины улиц и деревень, которые за несколько последних столетий поглотил чудовищно разросшийся Лондон.

– Патологоанатом? – спросила она, после того как представила себя и Нкату и подписала бумагу, свидетельствующую, что она пришла на место преступления, – Фотограф? Криминалист?

– Все там. Ждут, когда ее уложат в мешок. Как и приказано.

Констебль был вежлив. На его плече заквакала рация, и он убрал звук. Изабелла перевела взгляд с констебля на зевак, собравшихся на тротуаре, а потом на здания на другой стороне улицы. Там, как и на любой другой оживленной улице страны, находились вездесущие коммерческие заведения – от «Пицца хат» до газетного киоска. Квартиры владельцев располагались выше этажом, а над одним из заведений – «Польскими деликатесами» – возвышался современный многоквартирный дом. В этих местах придется проводить бесчисленные допросы. Пусть копы из Стоук-Ньюингтона благодарят бога, что за это дело взялась столичная полиция.

Когда их повели по кладбищенскому лабиринту, Изабелла спросила об изрезанных деревьях. Проводить их вызвался волонтер, пенсионер восьмидесяти с чем-то лет. Он объяснил, что на кладбище нет ни землекопов, ни сторожей, но есть комитет, состоящий из таких же, как он, людей, членов этого микрорайона, денег они не получают, но хотят спасти Абни-Парк от наступления природы. «Разумеется, парк никогда уже не станет таким, как был, – объяснил пожилой джентльмен, – но не в этом дело. Никто этого и не хочет. Это место должно стать природным заповедником. Здесь станут водиться птицы, лисы, белки и другая живность. Будут расти цветы и другие растения. Мы хотим сделать дорожки проходимыми, хотим, чтобы это место стало безопасным для людей, желающих провести время на природе. Горожанам хочется таких вещей, вы согласны? Бегство от суматохи, если вы понимаете, что я имею в виду. А что до резьбы на деревьях, так это делает один мальчишка. Мы все его знаем, но никак не можем подловить за этим занятием. Если удастся, ему не поздоровится».

Изабелла в этом усомнилась. Пенсионер был хрупким, как львиный зев, что рос вдоль дорожки.

Ближе к центру кладбища дорожки совсем сузились. В тех местах, где тропы были широкими, они были вымощены, но такими разномастными камнями, что казалось, здесь собраны представители всех геологических периодов. В узких местах тропинки были покрыты разлагающейся листвой, а земля, рыхлая и ароматная, распространяла сильный запах компоста. Наконец появилась башня часовни, и затем само здание – печальная развалина из кирпича, железа и помятой стали. Внутри строение заросло т

авой, и войти в него было невозможно: вход преграждали железные прутья.

– Там, – сказал пенсионер, хотя они и сами поняли.

Он указал на группу офицеров-криминалистов в белой форме, собравшихся на лужайке, поросшей сухой травой.

Изабелла поблагодарила старика.

– Выясните, кто обнаружил тело, – сказала она Нкате, – Мне потребуется отчет.

Нката бросил взгляд в сторону часовни. Изабелла знала, что ему хочется увидеть место преступления, и ожидала, что он запротестует, станет спорить. Он не сделал ни того ни другого. Сказал: «Хорошо» – и пошел. Ей понравилась такая реакция.

Изабелла приблизилась к маленькой пристройке, состыкованной одной своей стороной с часовней. Рядом, возле сложенной каталки, дожидался мешок для трупа. Каталку с телом придется нести до самых ворот, потому что катить ее по неровным дорожкам кладбища невозможно.

Криминалисты тем временем занимались своей работой: измеряли, отмечали, фотографировали следы, как будто от этого будет польза, – казалось, что их здесь десятки. К телу можно было приблизиться лишь по узкому дощатому настилу, Изабелла надела латексные перчатки и пошла по доскам.

Из здания вышла женщина средних лет, судебно-медицинский эксперт. Зубы, кожа и надсадный кашель свидетельствовали о том, что она заядлая курильщица. Изабелла представилась.

– Что это за место? – спросила она, кивнув на пристройку.

– Понятия не имею, – ответила женщина. Своего имени она не назвала, да Изабелле это было и ни к чему, – Там нет двери, ведущей в часовню, значит, это не ризница. Может, сарай садовника?

Женщина пожала плечами, словно хотела сказать: «Разве это имеет значение?»

И то правда. Значение имел труп. Молодая женщина. Она полусидела-полулежала в маленькой пристройке. Судя по положению тела, в момент нападения она попятилась назад и потом соскользнула по стене вниз. Стена эта немало пострадала от непогоды, а прямо над телом обнаружилось изображение Всевидящего ока – глаз внутри треугольника – и надпись «Бог пользуется беспроводной связью». Пол был каменным, замусоренным. Рядом с покойницей валялись пакеты из-под чипсов, обертки от сэндвичей и шоколадных батончиков и пустые банки из-под кока-колы. Лежал там и порнографический журнал, свежий, несмятый, относительно недавнего происхождения по сравнению с остальным мусором. Он был раскрыт на фотографии женщины с надутыми, красными от помады губами, одетой только в кожаные лакированные сапоги и цилиндр.

«Не хотелось бы встретить свою смерть в столь унизительном месте», – подумала Изабелла. Она присела, чтобы взглянуть на жертву. В животе у нее все перевернулось из-за запаха, исходящего от тела. Это был запах мяса, гниющего на жаре, густой, как желтый туман. В ноздрях и во рту трупа ползали новорожденные личинки, а лицо и шея там, где их можно было разглядеть, сделались зеленовато-красными.

Голова молодой женщины упала на грудь, по ней растеклось большое количество свернувшейся крови. Мухи здесь поработали как следует, их жужжание было подобно реву проводов высокого напряжения в замкнутом пространстве. Когда Изабелла осторожно подняла голову молодой женщины и обнажила шею, над безобразной раной поднялась туча мух. Рана оказалась зазубренной и рваной, видимо, убийца был неуклюж.

– Сонная артерия, – сказала женщина-патологоанатом и показала на опухшие руки жертвы, – Похоже, она пыталась остановить кровотечение, но у нее ничего не получилось. Она быстро истекла кровью.

– Орудие убийства?

– Ничего не найдено. Пока не положим ее на стол и как следует не осмотрим, сказать ничего нельзя. Что-то острое. Но не нож. Для ножа слишком грубая рана.

– Сколько времени прошло с момента смерти?

– Трудно сказать из-за жары. Синюшность есть, и трупное окоченение прошло. Возможно, двадцать четыре часа.

– Мы знаем, кто она?

– Документов при ней не обнаружено. Сумки тоже нет. Ничего для освидетельствования. Но глаза… Они могут помочь.

– Глаза? Почему? Что с ними не так?

– Посмотрите сами, – сказала патолог, – Они, конечно, закатились, но еще можно разглядеть радужку. Очень интересно. Такие глаза не часто встречаешь.

По свидетельству Алана Дрессера, впоследствии подтвержденному сотрудниками «Макдоналдса», в тот день в закусочной было необычно много народу. Возможно, родители детей тоже воспользовались улучшением погоды и с утра вышли из дома, но как бы там ни было, большинство решили в пользу «Макдоналдса» в одно и то же время. Дрессеру нужно было заняться капризным малышом, успокоить его, покормить, а потом пойти с ним домой и уложить спать. Он усадил мальчика за один из трех еще не занятых столов – столик был вторым от двери – и пошел сделать заказ. Задним умом следовало бы наказать Дрессера за то, что он на тридцать секунд оставил сына без присмотра, но в этот момент в «Макдоналдсе» сидели по меньшей мере десять матерей, а при них – двадцать два маленьких ребенка. В таком публичном месте, в разгар дня разве мог он предположить приближение невероятной опасности? И в самом деле, если кто-то думает

об опасности в таком месте, то может вообразить разве что педофила, рыскающего поблизости в ожидании удобного момента, но никак не троих мальчишек младше двенадцати лет. Никто из присутствующих не выглядел хоть сколько-нибудь опасно. Дрессер был среди них единственным взрослым мужчиной.

Записи с камер видеонаблюдения показывают, что трое мальчиков, опознанных позднее как Майкл Спарго, Йен Баркер и Регги Арнольд, подошли к «Макдоналдсу» в 12.51. В «Барьерах» к тому моменту они пробыли более двух часов. Мальчики, несомненно, проголодались, и, хотя могли утолить голод чипсами, украденными в закусочной мистера Гапты, они задумали стащить еду у зазевавшегося посетителя «Макдоналдса» и сбежать. В этом отношении показания Майкла и Йена сходятся, в то время как Регги Арнольд вообще отказывается говорить о «Макдоналдсе». Вероятно, причиной тому записи с камер видеонаблюдения: на них запечатлено – и неважно, кто из детей выдвинул идею похищения Джона Дрессера, – что, когда мальчики направились к выходу из «Барьеров», именно Регги Арнольд держал ребенка за руку.

Внешне Джон Дрессер представлял собой разительный контраст Йену, Майклу и Регги. В момент похищения ребенок был одет в новый небесно-голубой зимний комбинезон с желтыми уточками на груди. Его светлые длинные волосы (не мешало бы подстричь) были только что вымыты и обрамляли личико наподобие локонов херувима, что вызывало ассоциацию с ренессансными путти. На ногах у ребенка были белые спортивные туфли, в руке – любимая игрушка, маленькая черно-коричневая собачка с висячими ушами и розовым, частично оторванным языком; эта мягкая игрушка позднее будет найдена на дороге, по которой мальчики увели Джона из «Макдоналдса».

Операция, очевидно, прошла без труда. Понадобилось всего несколько минут, и пленка из камеры видеонаблюдения, запечатлевшая похищение Джона, продемонстрировала это холодящее душу преступление. Наружная камера показывает, как трое мальчиков входят в «Макдоналдс» (в самом заведении камеры наблюдения не имелось). Менее чем через минуту мальчики выходят. Первым появляется Регги Арнольд, он держит Джона Дрессера за руку. Через пять секунд выходят Йен Баркер и Майкл Спарго. Майкл ест что-то из коробки конической формы, скорее всего картофель фри из «Макдоналдса».

Один из безжалостных вопросов, заданных после происшествия, был таков: как случилось, что Алан Дрессер не заметил похищения сына? На это имеются два объяснения. Одно из них – шум в тесном помещении, должно быть перекрывший любые звуки, какие мог бы издать Джон Дрессер, когда мальчики его забирали. Другое объяснение – звонок из офиса на мобильный телефон Дрессера в тот момент, когда он подошел к стойке сделать заказ. Злосчастный звонок отвлек его, и он стоял спиной к сыну дольше, чем следовало. Чтобы сосредоточиться в шумном зале, Дрессер наклонил голову и оставался в такой позе, пока слушал и отвечал звонившему ему человеку. К тому моменту как он закончил переговоры, заплатил за еду и вернулся с подносом к столу, Джона уже не было. Возможно, его не было уже пять минут. Этого времени более чем достаточно для того, чтобы вообще увести ребенка из «Барьеров».

Дрессер не сразу подумал о том, что Джона похитили. И в самом деле, похищение было последним, что он мог вообразить. Алан подумал, что мальчик, раскапризничавшийся еще в магазине Стэнли Уоллингфорда, слез со стула и куда-то пошел, привлеченный чем-то внутри закусочной или снаружи, но уж точно поблизости. Шли жизненно важные минуты, но Дрессер этого не понимал. Он огляделся по сторонам и вполне логично начал спрашивать взрослых посетителей, не видели ли они Джона.

Возникает вопрос: как это возможно? Середина дня. Публичное место. Присутствие других людей, детей и взрослых. Тем не менее трое мальчиков умудрились подойти к ребенку, взять его за руку и выйти с ним так, что никто не заметил. Как такое могло случиться? Почему это случилось?

Причина, по которой никто этого не заметил, полагаю, коренилась в возрасте преступников. То, что они сами были детьми, делало их как бы невидимыми, а то, что они совершили, выходило за представления людей, находившихся в «Макдоналдсе». Люди просто не ожидали зла, явившегося в это тесное помещение. У людей сложились предвзятые представления о похитителях ребенка, и в этих воображаемых картинках не было места для преступников-школьников.

Когда стало ясно, что в «Макдоналдсе» Джона нет и никто его не видел, Дрессер расширил зону поисков. Только после того как он проверил четыре ближайших магазина, ему пришло в голову обратиться в службу охраны, и по местному радио было сделано объявление о том, что потерялся маленький мальчик в ярко-голубом комбинезоне. В течение следующего часа Дрессер продолжал искать сына, ему помогали менеджер торговой зоны и начальник охраны. Никто из них не догадался посмотреть записи с камер видеонаблюдения, потому что никому не хотелось думать о немыслимом.

Глава 5

Барбаре Хейверс пришлось показать констеблю удостоверение в доказательство того, что он

коп.

– Эй! Кладбище закрыто, мадам, – гаркнул он, когда она подъехала к главному входу и с трудом нашла место для своего потрепанного «мини» рядом с ремонтирующимся зданием на Стоук-Ньюингтон-Черч-стрит.

Барбара отнесла это на счет своего наряда. Они с Хадией все-таки купили «основу женского гардероба», юбку в форме трапеции, – должно быть, в этом дело. Вернув Хадию в руки миссис Силвер, Барбара торопливо надела юбку, увидела, что она на несколько дюймов длиннее, чем следует, но решила ее не снимать. В остальном она оставила прежнюю одежду, хотя и нацепила бусы, купленные в «Аксессуарах».

– Лондонская полиция, – сказала она констеблю.

Тот раскрыл рот, напряг мозги, сумел сказать лишь: «Туда» – и выдал ей подписанный пропуск на планшете с зажимом.

«Чертовски любезно», – подумала Барбара, убрала удостоверение в сумку, достала пачку сигарет и закурила. Она хотела вежливо попросить дать ей побольше информации относительно точного расположения места преступления, но в этот момент из-под платанов за кладбищенской оградой появилась медленная процессия. Состояла она из бригады «скорой помощи», патологоанатома с профессиональным чемоданчиком в руке и констебля в форме. Бригада тащила каталку с трупом в мешке как носилки. Процессия остановилась, люди опустили каталку на землю, выставили колеса и покатили ее к воротам.

Барбара встретила их снаружи.

– Где суперинтендант Ардери? – спросила она, и женщина-патологоанатом неопределенно кивнула в северном направлении.

– Там по всей дороге полицейские, – дала она скупую подсказку, но потом сочла нужным добавить: – Вы сами их увидите. Ищут отпечатки пальцев.

Видимо, это был намек, что народу на кладбище хватает и кто-нибудь подскажет Барбаре дорогу, если ей это понадобится.

Ей этого не понадобилось, хотя Барбара сама удивилась, что в таком лабиринте смогла отыскать место преступления. Через несколько минут показался шпиль часовни, и вскоре она увидела Изабеллу Ардери рядом с полицейским фотографом. Они склонились над экраном его цифровой камеры. Не дойдя до них, Барбара услышала, как ее окликнули, и обнаружила на соседней дорожке, возле поросшей мхом каменной скамьи, Уинстона Нкату, который в этот момент как раз захлопнул записную книжку в кожаном переплете. Барбара знала, что в ней безумно элегантным почерком написаны какие-то замечания.

– Ну, что здесь? – спросила она.

Нката начал вводить ее в курс дела, но его прервал голос Изабеллы Ардери: «Сержант Хейверс!» – в котором не прозвучало ни приветствия, ни удовольствия, а ведь это по ее приказу Барбара так быстро примчалась на кладбище. Нката и Барбара обернулись и посмотрели на приближающегося суперинтенданта. Ардери шествовала, а не шла. Лицо у нее было каменным.

– Вы что, хотите быть смешной? – спросила она.

Барбара не поняла, в чем дело.

– Э-э? – сказала она и взглянула на Нкату.

Тот выглядел столь же озадаченным.

– Таково ваше представление о профессионале?

Барбара оглядела себя: красные высокие кроссовки, синяя юбка на добрые пять дюймов ниже колен, футболка с надписью «Говори с кулаком, если лицо тебя не слушает» и бусы с филигранной подвеской. Она сообразила, что Ардери, должно быть, восприняла ее прикид как «я тебе покажу».

– Извините, шеф, это все, что я раздобыла.

Нката поднес руку ко рту, и Барбара догадалась, что оболтус пытается спрятать улыбку.

– В самом деле, чистая правда, – поспешно добавила она, – Вы сказали, чтобы я ехала сюда, вот я и примчалась. У меня не было времени…

– Довольно! – Ардери быстро оглядела Барбару и прищурилась, – Снимите бусы. Поверьте, общее впечатление они не исправляют.

Барбара послушалась. Нката отвернулся, его плечи слегка вздрагивали, потом он закашлялся. Ардери накинулась на него:

– Что у вас есть?

Он повернулся к суперинтенданту.

– Молодые люди, те, что обнаружили тело, уже ушли. Местные отвели их в отделение для дачи показаний, но мне удалось поговорить с ними. Это парень и девушка, – Он прочитал то, что ему удалось узнать, – Они видели, как с места преступления выбежал парень, его приметы – огромная задница и приспущенные брюки. Свидетель сказал, что поможет составить его фоторобот. Это все, что они сумели сообщить. По всей видимости, они направлялись в пристройку для занятий сексом и не заметили бы даже распятия, если бы оно вдруг предстало перед ними.

– Нам понадобятся показания, которые они дадут местной полиции, – сказала Ардери.

Она сообщила Барбаре подробности преступления и позвала фотографа. Тот еще раз показал цифровые снимки. Пока Нката и Барбара их рассматривали, Ардери сказала:

– Ранение сонной артерии. Тот, кто это сделал, был весь залит кровью.

– Если только он не подкрался к ней со спины, – возразила Барбара, – Стоя сзади, он мог схватить ее за голову, потянуть назад и воткнуть орудие. Тогда кровь запачкала бы руки и совсем немного – тело. Вы согласны?

– Возможно, – сказала Ардери, – Но там, где это произошло, застать человека врасплох нельзя.

Барбара посмотрела на зд

ние, возле которого они стояли.

– Что, если жертву застали врасплох в другом месте, а потом втащили туда?

– Остался бы след от перетаскивания.

– Мы знаем, кто она такая? – спросила Барбара, закончив с фотографиями.

– Удостоверения личности при ней нет. Сейчас мы осматриваем территорию, и если не найдем орудия преступления, которое сможет подсказать нам, кто она такая, то разделим местность на квадраты и будем последовательно их прочесывать. Возьмите это под свою ответственность. Координируйте работу с местной полицией. Опрос жителей тоже на вас. Начните с домов, граничащих с кладбищем. Займитесь этим. Встретимся в Скотленд-Ярде.

Барбара кивнула.

– Мне подождать, пока составят фоторобот, шеф? – спросил Нката.

– Это тоже на вас, – сказала Ардери Барбаре, – Проследите, чтобы показания были пересланы на Виктория-стрит. Выжмите из них все, что можно.

– Я могу… – начал Нката.

– Вы по-прежнему будете меня возить, – оборвала его Ардери.

Она оглядела поляну. Констебли вели поиск, двигаясь расширяющимися кругами от часовни, и так до тех пор, пока не найдут – если, конечно, найдут – орудие убийства, сумку или другой предмет, который можно будет назвать уликой. Ночной кошмар, а не место преступления. Здесь можно найти либо слишком много, либо вообще ничего.

Нката молчал. Барбара заметила, что на щеках у него появились желваки. Наконец он сказал:

– Со всем уважением, шеф, но, может, лучше вас будет возить констебль? Или кто-нибудь из специального отдела?

– Если бы я хотела, чтобы меня возил констебль или человек из специального отдела, то давно бы это устроила. У вас что, претензии к назначению, сержант?

– Думаю, меня лучше использовать…

– Так, как использую вас я, – перебила его Ардери, – Мы прояснили ситуацию?

Он немного помолчал, а потом вежливо сказал:

– Да, шеф.

Белла Макхаггис совершенно взмокла от пота, но в хорошем смысле. У нее только что закончилось занятие горячей йогой (впрочем, при такой погоде любая йога могла превратиться в горячую), и она чувствовала себя добродетельной и умиротворенной. За это ей нужно благодарить мистера Макхаггиса. Если бы этот несчастный не умер на унитазе, держась за пенис и уставившись на фотографию грудастой девицы в расстеленном на полу журнале, то она до сих пор оставалась бы в той форме, в какой пребывала в то утро, когда нашла его ушедшим в иной мир. Зрелище бедного Макхаггиса стало для нее призывом к действию. До его смерти Белла не могла без одышки подняться даже на один лестничный марш, а сейчас ей удавалось и больше. Она гордилась гибкостью своего тела. Теперь она могла согнуться и достать ладонями до пола. Могла задрать ногу на каминную полку. Неплохо для пташки шестидесяти пяти лет от роду.

Белла шла домой по Патни-Хай-стрит. На ней все еще был костюм для занятий йогой, а под мышкой она держала скатанный коврик. Белла думала о червях, о компостных червях, живших в ее заднем саду. Эти удивительные маленькие создания – храни их Господь – ели буквально все, что ни дашь, но за ними требовался уход. Им не нравились экстремальные условия: слишком жаркая или слишком холодная погода, – и они отправлялись в большую компостную кучу на небесах. Поэтому она размышляла о том, как же все-таки жара влияет на окружающую среду, и вдруг возле местной табачной лавки в поле ее зрения попал выносной стенд с рекламой свежего номера газеты «Ивнинг стандард».

Она часто замечала, что людям достаточно увидеть три-четыре слова, сообщающие о неком драматическом событии, и они тут же заходят в магазин и покупают газету. Обычно Белла такую рекламу игнорировала: в Лондоне слишком много газет, как большого формата, так и таблоидов, и, несмотря на последующую переработку, газеты пожирают слишком много лесов, а потому газетчики ничего не получат от Беллы. Однако эта реклама заставила ее замедлить шаг: «Мертвая женщина в Абни-Парке».

Белла понятия не имела, где находится Абни-Парк, однако остановилась посреди тротуара, мешая прохожим, и спросила себя: возможно ли это? Ей не хотелось думать, что это возможно. Она отвергала саму мысль об этом. Но поскольку такая возможность все же существовала, Белла вошла в лавку и купила газету, сказав себе, что если в статье не окажется ничего интересного, то можно, по крайней мере, разорвать газету и скормить ее червям.

Она не стала читать сразу. Не желая принадлежать к категории людей, которых можно рекламой соблазнить на покупку таблоида, она приобрела также мятные пастилки и жвачку «Ригли сперминт». От предложенного ей пластикового мешка отказалась – надо вовремя остановиться, Белла не станет принимать участие в дальнейшем загрязнении и уничтожении планеты путем покупки пластиковых мешков, вон их сколько валяется на улице, – и пошла дальше.

Оксфорд-роуд находилась неподалеку от табачной лавки. Это была узкая улица, расположенная под прямым углом к Патни-Бридж-роуд и к реке. Дорога от школы йоги до дома занимала менее четверти часа пешком, так что Белла вскоре вошла в калитку и по пути обогнула в

семь пластиковых контейнеров для сортировки мусора, которые стояли в ее маленьком палисаднике.

Войдя в дом, она прошла на кухню и заварила себе чашку зеленого чая. Белла ежедневно выпивала две такие чашки. Этот чай она ненавидела – ей казалось, что такой должна быть на вкус лошадиная моча, – однако о ценности этого напитка много писали, поэтому Белла, как обычно, заткнула нос и выпила залпом страшную гадость. Только после этого она развернула на столе газету и посмотрела на первую страницу.

Фотография ни о чем не говорила. На ней был запечатлен полицейский, охраняющий вход в парк. В эту фотографию был вставлен второй снимок, сделанный с воздуха: поляна посреди лесного массива, в центре поляны какая-то церковь, а вокруг нее ползающие по земле полицейские-криминалисты в белой форме.

Белла прочитала текст, сопровождавший фотографии, нашла слова, описывающие жертву преступления: молодая женщина, убита, очевидно зарезана, хорошо одетая, документов не обнаружено…

Она перескочила на третью страницу и увидела там фоторобот, а под ним подпись: «Этот человек объявлен в розыск». Фотороботы, подумала она, никогда не бывают похожи на человека, которого предположительно изображают, а этот конкретный выглядел таким универсальным, что на основании его полиция могла бы схватить на улице любого подростка: темные волосы, падающие на глаза, круглое лицо, одет, несмотря на жару, в куртку с капюшоном – ладно хоть капюшон опущен, а не поднят… И фоторобот, и словесный портрет совершенно бесполезны. На Патни-Хай-стрит она только что заметила с десяток таких мальчишек.

В статье было написано, что этого парня видели покидающим место преступления на кладбище Абни-Парк. Прочитав это, Белла пошла в столовую и сняла с полки старый справочник «А-Z». Нашла это место в Стоук-Ньюингтоне, и тот факт, что Стоук-Ньюингтон находится на расстоянии многих миль от Патни, привел ее в замешательство. Из этого состояния ее вывел стук входной двери и шаги, движущиеся по коридору в ее направлении.

– Фрейзер, милый, это ты? – спросила она, но не стала дожидаться ответа.

Она твердо знала время ухода и прихода своих жильцов. В этот час с работы возвращался Фрейзер Чаплин. Он должен был освежиться, переодеться и отправиться на вечернюю смену. Белла восхищалась этим молодым человеком и тем, что у него две работы. Она любила сдавать комнаты трудолюбивым людям.

– У тебя есть минутка?

Жилец остановился на пороге, и Белла подняла глаза от справочника. Фрейзер вскинул бровь, черную, как и его густые кудрявые волосы; это делало его похожим на испанца времен мавров, хотя на самом деле парень был ирландцем.

– Ну и жарища. Все дети Бейсуотера на катке, миссис Макэйч[16 - Фрейзер шутливо обращается к ней по инициалу: McHaggis – МсН.].

– Еще бы, – сказала Белла, – Взгляни на это, милый.

Она отвела его в кухню и показала газету. Он прочитал статью и взглянул на нее.

– И что? – Вид у него был озадаченный.

– Что ты хочешь сказать своим «И что?». Молодая женщина, хорошо одетая, мертва…

До него вдруг дошло, и выражение его лица изменилось.

– О нет! Я так не думаю, – Голос его звучал не слишком уверенно, – Да быть этого не может, миссис Макэйч.

– Почему нет?

– С какой бы стати ее занесло в Стоук-Ньюингтон? Да еще и на кладбище, господи помилуй! – Он еще раз взглянул на фотографии, посмотрел и на фоторобот. Медленно покачал головой, – Нет. Нет! Честно. Скорее всего, уехала куда-нибудь отдохнуть от жары. На море или куда-то еще. Кто станет винить ее за это?

– Она бы сказала. Она не захотела бы, чтобы за нее волновались. Думаю, ты это понимаешь.

Фрейзер оторвал взгляд от газетных фотографий, в его глазах появилась тревога, и этот факт Белла отметила с удовлетворением. Мало в жизни было вещей, которые она ненавидела больше, чем тупиц, и она поставила Фрейзеру высокую отметку за способность быстро схватывать.

– Я это правило не нарушал. Может, в коллекции я и не самая блестящая монета, но я не…

– Знаю, милый, – быстро сказала Белла.

Бог свидетель, в душе он хороший мальчик. Возможно, он легко поддается чужому влиянию. Особенно когда дело касается женщин. Но в главном он хорош.

– Я знаю, знаю. Но иногда юные женщины – чистые барракуды. Ты и сам в этом убедился.

– Но не в этот раз. И не эта молодая женщина.

– Вы ведь были с ней друзьями?

– Так же, как и с Паоло. И с вами.

– Принято, – сказала Белла, хотя на душе у нее стало чуть теплее оттого, что он посчитал ее своим другом, – Но если человек с кем-то дружит, он лучше знает, что творится у того внутри. Тебе не кажется, что в последнее время она выглядела как-то иначе? Словно что-то было у нее на сердце?

Фрейзер потер рукой подбородок и задумался. Белла услышала скрип щетины. Ему надо побриться перед работой.

– У меня нет таланта читать чужие мысли, – ответил он наконец, – Вот вы – другое дело, – Он снова замолчал.

Белле и это понравилось. В отличие от других молодых людей он не выскакивал с глупыми, ни на чем не основанными предположениями

Он думал и не боялся повременить.

– Если это действительно она – а я вовсе не уверен, потому что все это кажется бессмыслицей, – возможно, она поехала туда подумать. Ей понадобилось спокойное место, а что может быть спокойнее кладбища?

– Подумать? – переспросила Белла, – Тащиться в такую даль, в Стоук-Ньюингтон, чтобы подумать? Думать она может где угодно. В саду. В спальне. Возле реки она тоже может думать.

– Ну ладно. Тогда что? – спросил Фрейзер, – Если считать, что это она. Зачем бы ей понадобилось туда ехать?

– В последнее время она была скрытной. Не такой, как всегда. Если это она, то поехала она туда по недоброй причине.

– Какой, например?

– Например, встретиться с кем-то. С человеком, который ее убил.

– Это полный бред.

– Возможно, но я позвоню.

– Кому?

– Копам, милый. Они просят дать информацию, а она у нас есть. У тебя и у меня.

– Да что это за информация?! То, что жиличка две ночи не являлась домой? В городе это на каждом шагу.

– Может, и так. Но у нашей жилички разные глаза – карий и зеленый. Сомневаюсь, что и у других пропавших людей можно найти такую особенность.

– Но если это она и если она мертва…

Фрейзер замолчал, и Белла подняла взгляд от газеты. В его голосе определенно было что-то такое, что усилило подозрения Беллы. Но тревога развеялась, когда он продолжил:

– Она – чудесная девушка, миссис Макэйч. Такая открытая и дружелюбная. Не похоже, чтобы у нее имелись какие-то секреты. Так что если это она, вопрос не в том, зачем она туда поехала, а кому на Божьей земле понадобилось ее убить?

– Какому-нибудь сумасшедшему, милый, – ответила Белла, – Мы с тобой знаем, что Лондон кишит ими.

Он слышал под собой обычный шум: акустическая и электрическая гитары, обе играли плохо. Акустическую гитару еще можно было стерпеть: запинающиеся аккорды, по крайней мере, не были усилены. Что же до электрической гитары, то ему казалось, что чем хуже исполнитель, тем громче он играет. Словно бы наслаждается своим неумением. А может, учителю нравится давать ученику полную волю при максимальном звуке, словно это урок, никак не связанный с музыкой. Он не мог выяснить, почему это так, однако давно уже оставил попытки понимать людей, среди которых жил.

«Если ты избран, ты это поймешь. Если показал себя таким, каков ты есть. Существует девять чинов, но мы – мы! – высший чин. Уничтожь Божий план, и ты падешь, как и другие. Разве ты желаешь…»

Прогремел совсем уж дикий аккорд. Этот звук, слава богу, разогнал голоса. Ему, как обычно, надо было уйти отсюда на время работы находившегося под ним магазина. Но он два дня не мог выйти. Столько времени потребовалось на то, чтобы уничтожить следы крови.

У него была своя комната, и он воспользовался имевшейся в ней крошечной раковиной в углу комнаты. Раковину можно было увидеть в окно, поэтому следовало соблюдать осторожность. Вряд ли кто-нибудь заметил бы его сквозь тонкие занавески, однако их могло отнести ветром в тот момент, когда он отжимал воду из покрытых вишневыми пятнами рубашки, пиджака и даже брюк. И все же ему хотелось ветра, несмотря на то что ветер был для него опасен. Окно он открыл в первую очередь, потому что в комнате было жарко, нечем дышать, по барабанным перепонкам стучало: «Бесполезно для нас сейчас, пока ты себя не покажешь», и мысль о воздухе заставила его подойти, спотыкаясь, к окну и распахнуть его настежь. Он сделал это ночью, он вынужден был сделать это ночью, а это значило, что он способен на анализ, и «мы не намерены сражаться друг с другом. Мы боремся с сыновьями Тьмы. Разве ты не видишь…»

Он закрыл уши наушниками, включил на полную громкость звук. Периодически проигрывал «Оду к радости» – она занимала в его мозгу столько места, что туда не влезали другие мысли и он не слышал преследующих его голосов. Ему надо было осмотреть себя, прежде чем показываться на улице.

В такой жаре одежда сохла быстро. Это позволило ему намочить ее во второй и в третий раз. Вода из темно-красной постепенно стала бледно-розовой, словно весенние цветы, и хотя без отбеливания или химчистки рубашка не вернет первоначальный цвет, худшие пятна исчезли, а на брюках и пиджаке они стали почти невидимыми. Оставалось все выгладить. У него был утюг, потому что ему важно было нормально выглядеть. Он не хотел, чтобы люди от него шарахались. Он хотел, чтобы они были рядом, чтобы они его слушали, он хотел, чтобы они знали его таким, каким он был на самом деле. Но этого не произойдет, если он будет невыспавшимся, неопрятным и в бедной одежде. Все это не годится. Он выбрал свою жизнь и хотел, чтобы люди знали это.

«…другие выборы. Перед тобой один из них. Потребность велика. Потребность ведет к действию, а действие – к славе».

Он искал ее. Славу, только славу. Она нуждалась в нем. Он слышал ее призыв.

Все вышло не так. Она посмотрела на него, и он увидел в ее глазах осознание. Он знал, что это удивление, она и должна была удивиться, но одновременно это означало и приветствие. Он пошел вперед, зная, что нужно сде

ать. В этот момент не было голосов, не было хора звуков, он ничего не слышал, даже музыки из наушников.

И он потерпел неудачу. Кровь повсюду – на ней, на нем, на ее руках и горле.

Ему пришлось бежать. Сначала он спрятался, обтер себя упавшими листьями, пытаясь убрать кровь. Снял рубашку и скатал ее. Вывернул наизнанку пиджак. Брюки были запачканы, но они были черными, а черный цвет скрывал пролившуюся на них алую кровь. Ему надо было добраться до дома, то есть сесть в автобус, да еще и не один, а он не знал, где выйти, чтобы пересесть. На это уйдет несколько часов, его увидят, на него станут смотреть, начнут шептаться, но это неважно, потому что…

«…еще один знак, и ты его прочитаешь. Вокруг тебя знаки, но ты предпочитаешь защищать, хотя должен сражаться…»

…ему нужно добраться до дома и очистить себя, чтобы сделать то, к чему он предназначен.

Никто, сказал он себе, не догадается сложить одно с другим. Каких только людей не встретишь в лондонских автобусах, на них никто и внимания не обращает, а если даже обратят внимание и вспомнят, что они видели, это неважно. Вообще ничего не важно. Он потерпел неудачу, и ему с этим жить.

Глава 6

Изабелла Ардери не обрадовалась, когда на следующее утро помощник комиссара Хильер явился на собрание ее команды. Это выглядело как проверка, и ей это не понравилось, хотя он и заверил, что пришел просто похвалить ее за то, как она провела накануне пресс-конференцию. Изабелле хотелось сказать, что она не дура. Она отлично понимает, зачем он притащился и встал так важно в углу комнаты, понимает также, что ответственный за расследование – «а это я, сэр» – должен выслушать все, что сотрудник по связям с общественностью посоветует относительно информации, которой можно поделиться с прессой, и, стало быть, поздравлять ее не с чем. Тем не менее на похвалу начальства Изабелла ответила дежурной фразой «благодарю, сэр» и замолчала, с нетерпением предвкушая немедленный уход помощника комиссара. «Держите меня в курсе, исполняющая обязанности суперинтенданта». Это обращение попало в цель, как и планировал Хильер. «Исполняющая обязанности суперинтенданта». Ей не надо было напоминать, что она проходит испытательный срок, однако Хильер при каждой возможности напоминал ей об этом. Изабелла сказала, что пресс-конференция и ее обращение к потенциальным свидетелям, заметившим что-то подозрительное, уже приносит плоды, после чего спросила, не хочет ли помощник комиссара ознакомиться с кратким содержанием телефонных звонков за прошедшие дни. Хильер посмотрел на нее пронизывающим взглядом, словно прощупывая, что стоит за ее вопросом, и только потом отклонил предложение, но Изабелла постаралась сохранить непроницаемое выражение лица. Очевидно, Хильер решил, что она говорит искренне. Сказал, что они еще увидятся, и с этими словами вышел, оставив ее под недружелюбным взглядом инспектора Джона Стюарта, который Изабелла благополучно проигнорировала.

Опрос жильцов в Стоук-Ньюингтоне был в разгаре, кладбищенскую территорию продолжали медленно прочесывать, внимательно выслушивались все телефонные звонки, чертились диаграммы, составлялись карты. Команда был готова извлекать все полезное из того, что говорилось на пресс-конференции, из сообщений в телевизионных новостях и в газетах, из фоторобота, составленного с помощью двух молодых людей, обнаруживших тело. Работа шла, как и следовало, и Изабелла была удовлетворена ее ходом.

Относительно аутопсии у нее, однако, имелись сомнения. Вскрытие она плохо переносила. Вид крови не вызывал у нее состояния, близкого к обмороку, но вскрытое тело и процесс изъятия и взвешивания того, что совсем недавно было живыми органами, действовали на нее неважно. По этой причине сегодня она решила не брать с собой никого на эту процедуру. Она и от ланча отказалась в пользу одной из трех маленьких бутылочек водки, которые с той же целью сунула в сумку.

Морг она нашла без труда. Там ее дожидался патологоанатом из Министерства внутренних дел. Он представился как доктор Уиллефорд, «но зовите меня Блейк, зачем нам с вами формальности?», и спросил, не нужен ли ей стул или табурет, «если расследование покажется вам не по силам». Он произнес это вполне доброжелательно, но Изабелла не поверила его улыбке. Она не сомневалась в том, что о ее реакции на вскрытие будет доложено. Длинные щупальца Хильера протянулись даже сюда. Изабелла поклялась себе держаться стойко и сказала Уиллефорду, что не ожидает никаких трудностей, ей, мол, на вскрытиях ни разу не становилось плохо. Это была чистая ложь, но ему-то откуда знать? Он хихикнул, погладил подбородок и весело сказал: «Хорошо, тогда пойдем». Изабелла подошла к каталке из нержавеющей стали и уставилась на ожидавшее вскрытия тело. С правой стороны шеи у жертвы была кровавая рана, похожая на молнию.

Уиллефорд перечислил первые бросающиеся в глаза детали, обращаясь к микрофону, подвешенному над каталкой. Он сделал это в непринужденной манере, словно собирался повеселить человека, который будет переносить его сло

а на бумагу.

– Кэти, дорогая, – произнес он в микрофон, – на этот раз у нас особь женского пола. В хорошей физической форме, без тату и без шрамов. Рост пять футов четыре дюйма – не стану переводить в метрическую систему, дорогая. Вес семь и восемьдесят пять сотых стоуна. Сама все переведешь, Кэт? Кстати, как поживает твоя мама? Вы готовы, суперинтендант Ардери? Нет, Кэт, это я не тебе, моя милая. У нас здесь новенькая. Ее зовут Изабелла Ардери, – он подмигнул Изабелле, – и она даже не попросила поставить стул, если он ей понадобится. В общем… – Он принялся исследовать рану на шее, – У нас тут порвана сонная артерия. Очень некрасиво. Ты, моя милая, должна радоваться тому, что не видишь этого. Рана рваная, сейчас измерю… семь дюймов.

От шеи жертвы он перешел к туловищу, поднял одну мертвую руку, потом другую, извинился перед Изабеллой, обходя ее, и сказал Кэти, что суперинтендант до сих пор стоит на своих ногах и цвет лица у нее хороший, но они еще посмотрят, что произойдет, когда он вскроет тело.

– Кэт, на руках жертвы нет ран, свидетельствующих о самозащите. Нет сломанных ногтей, нет и царапин. Обе руки в крови, но я думаю, что это произошло из-за ее попытки остановить кровотечение, после того как было выдернуто орудие убийства.

В такой же манере он говорил еще несколько минут, отмечая все, что видел. Возраст жертвы он определил между двадцатью и тридцатью годами, а затем приготовился к следующей стадии процесса.

Изабелла была готова. Он безусловно ждал, что она упадет в обморок. Так же безусловно Изабелла была намерена не позволить этому случиться. Когда он вскрыл грудную клетку и взял ножницы, чтобы разрезать ребра жертвы, Изабелла подумала, что ей не помешала бы сейчас еще одна порция водки. Самым отвратительным показался ей звук металла, режущего кость, однако все остальное было хотя и не просто, но, по крайней мере, переносимо.

– Милая Кэт, – сказал Уиллефорд, после того как сделал это, – как и всегда, это было приятно. Будь добра, напечатай это и передай отчет суперинтенданту Ардери, дорогая. Кстати, она до сих пор держится на ногах. Она – человек слова. Помнишь инспектора Шаттера[17 - Shatter (англ.) – пошатнуть, расстроить (здоровье и т. д.).] – и фамилия-то какая подходящая! – так он упал головой во вскрытый живот жертвы, это было в Беррик-он-Твид. Боже, что за скандал! А «разве мы не живем лишь для того, чтобы давать»… не помню что – «нашим соседям и, в свой черед, смеяться над ними?»[18 - Цитата из романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение»: «Разве мы не живем лишь для того, чтобы дать повод для развлечения нашим соседям и, в свой черед, смеяться над ними?» (Перевод И. Маршака.)]. Я никак не могу запомнить эту цитату. Адье, дорогая Кэт, до следующего раза.

В этот момент ассистент начал уборку, а Уиллефорд снял халат и бросил его в стоящее в углу ведро, после чего пригласил Изабеллу «зайти ко мне в гости, как сказал паук мухе. У меня тут для вас есть кое-что еще».

«Кое-что» оказалось информацией о том, что в руке жертвы обнаружились два волоса, и У иллефорд не сомневался, что криминалисты вскоре снимут с ее одежды множество таких волосков.

– Была слишком близко к убийце, если понимаете, о чем я, – подмигнул он.

Изабелла подумала, не означает ли это сексуальное насилие, и спросила напрямик:

– Что это было – половое сношение? Изнасилование? Борьба?

Ничего такого, сказал патологоанатом. Никаких признаков. Она была, если можно так выразиться, активным участником того, что происходило между ней и владельцем волосков. Именно поэтому она оказалась там, где ее нашли, и ничто не указывает на то, что жертву притащили туда помимо ее воли: нет ни синяков, ни кожи под ногтями, ничего подобного.

Изабелла задала патологоанатому несколько вопросов: каково его мнение относительно позы, в которой находилась жертва, когда на нее было совершено нападение? Как насчет времени смерти? Сколько времени она прожила после нападения? С какой стороны был нанесен смертельный удар? Убийца левша или правша?

У иллефорд порылся в кармане своей ветровки – она висела у него за дверью, и он прихватил ее с собой туда, где они теперь сидели, – и достал питательный батончик. Признался, что таким образом удерживает сахар в крови на нужном уровне. Метаболизм был проклятием его жизни.

Так оно, очевидно, и было. Без халата он был худ, как садовая мотыга. При росте не меньше чем шесть футов шесть дюймов ему надо бы целый день принимать пищу, но при такой работе это было затруднительно.

На ее вопросы Уиллефорд ответил, что, судя по наличию личинок, можно предположить, что до момента обнаружения тела прошло от двадцати четырех до тридцати шести часов, хотя с учетом жары, скорее всего, двадцать четыре часа. В момент нападения женщина стояла, а ее убийца – правша. Токсикология покажет, были ли в крови наркотики или алкоголь, но это займет какое-то время, как и определение ДНК волос, потому что «на них есть фолликулы, чудесно, правда?».

Изабелла спросила, был ли убийца в момент нападения впер

ди или позади женщины.

Определенно впереди, ответил патологоанатом.

Из этого следует, заключила Изабелла, что жертва знала своего убийцу.

На очередное задание Изабелла отправилась в тот же день, причем одна. Она заранее изучила маршрут и с облегчением поняла, что доехать до Итон-террас совсем несложно. Главным было не напортачить возле вокзала Виктория. Если она будет начеку и не испугается движения, то сможет преодолеть лабиринт улиц и не окажется у реки или, напротив, у Букингемского дворца.

Прежде чем добраться до Итон-террас, Изабелла все-таки один раз ошиблась – повернула налево, а не направо, и поняла это, разглядев номера домов на солидных дверях. Она развернулась, и все стало просто, хотя, приехав на место, она просидела в машине добрые две минуты, прикидывая, какой подход будет наиболее уместным.

Наконец она решила, что правда всегда лучше. Тем не менее, чтобы высказать ее, требовалась помощь, и эта помощь лежала на дне ее сумки. Хорошо, что она захватила с собой сегодня не одну бутылочку.

Изабелла выпила водку. Последний глоток она задержала на языке, пока водка не согрелась. Изабелла проглотила ее и положила в рот пластинку «Джуси фрут». Пройдя по дорожке к дому и к мраморной доске, служившей вместо крыльца, она вынула жвачку, наложила на губы блеск и разгладила лацканы пиджака. Потом позвонила в дверь.

Она знала, что у него есть «человек» – странное слово! – и дверь ей отворил именно этот субъект, молодой, лупоглазый, одетый как теннисист. Необычный костюм для слуги, личного помощника, дворецкого и т. д. у графа под прикрытием. Именно так называла про себя Изабелла инспектора Томаса Линли: граф под прикрытием, – потому что искренне не понимала, отчего человек в таком статусе предпочитает проводить свою жизнь в качестве копа, если только это не своего рода маска, за которой он прячется от людей своего круга. Фотографии людей его круга можно было увидеть на обложках таблоидов, когда те становились героями скандалов, либо на страницах журналов «Хэлло!», «ОК!», «Татлер» и прочих модных изданий. Такие люди позировали перед фотографами с бокалами шампанского в руке, они посещали ночные клубы и оставались там до рассвета, катались на лыжах в Альпах – Французских, Итальянских или Швейцарских, какая разница? – уезжали в Портофино, Санторини или в другие места с экзотическими названиями где-нибудь на Средиземноморском, Ионическом или Эгейском морях. На обычную работу такие люди не ходили, а если это и случалось, то только когда у них возникала потребность в деньгах, но копов среди них точно не было.

– Добрый день, – сказал мужчина в теннисном костюме.

Это был Чарли Дентон. Что ж, Изабелла хорошо подготовилась. Она показала свое удостоверение и представилась.

– Мистер Дентон, я пытаюсь найти инспектора. Возможно, он дома?

Если он и удивился тому, что она его узнала, то не проявил этого.

– По правде говоря… – протянул он и впустил ее в дом.

Он указал на дверь справа, и Изабелла вошла в приемную, выдержанную в приятных зеленых тонах.

– Думаю, он в библиотеке.

Дентон указал Изабелле на простые мягкие кресла возле камина и предложил принести какой-нибудь напиток. Она едва не попросила водку с мартини, но одумалась, вспомнив, что она на службе.

Пока он ходил искать своего… – Изабелла снова затруднилась с определением: хозяина? нанимателя? – она разглядывала комнату. Дом был городской и, скорее всего, принадлежал семье Линли долгое время, потому что декор девятнадцатого века в нем не был уничтожен. На потолке и стенах сохранились декоративные гипсовые украшения и молдинги. Изабелла догадывалась, что для всего этого имеется бесконечное множество архитектурных терминов, однако не знала ни одного из них, хотя вполне способна была ими восхищаться.

Она не стала садиться, а предпочла пройти к окну, выходящему на улицу. У подоконника стоял стол, на нем несколько фотографий в рамках, среди них – свадебный снимок Линли и его жены. Изабелла взяла фотографию и вгляделась. Снимок был спонтанный, неподготовленный – невеста и жених смеялись посреди толпы поздравляющих их гостей.

Она была очень привлекательной. Ее нельзя было назвать красавицей, фарфоровой статуэткой, классическим образцом, куколкой или как там еще любят называть женщину в день ее свадьбы. И английской розой она тоже не была. У нее были темные волосы и темные глаза, овальное лицо и обаятельная улыбка. К тому же она была по-модному стройна. «Но разве они не все такие?» – подумала Изабелла.

– Суперинтендант Ардери?

Изабелла обернулась, держа фотографию в руке. Она предполагала увидеть серое горестное лицо, возможно, смокинг, трубку в руке, тапочки на ногах или что-нибудь в этом роде, нелепо эдвардианское, но у Томаса Линли было загорелое лицо и выгоревшие на солнце волосы, а одет он был в синие джинсы и рубашку поло на трех пуговицах.

Она и позабыла, что у него карие глаза. Сейчас они просто смотрели на нее. Он назвал ее по имени с некоторым удивлением, но что он при этом чувствовал, осталось нея

но.

– Я только исполняю обязанности суперинтенданта. Временно. Если точнее, прохожу испытательный срок. Почти как вы.

– А…

Линли вошел в комнату. Он был из тех мужчин, что ведут себя уверенно в любой обстановке. Изабелла подумала, что это благодаря воспитанию.

– Не совсем так, – сказал он, подойдя к ней, – Я на этот пост не претендовал, просто помогал в затруднительном положении. Мне не нужна была эта должность.

– Я об этом слышала, но мне трудно было поверить.

– Почему? Мне неинтересно карабкаться вверх по служебной лестнице.

– Это интересно всем, инспектор.

– Вряд ли, если они не хотят нести ответственность, и уж тем более если они предпочитают столярное дело.

– Столярное дело? Какое столярное дело?

– Такое, в которое можно погрузиться с головой, – слабо улыбнулся Линли.

Он взглянул на ее руки, и Изабелла сообразила, что до сих пор держит его свадебную фотографию. Она поставила ее на стол.

– Ваша жена была красива, Томас. Мне очень жаль, что ее больше нет.

– Спасибо. Мы абсолютно не подходили друг другу, – произнес он с такой искренностью, что потряс Изабеллу, – но это и делало нас настоящей парой. Я ее обожал.

– Такая любовь – редкость, – заметила она.

– Да.

Как и Чарли Дентон, он предложил ей выпить, и Изабелла снова отказалась. Как и Чарли Дентон, он пригласил ее сесть, но на этот раз не к камину. Он указал на два стула, стоящие по обе стороны от шахматного столика, на котором разыгрывалась партия. Линли взглянул на шахматы, нахмурился и через мгновение сделал ход белым конем, заперев при этом черного слона.

– Чарли только делает вид, что сдается, – сказал он, – На самом деле у него в запасе какая-то каверза. Что я могу для вас сделать, суперинтендант? Хотелось бы думать, что это светский визит, однако я уверен, что это не так.

– В Абни-Парке, в Стоук-Ньюингтоне, совершено убийство. На самом деле это не парк, а кладбище.

– Молодая женщина. Да. Я слышал об этом по радио. Значит, расследование ведете вы? А почему не местная полиция?

– Хильер нажал кое на какие пружины. К тому же снова возникли разногласия с дежурно-диспетчерской службой. Впрочем, я думаю, что первое важнее второго. Он хочет посмотреть, как я буду работать по сравнению с вами. И с Джоном Стюартом, если на то пошло.

– Похоже, вы уже раскусили Хильера.

– Это было нетрудно.

– У него много чего на уме, – улыбнулся Линли.

На этот раз улыбка не отразила его чувств. Линли все еще был настороже, да и любой другой на его месте вел бы себя так же. У Изабеллы не было причины прийти к нему. Он знал это и ждал, когда она выложит все начистоту.

– Я хочу, чтобы вы приняли участие в расследовании, Томас.

– Я в отпуске, – ответил он.

– Понимаю. Но я надеюсь убедить вас взять отпуск из вашего отпуска. Хотя бы на несколько недель.

– Вы работаете с той же командой, что и я?

– Да. Стюарт, Хейл, Нката…

– И Барбара Хейверс?

– Да. Ужасная сержант Хейверс тоже с нами. Если не обращать внимания на прискорбное отсутствие вкуса в ее одежде, то мне кажется, что коп она хороший.

– Вы правы.

Он сцепил пальцы и устремил взгляд на шахматную доску. Со стороны казалось, что он соображает, каким будет следующий ход Чарли Дентона, но Изабелла знала: Линли старается понять причину ее просьбы.

– Очевидно, что вы не нуждаетесь в моем присутствии, по крайней мере в качестве следователя.

– Вы считаете, что в убойном отделе достаточно следователей?

И снова эта улыбка.

– Аргумент, лежащий на поверхности, – заметил он, – Хорош для политики столичной полиции. Плох для… – Он запнулся.

– Для отношений с вами? – Изабелла наклонилась к Линли, – Хорошо, я хочу привлечь вас в свою команду, чтобы произносить ваше имя без наступления благоговейной паузы в оперативном штабе, и это главная причина, которая привела меня сюда. К тому же мне хочется завязать со всеми нормальные отношения, потому что я мечтаю получить эту должность.

– Вы довольно откровенны, когда вас припирают к стенке.

– И я всегда буду такой. С вами и со всеми остальными. Прежде, чем меня припрут к стенке.

– Для вас это и хорошо и плохо. Хорошо для команды, которой вы управляете, плохо для ваших отношений с Хильером. Он мягко стелет, да жестко спать. Или вы это уже и сами поняли?

– Мне кажется, что главное для меня – взаимоотношения между мной и командой, а не мои отношения с Дэвидом Хильером. Что до команды, то они хотят вернуть вас. Они хотят вас в качестве суперинтенданта – все, за исключением Джона Стюарта, но вам не следует принимать это…

– Я и не принимаю, – На этот раз улыбка была искренней.

– Вот и хорошо. Отлично. Они хотят вас вернуть, и единственное, что их удовлетворит, – это уверенность в том, что вы не желаете быть тем, кем хотят видеть вас они, и что вы вполне довольны тем, что эту должность занимает кто-то другой.

– То есть вы.

– Я думаю, что мы с вами сработаемся, Томас, и у нас, если уж на то пошло, все получится очень хорошо.

Он внимательно смотрел на нее, и Изабелла под

мала: интересно, что он читает на ее лице? Прошло мгновение, но она позволяла ему длиться и длиться, думая при этом, как тихо сейчас в доме и стояла ли здесь такая же тишина, когда жена Линли была жива. У них не было детей, вспомнила она. Они поженились менее чем за год до ее смерти.

– Как ваши мальчики? – спросил он вдруг.

Это был обезоруживающий вопрос, и Линли, скорее всего, задал его намеренно. Откуда он знает, что у нее два сына? Словно услышав ее вопрос, Линли пояснил:

– Вы говорили по мобильнику в тот день, когда мы встретились в Кенте. Ваш бывший муж… вы с ним спорили… и упомянули мальчиков.

– Они сейчас возле Мейдстона, вместе с отцом.

– Вам это вряд ли нравится.

– Не могу сказать, нравится или нет. Просто не видела смысла везти их в Лондон, не будучи уверенной, получу ли я эту работу на постоянной основе.

Голос ее прозвучал суше, чем хотелось, и она постаралась смягчить эффект своих слов.

– Я по ним, конечно же, скучаю. Но летние каникулы им лучше проводить с отцом в деревне, чем со мной в Лондоне. Они там могут бегать на воле. Здесь это исключено.

– А если вас утвердят в этой должности?

Задавая вопросы, он смотрел ей в лицо. Он умел быстро отделить ложь от правды, но в данном случае у Изабеллы просто не было причины говорить неправду.

– Тогда, конечно, они переедут ко мне в Лондон. Но я не люблю загадывать наперед. Мне это никогда не казалось разумным, а в данном случае это и вовсе глупо.

– То есть цыплят по осени считают.

– Вот именно, – подтвердила она, – И это еще одна причина, инспектор…

– Просто Томас.

– Томас, – повторила она, – Хорошо. Выложу вам полную правду. Мне нужно, чтобы вы подключились к этому делу, потому что я хочу повысить свои шансы на получение постоянной работы в лондонской полиции. Если вы станете работать со мной, все успокоятся, прекратятся досужие домыслы, и в то же время мы продемонстрируем форму сотрудничества, которая послужит… – Изабелла задумалась над подходящим словом.

– Как голос в вашу пользу, – подсказал Линли.

– Да. Если станем хорошо работать вместе, так и будет. Как я уже сказала, лгать вам я никогда не стану.

– А я всегда буду играть на вашей стороне? Вы так это видите?

– В настоящий момент – да. Это может измениться. Пусть все идет своим чередом.

Он ничего не ответил, но Изабелла видела, что он обдумывает ее просьбу: сопоставляет ее со своей нынешней жизнью, прикидывает, что может измениться и как отразятся на нем эти перемены. Наконец он сказал:

– Я должен подумать.

– Как долго?

– У вас есть мобильник?

– Конечно.

– Дайте мне номер. Я позвоню вам в конце дня.

Главный вопрос для него состоял в том, что все это значит, а не в том, следует ли соглашаться. Линли пытался оставить работу в полиции, но работа нашла его и, похоже, не собиралась от него отступать, хотел он того или нет.

Как только Изабелла Ардери его покинула, Линли подошел к окну и посмотрел на идущую к машине женщину. Ардери была высока, не менее шести футов, – Линли и сам был ростом шесть футов и два дюйма, и глаза у них с Изабеллой были на одном уровне, – и все в ней кричало о профессионализме, от строгого костюма до начищенных туфель и гладких, заправленных за уши волос янтарного цвета. На ней были золотые сережки-пуговки и колье с золотой подвеской такой же формы, но этими украшениями она и ограничилась. Часы она носила, но обходилась без колец, руки ухоженные, с мягкой на вид кожей и свежим маникюром на коротких ногтях. В ней чувствовалась смесь мужских и женских черт, но ведь это и понятно. Чтобы добиться успеха в этом мире, ей нужно заставлять себя поступать как мужчина, оставаясь при этом в душе женщиной. Нелегко ей, должно быть, приходится.

Возле машины она открыла сумку и уронила ключи. Подняла их и отперла машину. Поискала что-то в сумке, но не нашла, швырнула сумку в машину, быстро завела двигатель и укатила.

Линли постоял еще немного, глядя в окно. Он давно этого не делал, потому что на этой улице умерла Хелен и он боялся, что воображение вернет его к тому дню. Но сейчас, глядя в окно, Линли видел улицу, обычную улицу, как и многие другие в Белгрейвии. Солидные белые дома, блестящие на солнце чугунные решетки, обвитые виноградом, сладко пахнущий жасмин в подоконных ящиках.

Линли отвернулся от этого зрелища. Он пошел к лестнице и поднялся наверх, однако в библиотеку, где до прихода Ардери читал «Файненшл тайме», не вернулся. Вместо этого направился в спальню рядом с комнатой, которую делил с женой, и впервые с февраля отворил дверь и вошел внутрь.

Комната была еще не вполне закончена. Надо было собрать кровать, они успели лишь выгрузить ее из ящика. Возле деревянных панелей стояло шесть рулонов обоев, панели один раз были покрашены, но им явно требовался еще слой краски. Новый потолочный светильник так и остался в коробке, под одним из окон стоял пеленальный столик без матрасика. Стеганый матрасик, свернутый в рулон, лежал в фирменной сумке из магазина Питера Джонса, среди других сумок, в ко

орых были подушки, пеленки, молокоотсос, бутылочки… Удивительно, как много добра требуется младенцу, весящему при рождении всего семь фунтов, а то и меньше.

В комнате было душно и жарко, и Линли отворил окна. Ветра на улице почти не было, и температура вряд ли понизится. Странно, почему они не подумали об этом, когда выбрали эту комнату для детской их сына. Конечно, тогда был конец осени, дело шло к зиме, и о жаре как-то не думалось. Тогда их занимала только сама беременность, а не ее результат. Возможно, многие семейные пары ведут себя подобным образом. Проходят через все трудные моменты беременности, через роды и становятся родителями. Человек не может думать как родитель, пока у него не появится ребенок.

– Милорд…

Линли обернулся. На пороге стоял Чарли Дентон. Он знал, что Линли не любит, когда к нему обращаются по титулу, но они так и не договорились, какое слово Дентон должен использовать, чтобы привлечь внимание Линли, поэтому обращение произносилось невнятно или сопровождалось кашлем.

– Да? В чем дело, Чарли? Вы уходите?

– Я уже вернулся, – покачал головой Дентон.

– И?

– В таких вещах никогда не знаешь. Я думал, что этому поможет манера одеваться, но директор не произнес никаких одобрительных слов.

– Вот как? Черт!

– Гм. Я слышал, как кто-то сказал: «У него есть фактура», и точка. Так все и осталось в подвешенном состоянии.

– Как всегда, – прокомментировал Линли, – Сколько времени ждать?

– Звонка? Недолго. Рекламщики, сами знаете. Они придирчивы, но не настолько.

Голос его звучал смиренно. Таковы законы мира, подумал Линли. Таков микрокосм самой жизни. Желание и компромисс. Человек хватается за шанс, но вместо успеха его ждут отпор и разочарование. Однако если ничего не предпринимать, не идти на риск, не стараться совершить прыжок, успеха не будет.

– Ну а пока, в ожидании приглашения на роль Гамлета…

– Сэр? – откликнулся Дентон.

– Нам надо разобраться с этой комнатой. Если вы приготовите кувшин «Пиммса»[19 - «Пиммс» – популярный английский напиток, приготовленный из джина, смешанного с ликерами, специями и травами.] и принесете его сюда, к вечеру мы решим этот вопрос.

Глава 7

В конце концов Мередит отыскала Гордона Джосси во Фритеме. Она думала, что он до сих пор работает на здании в саду Болдер, там, где его повстречала Джина Диккенс, но, когда она туда приехала, по состоянию крыши стало ясно, что Джосси давно перешел на другое место работы. Крыша была уже отделана, и подпись Гордона была на месте: на коньке элегантный петух из соломы распустил хвост на несколько футов ниже крыши, защищая уязвимый угол.

Мередит разочарованно пробормотала бранное слово – тихо, чтобы не услышала Кэмми, – и обратилась к дочери:

– Давай прогуляемся на пруд. Там утки плавают, и мы с тобой походим по красивому зеленому мостику.

Пруд с утками и мост отнял у них час, но оказалось, что все к лучшему. Они зашли в закусочную, Мередит купила Кэмми рогалик, а себе – бутылку воды и заодно узнала, где можно найти Гордона Джосси, так что ей и звонить не понадобилось, и это хорошо: пусть ее визит застанет Гордона врасплох.

Он работал на крыше паба возле пруда Айворт. Мередит узнала это от девицы за кассой. Информация у нее была точная, поскольку кассирша положила глаз на помощника Гордона, когда те работали в саду Болдер. Девице удалось проложить дорожку к предмету своего обожания вопреки – а может, и благодаря – ногам иксообразной формы. Она сказала, что Мередит найдет кровельщиков возле пруда. Потом прищурилась и спросила, кого из двоих мужчин разыскивает Мередит. Мередит так и подмывало сказать, чтобы девушка не беспокоилась: мужчины в любом состоянии и любого возраста совершенно ее не интересуют. Однако она сдержалась и объяснила, что пытается разыскать Гордона Джосси, тогда девушка успокоилась и услужливо разъяснила, как ей добраться до пруда Айворт, находящегося к востоку от Фритема. Вообще-то, прибавила она, паб ближе к Фритему, чем к пруду.

Идея посетить еще один пруд с утками вдохновила Кэмми, она оторвалась от лужаек и цветов Болдера и уселась в машину – не самое свое любимое место, потому что сиденье ограничивало ее свободу; к тому же в машине не было кондиционера, и свое неудовольствие этим девочка давно высказывала матери. Мередит повезло: до Фритема они добрались всего за четверть часа, так как он находился на той же дороге А-31. Мередит поехала туда с открытыми окнами и вместо своей кассеты поставила любимую кассету дочери. Кэмми была неравнодушна к тенорам и могла с удивительной точностью повторить «Nessun dorma»[20 - «Пусть никто не спит» (итп.), ария Калафа из последнего акта оперы Джакомо Пуччини «Турандот».].

Паб они тоже нашли без труда. «Королевский дуб» был смешением стилей, отражавших разные периоды его строительства. Здесь присутствовали и глина, и дерево, и кирпич, а крыша частично была соломенной, частично черепичной. Гордон снял старую солому вплоть до стропил. Когда Мередит подъехала, он как раз спускался с лесов, в то время как

подмастерье под дубом, подарившим свое имя пабу, собирал камыш в пучки. Кэмми с радостью побежала к качелям, висящим в дальнем конце палисадника, и Мередит успокоилась, зная, что дочь будет при деле, пока ее мама говорит с кровельщиком.

Гордон не удивился, увидев ее. Мередит подумала, что Джина Диккенс, вероятно, рассказала о ее визите, и кто может ее в этом упрекнуть? Интересно, расспросила ли она Гордона о чужой машине и об убранной на чердак одежде? Наверняка расспросила: Джина явно разнервничалась, когда Мередит посвятила ее в отношения между Джемаймой Хастингс и Гордоном Джосси.

Заметив, что Кэмми уселась на качели, Мередит не стала тратить время на вступление. Она подошла к Гордону Джосси и взяла быка за рога:

– Я бы хотела узнать, как она добралась до Лондона без автомобиля, Гордон.

И стала ждать ответа, изучая выражение лица Гордона.

Джосси посмотрел на помощника.

– Сделаем перерыв, Клифф.

Парень кивнул и исчез в пабе. Гордон снял бейсболку, вынул из кармана джинсов платок, вытер им лицо и лысеющую голову. На нем были солнцезащитные очки, и он их не снял, чтобы Мередит труднее было прочитать его мысли. Она всегда думала, что Гордон так часто надевает темные очки именно для того, чтобы люди не видели его лживых глаз, но Джемайма сказала на это: «Глупости!» Очевидно, она не находила ничего странного в человеке, который носит темные очки и в дождь, и в снег, а иногда и в помещении. Но это с самого начала было проблемой: Мередит считала, что у Гордона Джосси десятки таких вывихов, а Джемайма не хотела их замечать. В конце концов, он был мужчиной, одним из высших существ, среди которых Джемайма годами каталась, словно шарик в игре «Волшебник пинбола».

Гордон снял очки, но только на мгновение, чтобы протереть их платком. Сделав это, он сунул платок в карман и спокойно спросил:

– Почему ты так настроена против меня, Мередит?

– Ты отдалил Джемайму от ее друзей.

Гордон медленно кивнул, словно обдумывая ее слова.

– Ты имеешь в виду себя?

– От всех, Гордон. Ты ведь это не отрицаешь?

– Нет смысла отрицать то, чего нет. Даже глупо, если ты простишь мне это слово. Ты перестала к ней ходить, так что если вы и отдалились друг от друга, ты сама это сделала. Хочешь поговорить, почему это произошло?

– То, о чем я хочу поговорить, – это почему ее автомобиль стоит в твоем сарае. Я хочу знать, почему ты сказал этой… блондинке, которая живет сейчас в твоем доме, что машина принадлежит тебе. И еще я хочу знать, почему одежда Джемаймы собрана и отправлена на чердак и почему в доме не видно никаких ее вещей.

– Почему я должен перед тобой отчитываться?

– Потому что если ты этого не сделаешь или если меня не удовлетворит твой ответ…

В голосе Мередит прозвучала угроза. Гордон не был дураком и знал, что означает недоговоренная ею фраза, тем не менее он спросил:

– И что тогда?

На нем была футболка с длинными рукавами, и он вынул из нагрудного кармана пачку сигарет. Вытряхнул одну сигарету, зажег ее пластиковой зажигалкой и стал молча дожидаться, что на это скажет Мередит. Потом он оглянулся через плечо на другую сторону улицы, на фермерский дом из красного кирпича, стоявший у края лиловой вересковой пустоши. За пустошью поднимался лес. В летнем мареве мерцали верхушки деревьев.

– Просто ответь мне, – не отступала Мередит, – Где Джемайма и почему она не забрала свой автомобиль?

Гордон снова посмотрел на нее.

– Что ей делать с машиной в Лондоне? Она не взяла машину, потому что там она ей не нужна.

– Как же она туда уехала?

– Понятия не имею.

– Что за глупости! Думаешь, я поверю…

– На поезде, на автобусе, на вертолете, на дельтаплане, на роликовых коньках, – разозлился Гордон, – Не знаю, Мередит. Однажды она сказала, что уедет, и на следующий день уехала. Я пришел с работы домой, а ее уже нет. Думаю, она взяла такси до Суэя, а оттуда уехала на поезде. Что еще?

– Ты с ней что-то сделал.

Мередит не собиралась его обвинять. Во всяком случае, не таким образом и не так быстро. Но она думала об этом автомобиле, о лжи Гордона, о появлении Джины Диккенс в доме, об одежде Джемаймы, упакованной в ящики и отправленной на чердак…

– Я права? – спросила она, – Роб пытался дозвониться до нее, но она не отвечает. Джемайма не отвечает на его сообщения и…

– А ты им интересуешься? Что ж, он всегда на месте, и, учитывая все обстоятельства, это мудрое решение.

Ей захотелось ударить его. Не столько за это замечание, совершенно нелепое, сколько за то, что, по его мнению, она, как и Джемайма, всегда ищет мужчину, что она в чем-то неполноценна и не удовлетворена, что она… так отчаялась в своем одиночестве, что настраивает свою женскую антенну всякий раз, когда на ее горизонте появляется свободный мужчина. В отношении Роба Хастингса это было совершенно абсурдно, ведь он на пятнадцать лет старше ее и она знает его с восьмилетнего возраста.

– Откуда вообще взялась эта особа? – спросила она, – Сколько времени ты ее знаешь? Ты встретил ее еще до того, как Джемайма

ехала? Уж не она ли всему виной?

Он покачал головой, красноречиво выразив недоумение и отвращение. Глубоко затянулся сигаретой, и Мередит подумала, что он рассердился.

– Ты встретил эту особу…

– Ее зовут Джина. Джина Диккенс, и точка. Не называй ее «особой». Мне это не нравится.

– Я что же, должна заботиться о том, что тебе нравится? Ты встретил эту особу и решил, что она лучше Джемаймы?

– Что за чушь! Ладно, мне пора вернуться к работе.

Гордон повернулся, чтобы уйти, и Мередит повысила голос:

– Ты ее прогнал. Может, она сейчас и в Лондоне, но у нее не было причин ехать туда, кроме как из-за тебя. У нее был свой бизнес. Она наняла Лекси Стринер. В «Королевских кексах» у нее все получалось, а тебе это не нравилось, да? Ты начал ставить ей палки в колеса. А потом сделал что-то такое, что ей пришлось уехать. И ты привез сюда Джину.

Все это казалось Мередит очень логичным: мужчины именно так себя и ведут.

– Мне пора работать, – повторил Гордон и пошел к лестнице, ведущей на леса, огибавшие здание. Но прежде чем подняться, он повернулся, – Для твоего сведения, Мередит: Джина у меня не жила, и вообще ее не было в Нью-Форесте. Она приехала из Уинчестера в июне и…

– Да ведь и ты оттуда! Ты учился в Уинчестере. Там ты ее и встретил!

Голос ее дошел до визга, но Мередит ничего не могла с этим поделать. По какой-то причине, которой она и сама не могла определить, ей отчаянно хотелось знать, что происходило все те месяцы, что она не виделась с Джемаймой.

– Что хочешь, то и думай, – отмахнулся от нее Гордон, – А мне вот интересно, почему ты с самого начала меня невзлюбила.

– Дело не во мне.

– Дело как раз в тебе. Ты возненавидела меня с первого взгляда. Подумай об этом, прежде чем снова сюда приезжать. И оставь Джину в покое.

– Я приехала из-за Джемаймы…

– Джемайма, – сказал он ровным голосом, – уже подыскала себе кого-то. Ты знаешь это не хуже меня. Думаю, именно это тебя и бесит.

Когда Робби Хастингс припарковался у высокой живой изгороди на подъездной дорожке владений Гордона Джосси, хозяйского пикапа не было видно. Но это не остановило Роба. Если Гордона нет дома, возможно, там его новая женщина, а Робби так же сильно хотел увидеть ее, как и поговорить с Гордоном. Он должен также осмотреться вокруг. Собственными глазами взглянуть на машину Джемаймы, хотя Мередит не могла спутать ее с чьим-то другим автомобилем. Это был «фигаро»[21 - Модель автомобиля в ретро-стиле, созданного компанией «Ниссан» в 1991 году в ограниченном количестве.], а такую машину не каждый день встретишь на дороге.

Он не знал, чем все это ему поможет. Но после того как еще два его звонка на мобильник Джемаймы остались без ответа, он ударился в панику. Джемайма была легкомысленной, но своего брата никогда не игнорировала.

Робби подошел к загону и увидел там двух пони, щиплющих траву. Странно: в такое время года животных из леса не выводят. Может, с ними что-то не так? Выглядели пони вполне здоровыми.

Он оглянулся на дом. Все окна открыты, словно в расчете на ветерок, но вокруг никого. Это и к лучшему. Мередит сказала, что машина Джемаймы стоит в сарае, и Роб пошел туда. Он распахнул дверь и вдруг услышал приятный женский голос:

– Эй! Я могу вам чем-то помочь?

Голос прозвучал из второго загона, с восточной стороны от сарая, наискосок от узкой, изрытой колеями дорожки, ведущей к пустоши. Робби увидел молодую женщину, которая стряхивала сорную траву с колен синих джинсов. Женщина была одета так, будто над ней потрудился дизайнер из телевизионной программы: воротник накрахмаленной белой блузки поднят, на шее повязан ковбойский платок, соломенная шляпа прикрывает лицо от солнца. На ней были черные очки, но Робби видел, что она красива. Гораздо красивее Джемаймы. Высокая, с приятными выпуклостями в тех местах, где другие девушки ее возраста обычно предпочитают их не иметь.

– Вы кого-то ищете? – спросила она.

– Свою сестру, – ответил он.

– А-а.

Не удивилась, подумал Робби. Да она и не должна удивляться. Мередит побывала здесь раньше его и наверняка упомянула про Джемайму, а какая женщина не станет расспрашивать своего мужчину, если неожиданно всплывет имя другой девушки?

– Мне сказали, что в сарае стоит ее автомобиль.

– Да, – подтвердила она, – И мой тоже. Входите.

Она прошла сквозь проволочную ограду. Проволока была колючей, но на женщине были перчатки, и она спокойно ее раздвинула. В руке она держала какую-то карту, судя по виду топографическую.

– Я все равно здесь уже закончила, – сказала она, – Машина внутри.

Так и оказалось. Автомобиль находился в дальнем углу сарая, он не был накрыт брезентом, как раньше, когда его видела Мередит, а стоял во всей красе: серый, точно военный корабль, с кремовой крышей. Это была старинная вещь. За ним стояла еще одна машина – последняя модель «мини купер», очевидно принадлежащая этой женщине.

Она представилась, хотя Робби уже знал, что женщину, занявшую место Джемаймы, зовут Джина Диккенс. Она честно сказала, что удивил

сь, узнав, что автомобиль принадлежит не Гордону, а его бывшей подруге. Она поговорила с ним об этом и об одежде Джемаймы, уложенной в коробки и отправленной на чердак.

– Гордон сказал мне, что она уехала много месяцев назад, что за все это время он не услышал от нее ни единого слова, что она, вероятно, не собирается возвращаться, что они… он не говорил, что они поссорились, просто расстались. Гордон сказал, что такие вещи происходят постоянно и это была ее идея, а поскольку ему нужно было продолжать жить дальше, он сложил все ее вещи в коробки, но не стал выбрасывать. Он надеется, что когда-нибудь она приедет или пришлет за ними, когда… устроится. – Джина сняла солнцезащитные очки и взглянула на Робби искренними глазами, – Что-то я разболталась. Простите. Я нервничаю. Все это выглядит как-то… Ее машина, ее вещи в коробках на чердаке.

– Вы поверили Гордону?

Робби провел рукой по автомобилю Джемаймы. Пыли на нем не было, и машина сияла. Сестра всегда за ней ухаживала. Выходит, в этом Мередит оказалась права. Почему Джемайма не взяла автомобиль с собой? Да, в Лондоне трудно с машиной. Но Джемайме это и в голову бы не пришло. Когда ею завладевали чувства, она не размышляла.

– У меня не было причин не верить ему, мистер Хастингс, – сказала Джина слегка изменившимся голосом, – А вы так не считаете?

– Робби, – сказал он, – Можете называть меня Робби.

– А я – Джина.

– Да, я знаю, – Он взглянул на нее, – А где Гордон?

– Работает возле Фритема, – Джина потерла руки, словно ей стало зябко, – Может, зайдете? В дом, я имею в виду.

Ему не особенно хотелось, но он пошел следом за ней, надеясь узнать что-то такое, что снимет его тревогу. Они прошли через прачечную и оттуда – на кухню. Джина положила карту на стол, и Робби увидел, что она и в самом деле топографическая. Джина пометила на ней участок Гордона и прикрепила к карте рисунок того же участка, но в большем масштабе. Вероятно, Джина заметила, что Робби смотрит на него.

– Мы… – неуверенно начала она, словно сомневаясь, стоит ли сообщать ему эту информацию, – мы думаем внести сюда некоторые изменения.

Да, в отсутствие Джемаймы здесь и вправду многое изменилось. Робби взглянул на Джину Диккенс. Она сняла шляпу. У нее были золотые волосы, они лежали на голове, словно тесная шапочка, в стиле, напоминавшем «бурные двадцатые»[22 - Образное название 20-х годов XX века.]. Перчатки Джина тоже сняла и бросила их на стол.

– Чудная погода. Хотите воды? А может, сидр или колу?

И когда Робби покачал головой, она подошла к столу и встала рядом с ним. Откашлялась. Робби чувствовал, что ей неловко общаться с братом бывшей любовницы ее любовника. Страшно неудобно. У него были такие же ощущения.

– Я тут все думала, хорошо бы разбить настоящий сад, только не знала где. Пыталась определить, где заканчивается участок, и надеялась, что поможет топографическая карта, но и она не помогла. Мне казалось, можно сделать это во втором загоне, поскольку мы… поскольку он все равно им не пользуется. Там можно устроить чудесный сад, место, куда я могла бы привозить своих девочек.

– Ваших детей?

– О нет. Я работаю с девочками-подростками. С теми, кто попадает в беду и о ком некому позаботиться. С девушками из группы риска. Я надеялась найти для них место где-нибудь, кроме офиса… – Она замолчала и всосала нижнюю губу.

Ему бы и хотелось невзлюбить ее, но не получалось. Она была не виновата в том, что Гордон Джосси решил продолжать жить дальше, после того как Джемайма его оставила. Если все именно так и произошло. Робби перевел взгляд с карты на рисунок Джины. Она расчертила на загоне сетку и пронумеровала квадраты.

– Я пыталась узнать точный размер, – пояснила она, – Чтобы знать, с чем мы… с чем я имею дело. Не уверена, что загон годится для того, что я задумала. Если он не подойдет, то тогда, возможно, часть пустоши?.. Потому я и хочу выяснить, где кончается участок. В случае чего мы устроим сад в каком-нибудь другом месте.

– Вот именно, – сказал Робби.

– Что?

– Вы не сможете устроить сад в загоне.

– Почему? – удивилась Джина.

– Гордон и Джемайма, – Робби не мог исключить из этого разговора сестру, – имеют здесь общинные права, и загоны предназначены для пони, у которых проблемы со здоровьем.

Лицо у Джины вытянулось.

– Я и понятия не имела… – пробормотала она.

– То, что у него общинные права?

– По правде говоря, я даже не знаю, что это значит.

Роб коротко объяснил, что часть земли в заповеднике наделена определенными правами – правом выпаса, правом выращивать корма, правом заготовки лесоматериалов, или удобрений, или торфа, – и за этим участком закреплено право на выпас. Это означало, что Гордону и Джемайме разрешалось иметь пони, которые могли пастись в Нью-Форесте, но при условии, что земля возле их дома должна быть свободна для животных, если по какой-то причине понадобится перевести их из леса.

– Гордон вам этого не сказал? – удивился Робби, – Странно, что он задумал устроить сад в загоне. Он прекрасно знает, чт

не имеет на это права.

Джина потеребила уголок карты.

– Я не говорила ему о саде. Он знает, что мне хочется привезти сюда моих девочек. Чтобы они посмотрели на лошадей, погуляли по лесу или по огороженным местам, устроили бы пикник возле пруда… Но больше я ему ничего не говорила. Я думала, что сначала все распланирую. Сделаю эскиз.

– Неплохая идея, – кивнул Робби, – Эти девочки городские? Из Уинчестера или Саутгемптона?

– Нет-нет. Они из Брокенхерста. То есть они учатся в Брокенхерсте – в колледже или в средней школе, но они могут быть из любого места в Нью-Форесте.

– Гм. Если они из таких же районов, как этот, тогда для них здесь не будет ничего нового.

– Я об этом не подумала, – нахмурилась Джина. Она подошла к окну кухни, выходящему на подъездную дорожку и на западный загон, и со вздохом сказала: – Вся эта земля… Так хотелось найти ей хорошее применение…

– Это зависит от того, что вы считаете хорошим применением, – заметил Робби.

Он оглядел кухню. В ней больше не было предметов, принадлежавших Джемайме: ее кулинарных книг, ярких прихваток на стенах, коллекционных лошадок на полке над столом. Их место заняла дюжина старинных поздравительных открыток: одна поздравляла с Пасхой, другая – с днем Святого Валентина, еще две – с Рождеством, и так далее. Джемайме они не принадлежали.

Увидев все это, Робби подумал, что Мередит Пауэлл права в своих предположениях: Гордон Джосси окончательно убрал сестру Робби из своей жизни. Это нельзя было назвать неразумным. Однако ее автомобиль и одежда все еще находились здесь. С Джосси необходимо поговорить. В этом не было сомнения.

Глава 8

На следующее утро Гордон проснулся в поту. К летней жаре это не имело отношения, поскольку время было раннее – чуть позже шести – и воздух как следует еще не прогрелся. Просто ему приснился очередной кошмар.

Каждый раз он пробуждался мгновенно, от удушья: что-то сильно давило на грудь, точно колдовство какое, а потом – пот. Пижама, которую он носил зимой, постельное белье – все становилось мокрым. Промокнув, он начинал дрожать, и это разбудило Джину, как прежде будило Джемайму.

Их реакция была совершенно разной. Джемайма всегда хотела знать почему. «Почему тебя мучают кошмары? Почему ты не поговоришь с кем-нибудь об этом? Почему не посоветовался с врачом? Наверное, что-то у тебя не в порядке», – говорила ему Джемайма. Нарушение сна, нарушение работы легких, слабое сердце, да что угодно. Но какова бы ни была причина, он должен принять меры, потому что такие вещи могут его убить.

Вот что обычно думала Джемайма: люди умирают. Это был самый большой ее страх, и причину этого ему не надо было объяснять. Страхи Гордона были другими, но не менее реальными, чем у нее. Так уж устроена жизнь. Люди боятся, но они научились приспосабливаться. Он приспособился к своим страхам и не любил о них говорить.

Джина, напротив, не требовала от него ответа. Когда он просыпался в поту рядом с Джиной после проведенной совместно ночи – а это бывало почти каждую ночь, и Джина не видела смысла оставлять за собой жилье в Линдхерсте, – она вставала с постели, шла в ванную за куском фланелевой ткани, мочила ее, а потом возвращалась и обтирала ему тело. Она приносила с собой таз с холодной водой и, когда фланель нагревалась от его тела, обмакивала ткань в воду и снова его обтирала. Летом он ложился в постель голышом, так что не надо было снимать липкую пижаму. Джина разглаживала фланель на его руках, ногах, лице и груди, а когда это его возбуждало, она улыбалась и садилась на него верхом или делала другие столь же приятные вещи. И тогда все ночные кошмары забывались, а плохие мысли улетучивались из его головы.

За исключением одной. О Джемайме.

Джина ни о чем его не расспрашивала. Она просто хотела любить его и быть с ним. Джемайма же спрашивала обо всем. Она требовала невозможного. А когда Гордон объяснил, почему он не может дать ей то, о чем она просит, все закончилось.

До Джемаймы он сторонился женщин. Встретив Джемайму, он увидел в ней жизнерадостную натуру – такой она являла себя миру, – веселую девушку с детской щелочкой между передними зубами. Гордон подумал, что в жизни ему нужен именно такой человек, но ошибся. Время еще не пришло, а может, и никогда не придет, но теперь у него появилась другая женщина, абсолютно не похожая на Джемайму.

Он не мог сказать, что любит Джину. Знал, что должен ее любить, ведь она, конечно же, была достойна любви. В тот день, когда он увидел ее в лесу и они в первый раз пошли в бар отеля в Суэе, не один мужчина взглянул на нее, а потом на него, и Гордон знал, что подумал каждый из них, потому что мужчина, увидевший Джину, не может этого не думать. Джина, похоже, не обращала на них внимания. Она откровенно смотрела на Гордона, словно говорила: «Это твое, если хочешь; возьми, когда будешь готов». И он решил, что готов, потому что не мог больше жить так, как жил после ухода Джемаймы. Он принял ее предложение, и теперь Джина была с ним, и Гордон ничуть не жалел о своем решени

.

Вот и сейчас она его обтерла, а за этим последовало все остальное. Если он овладевал ею, не позволяя Джине взять инициативу на себя, она не возражала. Она беззвучно смеялась, когда он грубо укладывал ее на спину, и обхватывала его ногами. Он находил ее рот, и она открывала его, как и все остальное к его услугам, и он дивился тому, что ему так повезло, и не знал, кого и как благодарить за это.

После этого они оба сильно вспотели. Разъединились и рассмеялись, услышав чмокающий звук, который издала их влажная кожа. Вместе пошли в душ, она стала мыть ему волосы, и он снова возбудился.

– О господи, Гордон, – рассмеялась Джина и снова его ублажила.

– Хватит, – сказал он.

– Нет, не хватит, – возразила она и доказала это.

У него ослабели колени.

– Где ты всему этому научилась, женщина? – спросил он.

– Разве Джемайма не любила секс? – удивилась Джина.

– Не такой, – ответил он, подразумевая: «не необузданный».

Для Джемаймы секс был заверением: «Люби меня, не бросай». Но она сама бросила его.

Было почти восемь, когда они спустились в кухню к завтраку. Джина заговорила о своем желании разбить сад. Гордону не хотелось устраивать сад, рушить привычный уклад жизни, а тем более прокладывать дорожки, делать газоны, копать, сажать, строить теплицы или оранжереи. Не надо ему этого. Он не стал возражать Джине, потому что ему нравилось выражение ее лица, когда она рассказывала о том, что значит сад для нее и для ее девочек. Но потом она упомянула о Робе Хастингсе и о том, что он сказал ей насчет участка.

Гордон подтвердил его слова, но больше не пожелал говорить о Робе. Как и Мередит Пауэлл, Роб Хастингс нашел его в пабе «Королевский дуб», и так же, как при разговоре с Мередит, Гордон велел Клиффу сделать перерыв, чтобы то, что хотел сказать ему визитер, осталось между ними. С этой же целью они прошли по тропе до пруда Айворт. На самом деле это был не пруд, а запруженный ручей, по которому плавали утки, а на берегах росли ивы, свешивая ветви в воду. Поблизости имелась небольшая двухэтажная автостоянка, и от нее дорожка уходила в лес, где почва была покрыта толстым слоем буковых и каштановых листьев, десятилетиями падавших на землю.

Они остановились на берегу пруда. В ожидании разговора Гордон закурил сигарету. Роб Хастингс, конечно же, станет говорить о Джемайме, а Гордону нечего было сказать о ней, кроме того, что Роб и так уже знал.

– Она ушла из-за нее? – спросил Роб, – Из-за той женщины в твоем доме? Я правильно понимаю?

– Вижу, ты говорил с Мередит, – Гордона утомила вся эта суета.

– Но Джемайма не хочет, чтобы я знал об этом, – продолжил Роб Хастингс, следуя намеченной линии разговора, – Она не хочет, чтобы я узнал о Джине, потому что стыдится всего этого.

Несмотря на нежелание обсуждать Джемайму, Гордон невольно нашел эту теорию интересной, хотя и абсолютно неверной.

– Как ты это себе представляешь, Роб? – спросил он.

– Я представляю себе это так. Она увидела вас вместе. Ты был в Рингвуде, а может, даже в Уинчестере или Саутгемптоне, а Джемайма поехала туда за припасами для «Королевских кексов». То, что она увидела, подсказало ей, что между вами что-то есть, вот она и уехала. Но она не смогла заставить себя сказать мне об этом, потому что ей стыдно, а она – гордая девушка.

– Чего стыдно?

– Стыдно, что ее обманули. Ей должно быть стыдно, ведь я с самого начала предупреждал ее, что с тобой что-то не так.

Гордон стряхнул на дорожку пепел с сигареты и растер его носком ботинка.

– Выходит, я тебе никогда не нравился? Что ж, ты удачно это скрывал.

– А что мне оставалось делать? Она сошлась с тобой. Я хотел ей счастья, и если бы ты сделал ее счастливой, то зачем бы я стал говорить, что почуял в тебе что-то плохое?

– И что же это такое?

– Ты сам скажи.

Гордон покачал головой, не в знак отрицания, а как бы говоря, что бесполезно объясняться, поскольку Робби Хастингс все равно не поверит ничему, что он скажет.

– Когда человек вроде тебя – вообще любой человек – невзлюбит кого-то, он во всем будет искать подтверждение своей правоты. Понимаешь, Роб, что я имею в виду?

– По правде говоря, не понимаю.

– Что ж, ничем не могу помочь. Джемайма оставила меня, и точка. Если кто-то и завел кого-то на стороне, то это Джемайма, потому что я этого не делал.

– Кто у тебя был до нее, Гор?

– Никого, – ответил Гордон, – Вообще никого.

– Брось заливать. Ты… Что-о? – Роб запнулся, – Тебе тридцать один год, и ты хочешь сказать, что до моей сестры у тебя не было женщин?

– Именно так, потому что это правда.

– То есть ты пришел к ней девственником? Чистым листом, на котором не было написано ни одного женского имени?

– Да, Роб.

Робби, разумеется, не поверил ни единому слову.

– Ты что, больной, Гор? – спросил он, – Или падший католический священник? Или что?

– Тебе действительно хочется говорить на эту тему, Роб?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да ты и сам знаешь.

Лицо Роба запылало.

– Послушай, она постоянно волновалась о теб

, – сказал Гордон, – И неудивительно. Если подумать, это не совсем обычно. Парень твоего возраста. Сорок с лишним, да?

– Не лезь не в свое дело.

– Ты тоже, – отрезал Гордон.

Он знал, что любой разговор на эту тему вернется к тому же, с чего и начался. Что бы он ни сказал Робби Хастингсу, тот, несомненно, уже слышал это от Мередит Пауэлл или даже от самой Джемаймы. Но все это не удовлетворяло брата Джемаймы.

– Она ушла от меня, потому что не захотела больше со мной оставаться, – снова заговорил Гордон, – Вот и все. Очень спешила, потому что такой у нее характер, и тебе прекрасно это известно. Она мгновенно принимает решения и действует. Если голодна – ест. Если хочет пить – пьет. Если решила, что ей нужен другой мужчина, никто ее от этого не отговорит. В этом все дело.

– Вот так коротко, Гор?

– Уж как есть.

– Что-то я тебе не верю.

– Ничем не могу помочь.

Но когда Робби покинул его возле «Королевского дуба», куда они вернулись в молчании, нарушаемом лишь звуком шагов по каменистой дорожке да пением жаворонков на пустоши, Гордон обнаружил, что очень хочет заставить его поверить, так как все остальное вело к тому, что и произошло на следующее утро, когда они с Джиной прощались на подъездной дорожке у пикапа Гордона.

Прямо позади его старой «тойоты» остановился «остин», и из него вышел человек в очках с толстыми стеклами, поверх которых были надеты еще и солнцезащитные стекла. На человеке был галстук, но он распустил его и оставил болтаться на шее. Мужчина снял солнцезащитные стекла, словно это позволяло ему лучше разглядеть Гордона и Джину. Понимающе кивнул и сказал: «А!»

Гордон услышал, как Джина произнесла его имя с вопросительной интонацией, сказал ей: «Подожди здесь», захлопнул дверцу пикапа и пошел к «остину».

– Привет, Гордон, – кивнул мужчина, – Кажется, сегодня будет пекло.

– Наверняка, – подтвердил Гордон.

Больше он ничего не прибавил, зная, что вскоре узнает о цели визита. Так и вышло.

– Нам нужно поговорить с глазу на глаз, – приветливо сказал мужчина.

Мередит Пауэлл позвонила на службу и сказалась больной, при этом она заткнула себе нос, симулируя летнюю простуду. Делать это ей не нравилось, тем более не хотелось подавать плохой пример Кэмми: дочка, широко раскрыв глаза от любопытства, смотрела на нее из-за кухонного стола, уплетая хлопья. Но у Мередит не было выбора.

Накануне она ходила в полицейское отделение и, конечно, ничего не добилась. Разговор пошел в таком ключе, что после него она почувствовала себя полной дурой. Что вызвало у нее столь серьезные подозрения и сомнения? Автомобиль подруги Джемаймы на участке, где она два года прожила со своим другом? Одежда Джемаймы, уложенная в коробки и отправленная на чердак? Новый мобильник, который Джемайма купила себе, не желая, чтобы Гордон Джосси до нее дозвонился? Или плачевное состояние «Королевских кексов» в Рингвуде? Доводы Мередит («Это все не похоже на Джемайму, понимаете?») не произвели впечатления в полицейском отделении Брокенхерста, куда она явилась и попросила поговорить о «не терпящем отлагательства деле». Сержант, имени которого она не спросила и не хотела спрашивать, в конце ее рассказа спросил язвительно, не думает ли мадам, что все эти люди могут заниматься своими повседневными делами, не докладывая ей о своих передвижениях, потому что считают, что это ее не касается? Она предвидела это замечание и сказала сержанту, что Робби Хастингс регулярно говорил со своей сестрой после ее отъезда из Лондона. Но сержант продолжал смотреть на нее так, словно наступил ботинком на что-то нехорошее. Она не была навязчивой кумушкой. Она была обеспокоенным гражданином. А разве обеспокоенный гражданин, к тому же налогоплательщик, не должен докладывать полиции, когда что-то не в порядке? По мнению сержанта, ничего подозрительного не произошло. Одна женщина уехала, а этот парень, Джосси, нашел себе другую. Что тут особенного? Так устроен мир. После ее мольбы прислушаться он посоветовал Мередит поехать со своими подозрениями в главное полицейское отделение в Линдхерсте, если ей не нравится то, что она от него услышала.

Мередит решила, что делать этого не станет. Она лишь позвонит в главное отделение. Потом она возьмет дело в свои руки. Мередит знала, что происходит что-то неладное, и она придумала, где начнет копать.

Для этого ей понадобилась Лекси Стринер. Итак, позвонив в свою дизайнерскую фирму с сообщением, что на нее напала поганая простуда и она не хочет заразить ею сослуживцев, а потом притворно чихнув несколько раз перед Кэмми, чтобы дочка не страдала из-за материнской хитрости, Мередит отправилась за Лекси Стринер.

Ей не понадобилось упрашивать Лекси взять выходной. В отличие от Ники Кларка[23 - Ники Кларк – знаменитый парикмахер, обслуживающий лондонскую богему.] из Рингвуда счастливое будущее девушки не собиралось прилетать к ней на крыльях Меркурия. Отца Лекси не было дома: он продавал кофе, чай, печенье и прочее из своего фургона на обочине шоссе А-336, а мать, рассчитывая найти вни

ательную аудиторию, желающую услышать о том, что такое добродетель в современном мире, подсовывала брошюры «О четвертой заповеди блаженства» под дворники автомобилей, дожидавшихся в Лимингтон-Пире парома на остров Уайт. Ни тому ни другой неоткуда было узнать, что Лекси сбежит с работы, да их это и не волновало, так что Лекси просто позвонила в салон Джин Мишель и со стоном сказала, что после несвежего гамбургера ее всю ночь тошнило. После этого она повесила трубку и попросила Мередит дать ей время собраться.

Сборы выглядели так: Лекси надела кружевные колготки, туфли на высокой платформе, очень короткую юбку – наклониться в ней было немыслимо – и блузку, ширина которой заставляла вспомнить фильмы, поставленные по романам Джейн Остин, или одежду будущих мам. Это полностью отвечало намерениям Мередит, потому что Лекси стала похожа на девушку, попавшую в затруднительное положение.

Они действовали хитро, но в рамках закона. Лекси должна была сыграть роль девицы, нуждающейся в защите и исправлении. Ее старшая сестра – в данном случае это была Мередит – прослышала о программе, которую организовала одна очень хорошая молодая женщина, недавно приехавшая из Уинчестера. «Я не могу с ней справиться. Если мы не примем меры, она слетит с катушек» – такой линии намеревалась придерживаться Мередит. Сначала она планировала совершить набег на колледж Брокенхерста, куда после окончания школы поступали девушки возраста Лекси, надеявшиеся научиться тому, что поможет им в будущем устроиться на работу, а не сидеть на пособии по безработице.

Колледж находился за пабом «Змеелов», на Линдхерст-роуд. Согласно назначенной ей роли Лекси должна была выглядеть мрачно, курить и вообще вести себя необщительно. Такое поведение было чревато всем, начиная от беременности и до потери трудоспособности и наркозависимости. Хотя Мередит ничего не сказала девушке, но несколько шрамов на ее руках, видневшиеся из-под коротких рукавов блузки, придавали достоверность придуманной ими истории.

Мередит сумела найти тенистое место для парковки машины и вместе с Лекси пошла по плавившемуся асфальту к административному зданию. Там они поговорили со страшно занятой секретаршей, пытавшейся удовлетворить запросы иностранных студентов с плохим английским.

– Чего вы хотите? – спросила она у Мередит, – Вам нужно поговорить с Моникой Паттерсон-Хью, она занимается младенцами.

Сначала они подумали, что секретарша не вполне поняла, к чему клонит Мередит, намекнувшая ей о «ситуации младшей сестры». Но, решив, что Моника Паттерсон-Хью лучше, чем ничего, они отправились на поиски этой особы. А когда отыскали, то увидели, что Моника показывает группе девочек-подростков, как следует менять пеленки, причем у девочек был заинтересованный вид будущих нянечек. В качестве образца здесь использовалась потрепанная тряпичная кукла. Очевидно, анатомически правильные искусственные младенцы были этой организации не по карману.

– Во второй части курса мы используем настоящих младенцев, – сказала Моника Паттерсон-Хью и встала в сторонку, позволив будущим нянечкам поупражняться на кукле, – Мы снова выступаем за тряпочные пеленки. Нужно, чтобы дети вырастали в естественной обстановке, – Она посмотрела на Лекси, – Вы хотите поучиться, милая? Это очень популярный курс. Мы собираем девушек со всего Хэмпшира, когда они заканчивают школу. Вам нужно подумать над своей внешностью – с волосами надо что-то сделать, – но при умелом руководстве как в одежде, так и в общем уходе вы далеко пойдете. Если, конечно, заинтересуетесь.

Лекси без подсказки состроила кислую гримасу. Мередит отвела Монику Паттерсон-Хью в сторонку.

– Это не то, – объяснила она, – Это совсем другое. Лекси немного свихнулась, а я за нее отвечаю. Мне рассказали, что существует программа для девочек вроде Лекси. Кто-то должен взять таких девочек в руки, дать им пример, заинтересоваться ими, вести себя с ними как старшая сестра. Я, конечно, старшая сестра, но настоящая старшая сестра совсем не тот авторитет, к которому захочет прислушаться девочка, особенно такая, как Лекси. Она всегда создавала нам проблемы: плохие мальчики, алкогольные напитки и прочее. Разве захочет она прислушиваться к той, кого считает «противной богомольной коровой»? – Последние слова Мередит произнесла шепотом, – Я слышала о программе… – повторила она с надеждой, – Молодая дама из… кажется, из Уинчестера занимается с трудными девочками-подростками.

Моника Паттерсон-Хью нахмурилась. Потом покачала головой. Колледж такой программой не занимается. Она не знает никого, кто бы вел подобную программу. Девочки из группы риска… Обычно с ними занимаются в более раннем возрасте. Может, эта программа исходит из муниципалитета Нью-Фореста?

Лекси явно вжилась в свою роль: она рявкнула, что не хочет «иметь ничего общего с гребаным муниципалитетом», после чего вынула сигарету с явным намерением закурить прямо в аудитории. Моника Паттерсон-Хью пришла в ужас: «Девочка, ты не можешь…», на что Лекси сказала, что она, черт возьми, может делать

се, что захочет, и где захочет. Мередит подумала, что Лекси переборщила, и торопливо вывела «младшую сестру» в коридор.

Как только они отошли подальше, Лекси захохотала:

– Вот здорово! Куда мы теперь? В следующем месте я поговорю о своем парне. Что ты об этом думаешь?

Мередит хотела сказать ей, что чуть меньше драмы будет правдоподобнее, но у Лекси было слишком мало развлечений, а их увеселительная поездка внесла в ее жизнь оживление и увела от помешанных на Библии родителей. В Линдхерсте, в администрации Нью-Фореста, представлявшей собой комплекс зданий под названием «Эпплтри-Корт», построенный в форме буквы U, они разыграли такой убедительный спектакль, что их немедленно направили к социальному работнику по имени Доминик Читерс, который принес им кофе и лимонное печенье с имбирем. Видно было, что он очень хочет помочь, и Мередит стало стыдно за то, что они лгут этому человеку.

Но и в здешней администрации им сказали, что программы для девочек из группы риска у них нет и уж точно нет программы, разработанной Джиной Диккенс из Уинчестера. Доминик так хотел оказаться полезным, что даже обзвонил «собственные источники». Но результат был прежним – ничего. Тогда он пошел еще дальше: позвонил в Управление образованием в Саутгемптоне и спросил, чем они могут помочь. К этому моменту Мередит поняла, что помочь они не могут ничем.

Приключение с Лекси Стринер отняло у нее чуть ли не весь день. Но Мередит решила, что с пользой провела время. Теперь у нее появилось настоящее доказательство того, что Джина Диккенс солгала о своей жизни в Нью-Форесте. А по личному опыту Мередит знала, что единожды солгавший солжет много раз.

Оставшись один, Гордон свистнул Тесс. Собака примчалась немедленно. Она с самого утра была на участке – сидела с северной стороны дома, в своем любимом тенистом месте под вьющейся гортензией. Тесс устроила себе там лежбище на земле, которая в самые жаркие летние дни оставалась сырой.

Гордон взял щетку, Тесс хитро улыбнулась и завиляла хвостом. Она вспрыгнула на стол с низкими ножками, стоявший там именно с этой целью. Гордон придвинул к столу табурет и стал вычесывать собаку, начиная с ушей. Ретриверу требовалось ежедневное вычесывание, и сейчас для этого наступил хороший момент.

Гордону хотелось закурить, но сигарет при нем не было, поэтому он отвлекал себя тем, что яростно вычесывал собаку. Он был весь зажат, с головы до ног, и ему необходимо было расслабиться. Он не знал, как этого добиться, и поэтому вычесывал и вычесывал собаку.

Они отошли от машины и направились к сараю. Джина, должно быть, удивилась зачем, но ей ни к чему было это знать, ведь Джина была нетронутой, словно лилия, выросшая на куче экскрементов, и Гордон хотел, чтобы это так и осталось. Поэтому он ничего ей не сказал, и она осталась стоять на дорожке с озадаченным видом, или испуганным, или озабоченным, или встревоженным, или какой там еще может быть вид у женщины, когда мужчина, которому она открыла свое сердце, похоже, находится во власти человека, способного навредить ему или им обоим.

Он все вычесывал и вычесывал собаку. Услышал, как взвизгнула Тесс, и понял, что действует слишком грубо. Гордон ослабил нажим и продолжил вычесывать собаку.

Итак, они вошли в сарай, а пока они туда шли, Гордон попытался создать видимость, что визит незнакомца связан с землей. Он показывал рукой по сторонам, и это развеселило визитера.

– Надо понимать, твоя девчонка уехала, – сказал он, когда они оказались в прохладном помещении сарая, – Но мне кажется, – он подмигнул и сделал грубый жест, намекающий на сексуальные отношения, – с этим у тебя затруднений нет. Она красивая девушка, лучше той, прежней. Отличные, крепкие бедра. Сильная. Та, другая, помельче будет.

– Чего вы хотите? – спросил Гордон, – Мне нужно работать, и Джине тоже, а вы загородили подъездную дорожку.

– Ай-ай, какие неудобства! Куда подевалась другая?

– Какая другая?

– Ты знаешь, парень, что я имею в виду. До меня дошли слухи, что кое-кто дал тебе отставку. Где другая? Колись, Гордон.

У него не оставалось выбора, и он сказал, что Джемайма по неизвестной причине уехала из Нью-Фореста без автомобиля и оставив все свои вещи. Если бы он не сказал этого, правда все равно вышла бы наружу.

– Просто так взяла и уехала? – спросил мужчина.

– Да.

– Почему? Может, ты ее плохо обрабатывал, Гордон? Такой здоровый парень, как ты, у которого все на месте?

– Я не знаю, почему она уехала.

Мужчина оглядел его. Снял очки и протер их специальной тряпочкой.

– Вот только не надо этого, – сказал он голосом, из которого исчезла прежняя игривость и остался только лед, как если бы кто-то вдруг приложил клинок к горячей коже, – Не делай из меня дурака. Мне не нравится, когда в разговорах всплывает твое имя. Слышать его мне неприятно. Ты по-прежнему хочешь сказать, что она уехала и ты не знаешь почему? Я этого не потерплю.

Гордон с тревогой подумал: а вдруг Джина войдет в сарай, захочет узнать, что происходит, захочет помочь, вмешаться или

защитить, потому что это у нее в натуре.

– Она сказала, что не может с этим справиться. Понятно? Не может справиться.

– С чем? – Визитер медленно улыбнулся. Улыбка получилась недоброй, – С чем справиться, дружок? – повторил он.

– Вы прекрасно знаете с чем, – произнес Гордон сквозь зубы.

– А… Не хами мне, парень. Это тебе не идет.

Глава 9

Поголовный опрос жильцов в Стоук-Ньюингтоне ничего не дал, как и тщательное обследование территории вокруг часовни и всего чертова кладбища. У них было достаточно народу, чтобы сделать это, – они привлекли силы местной полиции и пригласили офицеров из других отделений, но в результате не получили ни свидетелей, ни оружия, ни сумки, ни кошелька, ни удостоверения личности. Зато расчистили весь мусор на кладбище. В то же время к ним поступила масса звонков, и описание, полученное дежурно-диспетчерской службой, дало зацепку. В этом им помогло то, что у жертвы были необычные глаза: один зеленый, а другой карий. Как только они ввели эту информацию в компьютер, в запросах о пропавших людях остался лишь один человек.

Согласно заявлению, она ушла из квартиры, которую снимала в Патни. Туда и направили Барбару Хейверс через два дня после обнаружения тела, точнее, на Оксфорд-роуд, находившуюся практически посередине между Патни-Хай-стрит и парком Уондсворт. Барбара нагло припарковалась в месте, предназначенном только для жильцов, показала полицейское удостоверение и позвонила в дверь дома, палисадник которого, судя по количеству урн и пластиковых контейнеров, был центром вторичной переработки мусора. В дом ее впустила пожилая женщина с военной стрижкой и намеком на военные усики. На ней был спортивный костюм и белоснежные спортивные туфли с розовыми шнурками. Отрекомендовавшись Беллой Макхаггис, женщина заявила, что наконец-то явился коп, за что они только налоги платят, чертово правительство ни черта не делает, вы только посмотрите на состояние улиц, а уж о метро и говорить нечего, она звонила копам два дня назад, и…

Ля-ля-ля, подумала Барбара. Пока Белла Макхаггис давала волю своим чувствам, Барбара оглядывала помещение: деревянный пол, не покрытый ковром, в прихожей вешалка для зонтов и пальто; на стене, в рамке, документ, озаглавленный «ПРАВИЛА ДЛЯ ПРОЖИВАЮЩИХ», внизу подпись хозяйки дома.

– Если держишь жильцов, правил много не бывает, – заверила ее Белла Макхаггис. – У меня они повсюду, правила. Это помогает: люди знают, что и как.

Через большую кухню хозяйка провела Барбару в столовую, а оттуда – в гостиную. Там она объявила, что ее жиличка Джемайма Хастингс пропала и если у тела, найденного в Абни-Парке, один глаз карий, а другой зеленый… В этом месте Белла остановилась и попыталась разгадать выражение лица Барбары.

– У вас есть фотография этой молодой женщины? – спросила Барбара.

Белла ответила утвердительно и пригласила следовать за собой. Через дверь в дальнем конце гостиной они попали в узкий коридор, ведущий в направлении парадного входа. С этой стороны видна была задняя сторона лестницы, а под ней – дверь, незаметная для тех, кто входил в дом. На двери был наклеен постер. Несмотря на тусклый свет, Барбара увидела, что постер представляет собой черно-белую фотографию молодой женщины с легкими волосами, упавшими на лицо из-за дуновения ветра. Позади нее, немного не в фокусе, виднелась львиная голова. Лев был мраморным, спящим, слегка подпорченным погодой. Сам постер выступал в качестве рекламы мероприятия компании «Кэдбери» под названием «Фотопортрет года». По всей видимости, это был какой-то конкурс, победителю которого была обещана выставка в Национальной портретной галерее на Трафальгарской площади.

– Ну что, это Джемайма? – спросила Белла Макхаггис. – На нее не похоже, чтобы ушла и никому ничего не сказала. Когда я увидела статью в «Ивнинг стандард», то подумала, что если у девушки такие глаза – разного цвета…

Барбара повернулась к ней, и Белла замолчала.

– Мне нужно осмотреть ее комнату, – сказала Барбара.

Белла Макхаггис не то выдохнула, не то заплакала. Барбара поняла, что у женщины доброе сердце, и поспешно сказала:

– Я не совсем уверена, миссис Макхаггис.

– Дело в том, что они становятся для меня чем-то вроде семьи, – пояснила Белла, – Большинство моих жильцов…

– У вас и другие есть? Я бы хотела поговорить с ними.

– Сейчас их нет дома. На работе. Кроме Джемаймы есть еще двое. Молодые люди. Очень приятные молодые люди.

– Может, с кем-то из них у нее сложились особые отношения?

Белла покачала головой.

– Это против правил. Я считаю неприемлемым, когда дамы и джентльмены заводят роман, проживая под одной крышей. Когда умер мистер Макхаггис и я начала пускать жильцов, то сначала у меня не было такого правила. Но потом я подумала… – Белла посмотрела на постер, – Я подумала: зачем мне осложнения, если жильцы, скажем так, станут вступать в неформальные отношения? Зачем мне эта напряженность, возможность разрыва, ревность, слезы, выяснение отношений за завтраком? Вот я и установила правило.

– А

ак вы узнаете, что жильцы нарушают это правило?

– Поверьте мне, я узнаю.

Барбара подумала, уж не означает ли это осмотр постельного белья.

– Но Джемайма была знакома с жильцами-мужчинами?

– Конечно. Лучше других она знала Паоло. Он ее сюда и привел. Паоло ди Фацио. Он родился в Италии, но по виду ни за что не скажешь. Никакого акцента. И… никаких странных итальянских привычек, если вы понимаете, что я имею в виду.

Барбара не понимала, однако кивнула. Интересно, что это такое? Может, когда люди наливают томатный соус в хлопья «Витабикс»?

– …его комната к ней ближе всего, – говорила между тем Белла, – Джемайма работала в магазине где-то возле Ковент-Гардена, а у Паоло торговое место на Юбилейном рынке. Мне нужен был жилец. Хотелось, чтобы это была женщина. Паоло знал, что она ищет постоянное жилье.

– А ваш второй жилец?

– Фрейзер Чаплин. У него комната в цокольном этаже, – Белла кивнула на дверь, на которой висел постер.

– Это его постер?

– Нет. Это просто вход в его комнату. Постер принесла мне Джемайма. Думаю, ей не понравилось, что я повесила его здесь, не на виду. Но… так уж вышло. Другого места я не нашла.

Барбара удивилась. Ей казалось, что места здесь сколько угодно, даже при обилии развешанных повсюду правил. Она еще раз быстро взглянула на постер и снова попросила разрешения осмотреть комнату Джемаймы Хастингс. На снимке Джемайма и в самом деле была похожа на молодую женщину, чьи посмертные фотографии показывала утром Изабелла Ардери. Но как и всегда, видеть эту разницу между живым и мертвым человеком было ужасно.

Барбара поднялась за Беллой на следующий этаж. Комната Джемаймы находилась со стороны фасада, а комната Паоло – в конце коридора. Белла сказала, что ее комната этажом выше.

Хозяйка отворила дверь в комнату Джемаймы. Дверь не была заперта, и с внутренней стороны в замочную скважину не был вставлен ключ, но это не значило, что в комнате вообще не было ключа, хотя тот, кто нашел бы его там, совершил бы подвиг, не уступающий подвигу Геракла в Авгиевых конюшнях.

– Она была барахольщицей, – заметила Белла.

Все равно что сказать, что Ной построил гребную лодку. Такого беспорядка Барбаре видеть еще не доводилось. Комната была просторной, но чего в ней только не было! Одежда на неубранной кровати и на полу; белье, вывалившееся из открытых ящиков комода; разбросанные повсюду журналы, таблоиды, карты и рекламные брошюры, которые раздают на улице; колоды игральных карт вперемешку с визитками и открытками; стопки фотографий, стянутых резинками…

– Сколько времени она здесь жила? – спросила Барбара.

Ей казалось невероятным, что один человек может натащить столько барахла менее чем за пять лет.

– Почти семь месяцев, – ответила Белла, – Я с ней говорила об этом. Она сказала, что разберется, но думаю…

Барбара взглянула на женщину. Белла задумчиво дергала себя за нижнюю губу.

– Что? – спросила Барбара.

– Думаю, это приносило ей чувство комфорта. Она ни от чего бы из этого не отказалась.

– Да? Ну… – Барбара вздохнула, – Все это необходимо осмотреть, – Она достала мобильник и пояснила Белле: – Без помощи не обойтись.

Линли воспользовался автомобилем как причиной – так было легче всего сказать самому себе и Чарли Дентону, что он собирается выйти из дома; не то чтобы он всегда докладывал об этом помощнику, однако он знал, что молодой человек все еще беспокоится о его душевном состоянии. Линли заглянул в кухню, где Дентон в этот момент проявлял свои незаурядные кулинарные таланты, а именно готовил маринад для рыбы.

– Я вырвусь ненадолго, Чарли. В Челси, на часок.

От него не ускользнуло выражение восторга, осветившее на мгновение лицо Дентона. Слово «Челси» могло означать сотню разных целей, но Дентон вообразил себе лишь одну, позвавшую Линли из Белгрейвии.

– Я бы хотел проверить новую машину, – пояснил Линли.

– Будьте осторожны. Вы ведь не хотите повредить свежую краску.

Линли пообещал сделать все возможное, чтобы избежать такой трагедии, и отправился в конюшни, где он держал автомобиль, который купил вместо «бентли», пять месяцев назад превратившегося в руках Барбары Хейверс в груду металлолома. Линли отпер гараж и, по правде говоря, при взгляде на эту блестящую металлическую красоту ощутил слабое волнение собственника. Ну что такое четыре колеса?

Всего лишь средство передвижения, но есть передвижение и Передвижение, и в данном случае это было передвижение с большой буквы.

Обладание «хили эллиот» давало ему возможность сосредоточиться во время езды на чем-то таком, что вытесняло мысли о предметах, о которых он не хотел задумываться. Это и было одной из причин для покупки подобного автомобиля. Требовалось подумать, где лучше припарковаться, какой маршрут выбрать, чтобы попасть из точки А в точку В и при этом уберечь автомобиль от столкновения с велосипедистами, такси, автобусами и пешеходами с сумками на колесиках, не соображающими, куда они идут. Чрезвычайно важно было не запачкать машину, держать ее в поле зрения, если

ридется припарковаться в чуть менее благоприятном месте, так же важно было следить за чистотой масла, за свечой зажигания, за балансировкой колес, за тем, чтобы шины были накачаны как надо. Это ведь был винтажный английский автомобиль, такой, как и все винтажные английские автомобили. Он требовал постоянного догляда и ухода. Короче, это было то, что требовалось Линли в данный момент жизни.

Расстояние от Белгрейвии до Челси было таким коротким, что Линли мог бы пройти его пешком, невзирая на жару и толпы покупателей на Кингсроуд. Меньше чем через десять минут с того момента, как он закрыл дверь своего дома, Линли уже медленно двигался по Чейни-роу в надежде отыскать место для парковки поближе к углу Лордшип-плейс. Ему повезло: микроавтобус, доставивший товары в паб «Голова короля и восемь колоколов», только что отъехал. Наконец Линли направился к высокому кирпичному дому, стоявшему на углу Лордшип-плейс и Чейни-роу, и тут его окликнул женский голос:

– Томми! Привет!

Голос прозвучал со стороны паба – его друзья только что свернули из-за угла с Чейни-уок. Должно быть, прогуливались вдоль реки, решил Линли, зная что этот переулок оканчивается на набережной. Саймон Сент-Джеймс нес собаку, длинношерстную таксу, которая ненавидела жару так же сильно, как и прогулки, а Дебора, жена Сент-Джеймса, держала мужа под руку, а в другой руке несла босоножки.

– Ногам на асфальте не слишком горячо? – крикнул Линли.

– Ужасно горячо, – весело подтвердила Дебора, – Я хотела, чтобы Саймон понес меня. У него был выбор: я или Пич, и он предпочел Пич.

– Единственный выход – развод, – посоветовал Линли.

Супруги подошли к нему, и Пич, узнав его, стала извиваться, требуя, чтобы ее поставили на землю, там она подпрыгнула и снова стала проситься на руки. Собака лаяла, махала хвостом и подпрыгнула еще несколько раз, пока Линли здоровался за руку с Сент-Джеймсом и обнимался с Деборой.

– Привет, Деб, – сказал он ей в волосы, когда она прижалась головой к его груди.

– О, Томми… – Она отступила на шаг и подняла с земли таксу. Собака продолжала крутиться, лаять и требовать, чтобы на нее обратили внимание, – Ты выглядишь чудесно. Я так тебе рада. Скажи, Саймон, правда Томми отлично выглядит?

– Почти так же хорошо, как и его машина, – Сент-Джеймс пошел взглянуть на «хили эллиот». Восхищенно присвистнув, он спросил: – Ты специально на ней приехал, чтобы все ахнули? Боже, какой красавец! Тысяча девятьсот сорок восьмого года выпуска?

Сент-Джеймс всегда был любителем старинных автомобилей, он и сам ездил на старом «MG», специально приспособленном для его искалеченной левой ноги. Это был классический автомобиль с независимой передней подвеской, примерно 1955 года выпуска, но возраст «хили эллиот» и форма кузова делали машину Линли редким зрелищем. Сент-Джеймс покачал головой – волосы у него, как всегда, слишком отросли, Дебора наверняка каждый день твердит, что ему пора подстричься, – и тяжело вздохнул.

– Где ты его откопал?

– В Эксетере, – ответил Линли, – Увидел объявление. Один несчастный чуть ли не всю жизнь потратил на его восстановление, но жена расценила машину как соперницу…

– И кто ее может обвинить? – язвительно заметила Дебора.

– …и не отстала от него, пока он ее не продал.

– Полное безумие, – пробормотал Сент-Джеймс.

– Ну вот, и я оказался очень кстати. Выложил наличные, и «хили эллиот» мой.

– Знаешь, мы побывали в Рейнлаг-Гарденс, говорили о новых возможностях усыновления, – сказал Сент-Джеймс, – Мы сейчас как раз оттуда. Но знаешь что? Ну их, этих младенцев! Я бы лучше удочерил эту машину.

Линли рассмеялся.

– Саймон! – возмутилась Дебора.

– Мужчины – это мужчины, милая, – сказал ей Сент-Джеймс и снова обратился к Линли, – Ты давно вернулся, Томми? Заходи. Мы сейчас в саду говорили о «Пиммсе». Присоединишься?

– Для чего и жить летом? – ответил Линли.

Он последовал за ними в дом, там Дебора опустила собаку на пол, и Пич направилась к кухне, как и положено таксам, вечно ищущим еду.

– Две недели назад, – ответил Линли на вопрос Сент-Джеймса.

– Две недели назад? – возмутилась Дебора, – И ты не позвонил? Томми, а кто-нибудь еще знает, что ты вернулся?

– Дентон не забил упитанного тельца для соседей, если ты об этом, – сухо ответил Линли, – Но это по моей просьбе. Он бы нанял самолеты для воздушной рекламы, если б я ему позволил.

– Должно быть, он рад, что ты дома. Мы счастливы, что ты вернулся. Ты должен быть дома.

Дебора быстро пожала ему руку и окликнула отца. Бросив босоножки возле вешалки, она сказала через плечо:

– Попрошу папу сделать нам «Пиммс», – и пошла в том же направлении, что и собака, – вниз, в кухню, находившуюся с обратной стороны дома.

Линли посмотрел ей вслед. Он позабыл, что значит быть рядом с женщиной, которую хорошо знал. Дебора Сент-Джеймс ничуть не была похожа на Хелен, однако не уступала ей в энергии и живости. Это понимание больно его кольнуло, и он невольно вздохнул.

– Давай выйдем, – предложил Сент-Джеймс.

Старый друг п

екрасно его понимал.

– Спасибо, – пробормотал Линли.

Они уселись под декоративной вишней, где вокруг стола стояли потертые плетеные стулья. Вскоре к ним присоединилась Дебора. Она принесла поднос, на котором стоял кувшин с «Пиммсом», ведерко со льдом и бокалы с букетиками огуречной травы[24 - Традиционное украшение этого коктейля.]. За Деборой увязалась Пич, а следом явился большой серый кот Сент-Джеймсов, Аляска, и сразу стал подкрадываться к газону в поисках воображаемых грызунов.

Возле них шумел летний Челси: слышался рев отдаленных машин, несущихся по набережной, в кустах чирикали воробьи, в соседнем саду перекликались люди. В воздухе запахло барбекю, а солнце по-прежнему жарило землю.

– У меня был неожиданный посетитель, – сказал Линли. – Исполняющая обязанности суперинтенданта Изабелла Ардери.

Он рассказал им о сути ее визита, о просьбе Ардери и о своей нерешительности.

– Что ты станешь делать? – спросил Сент-Джеймс, – Знаешь, Томми, наверное, уже пора.

Линли перевел взгляд на цветы, росшие у подножия старой кирпичной стены, ограждавшей сад. Кто-то – наверное, Дебора – очень хорошо о них заботился, возможно используя воду, оставшуюся после мытья посуды. В этом году цветы выглядели лучше, чем в прошлом, были пышными и яркими.

– Мне удалось разобраться с детской в Хоунстоу и с одеждой Хелен, остававшейся там. Но я не могу смотреть на ее вещи в Лондоне. Две недели назад, когда вернулся, казалось, что готов. Выяснилось, что нет, – Он отхлебнул «Пиммс» и посмотрел на стену, увитую лиловым клематисом, – Они до сих пор здесь, в шкафу и в комоде. В ванной тоже: косметика, флаконы с духами. Щетка, на которой остались ее волосы… Они у нее были темные, с отдельными каштановыми прядями.

– Да, – сказал Сент-Джеймс.

Линли услышал в его голосе страшную тоску, которую Сент-Джеймс не мог выразить словами, считая, что горе Линли неизмеримо сильнее. И это несмотря на то, что Сент-Джеймс тоже очень любил Хелен и когда-то даже хотел на ней жениться.

– О господи, Саймон, – начал было он, но Сент-Джеймс его перебил:

– Тебе нужно время.

– Это так, – подтвердила Дебора, глядя между ними.

Линли знал, что она тоже понимает. И подумал о том, как один безумный акт насилия затронул множество людей, в том числе их троих, кто сидел сейчас в летнем саду, не решаясь произнести ее имя.

Отворилась дверь цокольного этажа, в котором находилась кухня, и все трое повернули головы, ожидая, кто оттуда выйдет. Это оказался отец Деборы, он давно управлял домашним хозяйством и был помощником Сент-Джеймса. Линли подумал было, что он хочет к ним присоединиться, но Джозеф Коттер сказал дочери:

– К нам тут еще гости, детка. Вот я и подумал… – Он взглянул на Линли.

– Прошу вас, никому не отказывайте из-за меня, Джозеф! – воскликнул Линли.

– Это понятно, – сказал Коттер и взглянул на Дебору, – Просто я подумал: вдруг его сиятельство не захочет…

– Почему? Кто это? – спросила Дебора.

– Детектив-сержант Хейверс, – ответил Коттер, – Не знаю, чего она хочет, детка, но она спрашивает тебя.

Последним человеком, которого Барбара ожидала увидеть в саду дома Сент-Джеймса, был ее прежний напарник. Тем не менее это был он, и ей потребовалась лишь секунда, чтобы понять: изумительная машина на улице наверняка принадлежит ему. Что ж, так и должно быть. Он соответствовал автомобилю, а автомобиль – ему.

Линли выглядел гораздо лучше, чем два месяца назад, когда она видела его в Корнуолле. Тогда он заглушал свои страдания длинным походом по побережью. Сейчас у него был скорее умиротворенный вид.

– Сэр, вы ненадолго или совсем вернулись?

– В настоящий момент я просто вернулся, – улыбнулся Линли.

Барбара была разочарована и знала, что ее лицо выдало это.

– Ну что ж, – сказала она, – шаг за шагом. Вы закончили свой корнуоллский поход?

– Да. Инцидентов больше не было.

Дебора предложила Барбаре «Пиммс». Барбара с удовольствием выпила бы бокальчик или хотя бы вылила его содержимое себе на голову, потому что пекло стояло страшное. Она изжарилась в своей новой одежде и проклинала инспектора Ардери за то, что та подвергла критике ее манеру одеваться. Для такой погоды лучше подходят полотняные штаны и свободная футболка, а не юбка, колготки и строгая блузка, ради которых ей пришлось совершить еще один поход с Хадией. В этот раз все получилось быстрее: Хадия настаивала, а Барбара уступала. Барбара благодарила бога лишь за то, что юная подруга не заставила ее купить блузку с бантом.

– Нет, я на службе, – ответила Деборе Барбара, – Я к вам с полицейским визитом.

– Вот как? – Дебора бросила взгляд на мужа и снова посмотрела на Барбару, – Так вы хотите поговорить с Саймоном?

– На самом деле с вами.

Возле стола был и четвертый стул, и Барбара на него уселась. Она чувствовала на себе взгляд Линли и понимала, о чем он думает, потому что хорошо его знала.

– Это я вроде как по приказу. Вернее, мне очень серьезно посоветовали. Иначе ни за что бы этого не сделала, – призналась она Линли.

– А

То-то я смотрю. И по чьему вроде как приказу?

– Новой претендентки на место Уэбберли. Ей не слишком понравилось, как я выгляжу. Непрофессионально, так она сказала и посоветовала мне заняться шопингом.

– Понимаю.

– Это женщина из Мейдстона. Изабелла Ардери. Она была…

– Следователем в деле по поджогу.

– Вы помните. Отлично. Это была ее идея, что я должна выглядеть… так, как выгляжу.

– Понимаю. Прошу прощения, Барбара, но у вас… – Линли был слишком вежлив, чтобы продолжить, но Барбара поняла.

– Макияж? – спросила она, – Он что, потек у меня по лицу? Это из-за жары, к тому же я понятия не имею, как эту чертову замазку накладывать…

– Вы чудесно выглядите, Барбара, – перебила ее Дебора.

Барбара прекрасно понимала, что это просто дружеская поддержка, ведь сама Дебора ничего не сделала со своей веснушчатой кожей. А пышные рыжие кудри, в отличие от волос Барбары, украшали ее даже сейчас, когда совсем растрепались.

– Спасибо, – сказала Барбара, – Я выгляжу как клоун, а будет еще хуже. Да ладно, хватит об этом.

Она сняла с плеча сумку, положила ее на колени и, оттопырив нижнюю губу, подула вверх, охлаждая себе лицо. Под мышкой у нее был свернутый в трубочку второй постер «Фотопортрета года». Он укатился к стене спальни Джемаймы Хастингс, и Барбара заметила его, когда закрыла дверь, чтобы получше осмотреть комнату. Свет с улицы позволил ей рассмотреть и портрет, и то, что под ним написано. Эта надпись и привела Барбару в Челси.

– У меня здесь кое-что есть, и я хочу, чтобы вы на это посмотрели, – Она развернула перед Деборой постер.

Дебора улыбнулась, увидев его.

– Вы ходили в Портретную галерею на выставку?

И она стала рассказывать Линли о том, что он пропустил, пока его не было в Лондоне, о конкурсе фотографов, на котором сделанный ею портрет вошел в число шести снимков, предназначенных для маркетинга.

– Он до сих пор в галерее, – сказала Дебора, – Я не выиграла. Конкурс был сумасшедший. Но было чудесно оказаться в числе шестидесяти финалистов, чьи портреты повесили в галерее, а этот снимок, – Дебора кивнула на фотографию, – поместили на постеры и открытки. Их будут продавать в магазине подарков. Я была вне себя от счастья, правда, Саймон?

– Деборе звонили, – подтвердил Сент-Джеймс, – Люди хотели увидеть ее работу.

– Он слишком добр, – рассмеялась Дебора, – Всего-то и был один звонок. Человек спрашивал, не хочу ли я сделать снимки еды для кулинарной книги, которую пишет его жена.

– Мне кажется, хорошее предложение, – заметила Барбара, – Хотя все, что касается еды…

– Отличная работа, Дебора, – Линли наклонился вперед, чтобы рассмотреть постер, – Кто модель?

– Ее зовут Джемайма Хастингс, – ответила Барбара и обратилась к Деборе: – Как вы с ней познакомились?

– Через Сидни, сестру Саймона. Я искала модель для конкурса и думала сначала, что возьму Сидни, тем более что она модель. Сделала несколько снимков, но результат получился слишком профессиональным, тем же, что делает Сидни, позируя перед камерой. Она показывает одежду, а не себя. В общем, мне не понравилось, и я стала искать кого-то другого, и вдруг Сидни приводит ко мне Джемайму, – Дебора нахмурилась, очевидно догадываясь о чем-то, и осторожно спросила: – А в чем дело, Барбара?

– Боюсь, что ваша модель убита. Этот постер был в ее комнате.

– Убита? – переспросила Дебора, а Линли и Сент-Джеймс насторожились, – Убита, Барбара? Когда? Где?

Барбара рассказала. Ее собеседники переглянулись.

– Что? Вам что-то известно? – спросила Барбара.

Ей ответила Дебора:

– Абни-Парк, вот где я сделала эту фотографию, – Она указала на пострадавшего от погодных условий мраморного льва, голова которого заполняла кадр слева от модели, – Это один из могильных памятников. До съемок Джемайма ни разу не была на этом кладбище. Она сама нам сказала.

– Нам?

– Сидни тоже ходила. Ей хотелось посмотреть.

– Понятно. Значит, она снова туда поехала, – сказала Барбара, – Я о Джемайме.

Она уточнила некоторые детали, чтобы получить полную картину, а затем спросила у Саймона:

– Где она сейчас? Нам нужно с ней поговорить.

– Сидни? Она живет в Бетнал-Грин, возле Коламбия-роуд.

– Возле цветочного рынка, – подсказала Дебора.

– Со своим последним приятелем, – сухо заметил Саймон, – Мама, не говоря уже о Сид, надеется, что это ее последний приятель, но, честно говоря, плохо верится.

– Она предпочитает темноволосых и опасных, – сказала Дебора мужу.

– Начиталась романов в переходном возрасте. Да, я это знаю.

– Мне нужен ее адрес, – подступила к нему Барбара.

– Надеюсь, вы не думаете, что Сид…

– Вы знаете правила. Не выпускай ничего из виду, и все такое.

Барбара скрутила постер в трубочку и оглядела всех троих. Здесь явно происходило что-то еще.

– Кроме той первой встречи и съемок вы виделись с Джемаймой?

– Она приходила на открытие выставки в Национальной портретной галерее, – ответила Дебора, – Туда пригласили всех моделей.

– Там что-нибудь случилось?

Дебора взглянула на мужа

словно ища подсказки. Он покачал головой и пожал плечами.

– Не знаю даже… Кажется, Сид выпила слишком много шампанского, но она пришла с мужчиной, который проводил ее домой. Вот и все, пожалуй…

– Мужчина? Вы знаете его имя?

– Забыла. Не думала, что это понадобится… Саймон, ты не помнишь?

– Помню только, что он был темноволосым. Запомнил в основном из-за… – Он колебался, явно не желая заканчивать свою мысль.

Барбара сделала это за него:

– Из-за Сидни? Вы сказали, что ей нравятся брюнеты, да?

Белле Макхаггис еще не доводилось присутствовать при опознании тела. Она, конечно, видела мертвецов. В случае с покойным мистером Макхаггисом она даже переместила тело, прежде чем набрала номер 999: не хотела пятнать репутацию несчастного человека. Но в морге возле стола, на котором лежит накрытое простыней тело, ей бывать еще не приходилось. Сейчас она была более чем готова как-то посодействовать, лишь бы отогнать от себя мучившие ее образы.

Джемайма Хастингс – не оставалось ни малейшего сомнения в том, что это Джемайма, – лежала на каталке, ее шея была обернута несколькими слоями марли, напоминавшей шарф, словно покойную защищали от царившего в помещении холода. Из этого Белла сделала вывод, что девушке распороли горло, и она спросила, правильно ли она поняла. Ответ пришел ей в форме вопроса: «Вы узнаете?..» – «Да», – быстро ответила Белла. Конечно же, это Джемайма. Она поняла это в ту же минуту, когда в дом к ней пришла женщина-полицейский и уставилась на постер. Эта женщина – Белла не помнила ее имени – не сумела сохранить бесстрастного выражения на лице, и Белла поняла, что девушка на кладбище и в самом деле ее пропавшая жиличка.

В стремлении забыть обо всем Белла развила активную деятельность. Она могла бы пойти на горячую йогу, однако подумала, что работа – лучшее лекарство. Работа сотрет из ее памяти ужасную картину – бедную мертвую Джемайму на холодной стальной каталке. Белла подготовит комнату Джемаймы для нового жильца, тем более что копы увезли все ее пожитки. Белла желала поскорее поселить нового человека, хотя вынуждена была признать, что с женщиной ей не слишком повезло. Тем не менее ей снова хотелось поселить женщину. Ей нравилось ощущение равновесия, которое придавала ее дому женщина, хотя по сравнению с мужчинами женщины более сложные существа, и в процессе рассуждений она спросила себя, не сделать ли проще и не взять ли еще одного мужчину, чтобы молодые люди перестали прихорашиваться. Прихорашивались и чистили перышки – вот что они делали, бессознательно, как петухи, как павлины, как все мужские особи на земле. Брачный танец «заметь меня» Белла находила забавным, но она поняла, что ей стоит подумать, не станет ли всем легче, если она уберет из дома соответствующий объект.

Вернувшись из морга, Белла поместила в окне столовой объявление «Сдается комната» и позвонила в газету бесплатных объявлений с просьбой поместить объявление. Затем она отправилась в комнату Джемаймы и принялась за тщательную уборку. Многочисленные коробки с ее вещами были уже вывезены из дома, поэтому Белле не пришлось долго трудиться. Она пропылесосила комнату, поменяла постельное белье, до блеска натерла мебель и вымыла окно – Белла особенно гордилась чистотой своих окон, – затем вынула из ящиков комода старые пакеты с отдушкой и положила в них новые, сняла занавески, отодвинула от стен все предметы мебели и пропылесосила углы. Никто, думала Белла, не может так превосходно привести комнату в порядок.

Затем она перешла в ванную. Обычно она заставляла жильцов убирать за собой это помещение, но сейчас у нее должен был появиться новый человек, и нужно было вынуть из ящиков и снять с полок все, что принадлежало Джемайме и что не увезла с собой полиция. Они вывезли отсюда не все, так как не все, что там стояло, принадлежало Джемайме, и Белла принялась убирать ванную, а потому и нашла – но не в ящике Джемаймы, а в верхнем ящике другого жильца – любопытный предмет, который не должен был там находиться.

Это был результат теста на беременность. Белла узнала его, как только увидела. Чего она не поняла, так это каков результат, поскольку сама она, уже вышедшая из детородного возраста, конечно, никогда не делала такого теста. Ее собственные дети, давно уехавшие в Детройт и в Буэнос-Айрес, заявляли ей о своем грядущем появлении в старомодной манере: Беллу тошнило по утрам почти сразу после соития, да и само соитие совершалось традиционным способом, большое вам за это спасибо, мистер Макхаггис. Потому-то Белла, вынув из ящика инкриминирующую пластиковую полоску, не поняла, о чем сообщает индикатор. Голубая линия. Что это значит? Негативный ответ? Позитивный? Надо это выяснить. К тому же нужно было понять, что делает этот тест в ящике другого жильца, потому что вряд ли он принес его домой с праздничного ужина или, что более вероятно, после непростого разговора за чашкой кофе с будущей матерью. Если женщина, с которой у него были отношения, забеременела и представила ему свидетельство этого, зачем бы ему пона

обилось сохранить этот тест? Памятный подарок? Да уж, будущий младенец всегда становится подарком на память. Нет, разумнее было предположить, что тест на беременность принадлежит Джемайме. А если он находится не среди ее вещей, не в ее комнате, значит, была причина. Для этого было несколько возможностей, но одна, которую Белла не хотела обдумывать, заключалась в том, что двое ее жильцов морочили ей голову в отношении того, что между ними происходило.

Черт побери! Но как же правила? Ведь они у нее повсюду! Все жильцы подписали договор, она заставила их внимательно прочитать все выставленные ею условия и поставить свою подпись. Неужели молодые люди настолько легкомысленны, что не могут удержаться и снимают трусы при первой возможности, несмотря на четкие правила относительно взаимоотношений с другими жильцами? Похоже, что так и есть. С кем-то ей придется поговорить.

Белла начала мысленно готовиться к разговору, но тут внизу, у входной двери, прозвенел звонок. Она собрала все свои чистящие принадлежности, сняла перчатки и поспешила вниз по лестнице. Звонок прозвенел еще раз, и она крикнула: «Иду!» Отворила дверь и обнаружила на пороге девушку, у ног которой стоял рюкзак. Девушка с надеждой посмотрела на Беллу. По внешности она явно не была англичанкой, а когда она заговорила, Белла подумала, что она из какой-то страны вроде бывшей Чехословакии, в языке которой много длинных слов, состоящих практически из одних согласных. Белла не смогла бы выговорить ни одного такого слова, да она и не пыталась.

– У вас есть комната? – Девушка махнула рукой в сторону окна столовой, – Я увидела ваше объявление…

Белла хотела сказать, что у нее есть комната, но как насчет соблюдения правил, мисс? Внезапно ее внимание привлекло движение на тротуаре: кто-то прятался за растущими в палисаднике кустами, среди множества бачков для вторичной переработки отходов. Это была женщина, одетая, несмотря на жару, в строгий шерстяной костюм, в шарфике с ярким рисунком (ее чертова торговая марка!), сложенном в виде ленты и поддерживающем копну крашеных рыжих волос.

– Эй, вы! – крикнула ей Белла, – Я сейчас вызову колов! Вам сто раз было сказано не подходить к этому дому! Моему терпению пришел конец!

Независимо от того, сколько времени на это уйдет – а Барбара Хейверс многое могла сказать на этот счет, – выхода у нее не было: ей предстояла встреча с сестрой Саймона Сент-Джеймса, но не в таком же виде, с потеками косметики на потном лице! Итак, вместо того чтобы сразу отправиться из Челси в Бетнал-Грин, Барбара сначала заехала домой, на Чок-Фарм-роуд. Она отскребла лицо, облегченно выдохнула и решила пойти на компромисс – чуть-чуть добавила румян. Затем сменила одежку – да здравствуют хлопчатобумажные брюки и футболка! – и, восстановив свой обычный небрежный образ, приготовилась к встрече с Сидни Сент-Джеймс.

Разговор с Сидни, однако, состоялся не тотчас. На пороге своего крошечного коттеджа Барбара услышала, что откуда-то сверху ее зовет Хадия:

– Привет, привет, Барбара! – словно сто лет ее не видела, – Миссис Силвер научила меня сегодня полировать серебро! – восторженно прокричала Хадия.

Барбара пошла на звук голоса и увидела девочку. Та высовывалась из окна третьего этажа Большого дома.

– Для этого мы используем пекарский порошок, Барбара, – объявила она, повернула голову, как будто в квартире ей что-то сказали, и затем поправилась: – Нет, Барбара, соду. По правде говоря, у миссис Силвер нет никакого серебра, но мы чистим ее столовые приборы, и они начинают сиять. Правда, здорово? Барбара, почему ты не надела свою новую юбку?

– Вечер, детка. Можно ходить без формы.

– А ты… – Внимание Хадии было отвлечено чем-то, что находилось вне поля зрения Барбары, потому что она вдруг закричала: – Папа! Папа! Привет! Привет! Можно, я пойду домой?

В ее голосе прозвучало еще больше энтузиазма, чем при виде старшей подруги, и Барбара задумалась, так ли уж девочка радуется обретению еще одного «хозяйственного навыка», как это называет миссис Силвер. Все лето они крахмалили белье, гладили, стирали пыль, пылесосили, уничтожали ржавчину в мойках и унитазах, изучали тысячи возможностей использования уксусной эссенции, и всему этому Хадия послушно внимала, а потом демонстрировала свои умения либо Барбаре, либо отцу. Но роза познания «хозяйственных навыков» поблекла, да разве могло быть иначе? Хадия была слишком вежливой, чтобы высказывать претензии пожилой женщине, но кто бы сейчас осудил ее за то, что она с радостью встретила избавление от скучного занятия?

Слышно было, как с улицы что-то сказал Таймулла Ажар. Хадия приветственно махнула Барбаре и исчезла в квартире, а Барбара пошла по огибающей дом дорожке мимо беседки, источающей запах жасмина, и увидела отца Хадии, входящего в ворота. В одной руке он нес несколько продуктовых сумок, а в другой – поношенный кожаный портфель.

– Чистят серебро, – сказала ему Барбара вместо приветствия, – Я и не знала, что сода придает блеск. А вы?

Ажар засмеялся.

– Эта добрая женщи

а – кладезь хозяйственных премудростей. Если бы я готовил Хадию к роли домохозяйки, то лучшего инструктора не нашел бы. Кстати, она уже научилась печь лепешки. Я вам не говорил? – Он поднял руку с продуктовыми сумками, – Приходите к нам на ужин, Барбара. Будет курица-джалфрези и рис-пилау[25 - Индийские блюда: отварная курица под особым соусом и рис с овощами.]. Помнится, – он сверкнул зубами, и Барбара молча поклялась себе, что в ближайшее время пойдет к дантисту, – это ваши любимые блюда.

Барбара сказала соседу, что приглашение очень соблазнительное, однако ее призывает долг.

– Ухожу прямо сейчас.

Оба повернулись, заслышав стук открывающейся двери старого дома. Хадия, громко топая, сбежала по ступеням, по пятам за ней следовала миссис Силвер, высокая и костлявая, в глухом переднике. От Хадии Барбара знала, что у Шейлы Силвер целый гардероб передников, не только каждодневных, но и праздничных. У нее были рождественские, пасхальные передники, передники для празднования Хеллоуина, передники для встречи Нового года, передники для дня рождения и передники, отмечающие все – от ночи Гая Фокса до злосчастного дня свадьбы Чарльза и Дианы. К каждому из этих передников полагался свой тюрбан. Барбаре стало известно, что тюрбаны сделаны из посудных полотенец руками самой миссис Силвер, и она не сомневалась, что в числе «хозяйственных навыков», которые освоит Хадия, будет и умение изготавливать тюрбаны.

Хадия рванулась к отцу, и Барбара помахала всем на прощание рукой. Последнее, что она увидела: Хадия обнимает Ажара за стройную талию, а неуклюжая миссис Силвер ковыляет вслед за девочкой, вероятно вспомнив еще какую-то информацию насчет соды.

В машине Барбара вспомнила, который час, и решила, что только отчаянный спурт позволит ей добраться в Бетнал-Грин до наступления ночи. Она помчалась по городу и выехала в Бетнал-Грин с Оулд-стрит. С годами эти места изменились мало, поскольку молодые служащие не могли позволить себе арендовать жилье в центральных районах Лондона, и они селились во все расширяющемся круге, охватывающем городские районы, ранее считавшиеся нежелательными для проживания. Район Бетнал-Грин был сочетанием старого и нового: магазины, торгующие сари, перемежались с компьютерными центрами, а этнические заведения, предлагающие услуги вроде татуировки хной, соседствовали с агентствами недвижимости, предоставляющими жилье для растущих семей.

Сидни жила на Квител-стрит. Здесь стояли кирпичные дома ленточной застройки с простыми фасадами. Двухэтажные здания формировали южную сторону треугольника, в центре которого была общая территория под названием Джезус-Грин. В отличие от множества маленьких городских парков эта территория не запиралась на замок, и хотя ее окружала чугунная ограда, типичная для лондонских площадей, ограда эта доходила лишь до пояса, а ворота стояли нараспашку, допуская любого на широкую лужайку и к пруду, затененному раскидистыми деревьями. Дети шумно играли на лужайке, возле которой Барбара припарковала свой старый «мини». В одном углу семейство устроило пикник, а в другом гитарист развлекал очаровательную юную особу. Сюда хорошо было сбежать от жары.

Сидни откликнулась на стук в дверь, и Барбара попыталась отрешиться от ощущения резкого контраста, которое обычно испытывала в присутствии младшей сестры Сент-Джеймса. Сидни была высокой, стройной, у нее были скулы натурального происхождения, так что в отличие от других женщин ей незачем было ложиться ради этого под нож хирурга. Волосы у нее были такие же черные и блестящие, как у брата, и такие же, как у брата, глаза – сегодня голубые, а завтра серые. На ней были брюки-капри, подчеркивавшие длину ног, растущих от ушей. Топ открывал ее руки, загорелые, как и все остальное тело. Снимая большие круглые серьги, Сидни сказала:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/elizabet-dzhordzh/eto-smertnoe-telo/?lfrom=201227127) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Gallows (англ.) – виселица.

2

Нью-Форест – национальный парк на юго-востоке Англии. Нью-форест-пони – ездовая порода пони. (Здесь и далее прим. перев.)

3

Этим инструментом как бы расчесывают кровельный материал, а затем рифленой стороной гребенки подбивают торцы тростника и соломы, добиваясь плавного перехода от одного слоя к другому.

4

Высокие кожаные сапоги, спереди прикрывают колено.

5

В Англии ежей, оставшихся в живых после наезда автомобиля, выхаживают в специальной клинике, которая носит имя ежихи Ухти-Тухти, героини сказки Беатрис Поттер.

6

Презрительное прозвище выходцев с Индийского полуострова.

7

«Селфридж» II«Дебенхемс» – огромные лондонские универмаги, центры притяжения туристов.

8

Мясо животного, забитого в соответствии с законами ислама.

9

Род многолетних травянистых растений семейства гвоздичных.

10

Архангел Иеремннл – один из семи верховных ангелов. Имя его означает «Высота Божия».

11

Лицо, берущее чужой скот на откорм или выпас.

12

Один из самых богатых районов Лондона.

13

Сироп из черной смородины, его разбавляют и пьют как сок.

14

Дама Эдна – аналог Верки Сердючкн, придуманный австралийским комиком Барри Хамфрисом в 1955 году.

15

Австралийская топ-модель.

16

Фрейзер шутливо обращается к ней по инициалу: McHaggis – МсН.

17

Shatter (англ.) – пошатнуть, расстроить (здоровье и т. д.).

18

Цитата из романа Джейн Остин «Гордость и предубеждение»: «Разве мы не живем лишь для того, чтобы дать повод для развлечения нашим соседям и, в свой черед, смеяться над ними?» (Перевод И. Маршака.)

19

«Пиммс» – популярный английский напиток, приготовленный из джина, смешанного с ликерами, специями и травами.

20

«Пусть никто не спит» (итп.), ария Калафа из последнего акта оперы Джакомо Пуччини «Турандот».

21

Модель автомобиля в ретро-стиле, созданного компанией «Ниссан» в 1991 году в ограниченном количестве.

22

Образное название 20-х годов XX века.

23

Ники Кларк – знаменитый парикмахер, обслуживающий лондонскую богему.

24

Традиционное украшение этого коктейля.

25

Индийские блюда: отварная курица под особым соусом и рис с овощами.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить