Жажда
Виктор Глебов

Ваше Благородие Черная Магия. Мистические детективы
Роман великолепно погружает в атмосферу XIX века, в мир мистики и жутких мифов, что делает его схожим с произведениями Николая Гоголя, а способность автора, профессионального историка, подмечать и описывать мелкие детали ставит книгу на одну полку с приключениями Шерлока Холмса.

Тем летом в Петербурге стояла неимоверная жара. Люди прятались от зноя в своих домах, но это мало помогало. Засуха уничтожила урожаи, и город медленно погружался в хаос голода и эпидемий.

В это время пришла весть об убийствах в Кленовой роще. Местные пастухи нашли изуродованное тело женщины. Сразу вслед за этим всплыли еще два трупа, и еще один… Столичного сыщика Петра Дмитриевича Инсарова отправляют в Кленовую рощу для расследования загадочных убийств.

Осмотрев жертвы, сыщик обратил внимание, что убитые были обескровлены, словно кровь была аккуратно слита либо высосана через жуткие раны. Но иное заставило Инсарова похолодеть от ужаса: одна из убитых – молодая рыжеволосая женщина – была как две капли воды похожа на польскую княгиню Марину Вышинскую, изображенную на старинной картине в одной из местных харчевен. По легенде, Марина была отравлена собственной матерью почти двести лет назад…

Виктор Глебов

Жажда

© Глебов В., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Утоление жажды – одно из острейших наслаждений.

    Айрис Мердок. «Под сетью»

Глава 1, в которой я отправляюсь в путешествие с ответственным поручением

В год 189… от Рождества Христова в Петербурге и Москве стояла страшная жара. Дожди почти не шли, и засуха уничтожила едва ли не весь урожай. Крестьяне пребывали в отчаянии, они лишились своего единственного средства к существованию.

Однако еще большее несчастье постигло города. Голод и испарения, поднимаемые палящим зноем из сточных канав, вызвали многие болезни и даже эпидемии. В трущобах столицы свирепствовали холера и брюшной тиф. На улице каждый день можно было увидеть повозки, покрытые промасленной дерюгой. На них в морги свозили людей, умерших за ночь.

В церквях и соборах постоянно шли службы, во время которых священники и прихожане молили Бога избавить Россию от несчастья, постигшего ее. Всем почему-то казалось, что если поветрию подверглась столица, то та же участь рано или поздно неизбежно постигнет и прочую часть страны. Целыми днями звонили колокола. Их голоса слились в едином стоне, обращенном к небесам. Но Господь был глух к городу святого Петра и отвернулся. Если Он и взирал на него, то с отвращением. Всевышний в любом случае оставался равнодушен к мольбам горожан, и им пришлось самим взяться за спасение своих жизней.

В целях профилактики из числа жителей столицы были организованы особые отряды, обязанностью которых стало истребление крыс. Выглянув в конце дня из окна, можно было увидеть телеги, доверху нагруженные этими мертвыми животными. Они направлялись в сторону городской свалки, где трупы грызунов сжигали в специально выкопанных ямах. Люди ехали рядом с крысами. Те и другие стали жертвами одной общей беды.

Особенно жарким выдался июль. Казалось, солнце вот-вот лопнет и прольется на землю огненным дождем, который превратит все живое в пепел. На улицах каждый день можно было слышать разговоры об этом. Хватало безумцев, твердивших, что наступает Конец Света. Скоро все мы станем свидетелями казней Господних и пришествия Антихриста.

Особую известность среди низов приобрела некая Фекла, утверждавшая, будто собственными глазами видела на колокольне собора Святого Пантелеймона Целителя сатану с черным лицом. Он якобы хохотал и размахивал руками.

К нам в полицию приходили донесения о том, что в районе Коломны объявился недавно некий Лука, предположительно из беспоповской секты бегунов-странников. Он смущал народ россказнями о всяких небылицах, но, кажется, особой опасности не представлял и смуты не сеял.

В столицу тянулись сотни голодных людей, в основном крестьян, лишившихся урожая. Они рассчитывали пережить лето в городе, но вместо работы находили болезни и крайнюю нищету, пополняли больницы и морги, и так забитые почти до отказа.

Потом жителями Петербурга овладела апатия. Почти никто не показывался на улицах. Люди, имеющие дома, прятались от палящего зноя в них. Бродяги же укрывались под мостами. Благо в нашей столице их предостаточно. А реки обмелели, берега обнажились. Многие умирали в своих постелях и лежали так по нескольку дней, пока запах разложения не выдавал присутствия покойника. Тогда соседи звали квартальных, и те выламывали дверь.

Даже преступники словно потеряли интерес к своему ремеслу. Если бы они могли украсть еду, то делали бы это. Но воровать вещи не имело смысла – никто не желал платить за них.

Проститутки начисто лишились своего заработка. Мало у кого остались силы даже на то, чтобы бояться смерти, не говоря уже о плотских утехах.

Зато контрабандисты процветали. Разумеется, богачи, имевшие с ними связи, то

е не страдали от голода. Тем более что почти все они уехали из Петербурга, желали переждать трудные времена в своих имениях, удаленных от столицы, или за границей. Говорят, Париж давно не видел такого наплыва русских гостей, соривших деньгами.

Именно в это время в город и пришла весть о страшных убийствах в Кленовой роще. Когда-то, еще при Екатерине Великой, там была сооружена земляная крепость для защиты столицы от нападения с севера. Затем, лет двадцать назад, поселение было передано под начало графа Горошкова. При нем произошел значительный приток населения – благодаря тому, что через Кленовую рощу начали строить железную дорогу на Выборг.

Именно там, в этом живописном уголке, местными пастухами было найдено тело женщины, по слухам, сильно изуродованное. Почти сразу вслед за этим появились еще два трупа. Столичные газеты ухватились за эти события, как за спасительную соломинку. Ведь в самом Петербурге почти ничего не происходило, и репортерам зачастую приходилось просто выдумывать новости. Чтение оставалось единственным развлечением жителей агонизирующего города. Оно позволяло им забыться, отвлечься от того страшного положения, в котором все мы находились.

Мгновенно появилась версия, что в деревне, расположенной недалеко от Петербурга, завелся душегуб, убивающий женщин. Газеты с кричащими заголовками в мгновение ока облетели страну. Они сеяли панику и вызывали повсеместный интерес к расследованию сих злодейств. Этому способствовало и то обстоятельство, что тиражи распродавались за бесценок. Издателям приходилось считаться с тем, что у населения почти не осталось денег.

Надо сказать, что у нас в полиции даже обрадовались этим убийствам – вещь небывалая! Обычно управление было завалено работой. Следователи не успевали разбираться с делами, валившимися на них. Но в тот период нам приходилось заниматься лишь редкими вспышками недовольства и агрессии, вызванными нервным истощением и отчаянием.

Да еще какие-то мошенники принялись печатать фальшивые деньги, наводнившие Петербург. От нас требовали, чтобы мы нашли эту шайку. Полицейские проверили все типографии, но не добились никаких результатов. Дело затягивалось, и никто не верил, что удастся обнаружить печатный станок, разве что на смутьянов кто-нибудь донесет. Никому не хотелось бродить по Петербургу и заглядывать в грязные, вонючие подвалы, полные нечистот, крыс и бродяг. Пока на улицах стояла жара, наши люди изо всех сил сопротивлялись необходимости предпринимать решительные шаги. Всем казалось, что отловить шайку еще успеется.

Так что убийства в Кленовой роще обещали внести хоть какое-то разнообразие в наши трудовые будни.

Мне казалось странным, что в условиях беды, постигшей страну, когда смерть стояла на пороге буквально каждого дома, люди, животы которых сводило от голода, а легкие исходили чахоточной кровью, так беспокоились за свою жизнь. Им менее всего следовало бы бояться неизвестного убийцы, орудующего в нескольких десятках верст от Петербурга. Но многие жителей столицы начали запирать на ночь двери на дополнительные засовы, а женщины и вовсе перестали показываться на улицах.

Петербургом словно овладело безумие. Призрак неизвестного душегуба накрыл город невидимой, но от этого не менее ощутимой тенью. Абсурдность происходящего ярко свидетельствовала о том, что над столицей нависла вероятность массового психоза, когда даже незначительное происшествие порождает эффект «снежного кома». Так безотчетный страх голодной смерти превратился в паническое бегство от преступника, который, возможно, никогда не покидал пределов Кленовой рощи. Преступление, совершенно заурядное для Петербурга в любое другое время, стало сенсацией.

Разве это не говорит о нестойкости человеческого духа? Голод, эпидемии, нищета и всеобщее уныние становятся благоприятной почвой для фобий, обычно таящихся в подсознании. Современный мир развивается в промышленном направлении. Прогресс дает нам машины, которые помогают загнать подальше наши древние тайные страхи. Но стоит чуть дать слабину, и все скрытое выплескивается наружу, погружает человеческое естество в пучину первобытного хаоса и ужаса.

Кажется, я увлекся, цитируя по памяти положения одной из тех модных статей, великое множество которых печатается в наше время где угодно. Вдохновителем современных психиатров считается австриец Сигизмунд Фройд. По крайней мере, так мне говорил наш патологоанатом Карл Иванович.

Впрочем, справедливости ради следует заметить, что в океане массового психоза все же оставались островки благоразумия. Одним из них было Петербургское полицейское управление, где к сообщениям об убийствах в Кленовой роще отнеслись профессионально. Да, нашего брата следователя, привыкшего ко всему, трудно вывести из себя, так что всеобщая паника не коснулась уголовного отдела.

Итак, меня назначили вести расследование смертей в деревне. Многие коллеги мне завидовали. Они с удовольствием покинули бы Петербург и отправились в Кленовую рощу, где, по крайней мере, пыль не висит в воздухе, а от

зданий, набережных и мостовых не исходит жар.

Я знал, почему выбор начальства пал на меня. Отнюдь не из-за того, что мне прежде не раз доводилось раскрывать сложные и громкие дела. Дни былой славы миновали. Я загубил свою репутацию, злоупотребляя горячительными напитками. Из управления меня не вышвырнули, памятуя былые заслуги, однако же не жалели. Проще говоря, решили, что если я не справлюсь, то всю вину можно будет легко свалить на меня. В случае неудачи я должен был стать козлом отпущения и с громким треском вылететь со службы.

Признаться, мне было все равно, какая участь постигнет меня. Со смертью Маши и Олежки из моей жизни ушло очень многое. Пусть я в конце концов и бросил пить, однако оправиться от потери семьи полностью не сумел.

Все же я понимал, почему амбициозные коллеги мне завидовали. Вместо того чтобы киснуть в душном управлении, я отправлялся расследовать дело, за несколько дней ставшее сенсацией. О нем писали не только петербургские газеты. Если бы мне удалось его распутать, то я наверняка получил бы «прощение» всех грехов. Возможно, даже повышение по службе. Мои товарищи мечтали сделать карьеру, прославиться, стать героями хроник. Иначе говоря – повторить мой давешний успех.

Я говорю о громком деле Коломенского душителя, разумеется. Полагаю, вы слышали о нем. Мои портреты в те времена красовались на первых полосах газет. Я был знаменитостью. Тогда мне казалось, что мир лежит у моих ног. Разве могло мне прийти в голову, что всего одна ночь унесет жизни Марии и Олежки, а заодно разрушит мою?

Начальник управления распорядился было прислать трупы из Кленовой рощи в Петербург для медицинской экспертизы, но потом малость поразмыслил и понял, что при такой жаре до города они попросту не доедут. Так что тела поджидали меня в деревне, в тамошнем морге.

Я получил суточные и материалы по делу, которых было всего ничего, оставил свою кошку Могилу на попечение младшего следователя Сомова и выехал из Петербурга в середине июля, практически не обремененный багажом. Я взял с собой только несколько смен белья, бритвенный прибор и набор инструментов, которые могли мне понадобиться при сборе и обработке улик.

Стояла неимоверная жара. Мне казалось, что засуха достигла своего пика. На домах трескалась краска и лопалась штукатурка, тротуары покрывал слой песчаной пыли. На балконах виднелись погибшие растения. Они свешивались через раскаленные железные перила подобно скелетам. В городе стоял отвратительный запах масляной краски, от которого кружилась голова. При вдохе легкие обжигал горячий воздух.

Люди прятались по домам, хоть как-то спасаясь от жары, улицы были пустынны. Когда экипаж, запряженный сонной кобылой, погоняемой таким же кучером, вез меня по ним, мне казалось, что я еду по городу, внезапно оставленному жителями. Будто злой волшебник разом уничтожил или похитил население целой европейской столицы.

Только голуби непонятно как умудрялись находить себе пропитание в этом царстве запустения. Они оживляли пейзаж, перелетая с крыши на крышу.

Меня сопровождал доктор Мериме – патологоанатом, которому предстояло провести вскрытие и тщательно исследовать тела. Он заменил в этом путешествии Карла Ивановича, уехавшего в Ростов Великий навестить престарелую тетку. Кажется, эта почтенная дама находилась при смерти, и наш славный добрый криминалист рассчитывал на немалое наследство.

С Мериме я был хорошо знаком. Иногда мы вместе ужинали в холостяцком клубе на Бронной. Доктор работал в городской больнице, но был хорошо известен и в управлении. Он часто привлекался полицией для медицинской экспертизы, и его заключения нередко оказывались решающими в ходе расследования. Этот милейший человек был рад составить мне компанию, удрать из своей больницы и от пациентов, хотя это, конечно, и не делало ему чести как врачевателю.

На вид доктору Мериме можно было дать лет сорок, но на самом деле он был гораздо старше. Многие мои коллеги считали, что ему пошел шестой десяток.

Невысокого роста, довольно плотного телосложения. Одевался он скромно, но со вкусом и даже некоторым изяществом, носил цветастые пышные галстуки и имел забавную привычку периодически протирать тонким батистовым платком круглые очки в серебряной оправе.

Он приехал в Россию лет двадцать назад послушать лекции знаменитого хирурга Пирогова, решил не возвращаться во Францию и остался в Петербурге. Семьей, правда, не обзавелся и жил принципиальным холостяком.

Я работал с ним не часто – обычно в расследованиях мне помогал Карл Иванович, но в тех двух-трех делах, когда криминалистом выступал Мериме, мы легко находили общий язык. Я не без оснований считал его человеком приятным и весьма знающим свое дело. По-русски он говорил прекрасно, почти без акцента.

Сейчас Мериме сидел в экипаже справа от меня и протирал платочком очки. Он периодически глядел сквозь стекла на солнце, дабы убедиться в их чистоте.

– Надеюсь, это путешествие пойдет на пользу нам обоим, – проговорил мой спутник. – В последнее время я видел одни труп

, и прогулки на природе мне нисколько не повредят. Не поверите, но из-за этой жары я возблагодарил судьбу за то, что стал патологоанатомом. Прохлада морга – единственное мое спасение. Что поделать, годы дают о себе знать. Помню, когда мы воевали в Китае, тоже стояла страшная жара. Нас повсюду подстерегали опасности, о которых цивилизованному человеку ничего не известно.

– Какие же? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Ядовитые твари и насекомые, норовящие отложить личинки в раны на вашем теле. Но тогда можно было спрятаться в тени, а ночью насладиться прохладой, – проговорил доктор, вытер пот со лба и убрал платок в карман. – А здесь, в Петербурге, духота совершенно невыносима. Посудите сами, не могу же я появиться на улице в расстегнутой сорочке! – Мериме даже фыркнул. – А в Китае мы зачастую именно так и поступали. Да, в дикой природе цивилизованный человек быстро избавляется от многих условностей. Но они быстро берут свое, стоит снова оказаться в обстановке европейской благопристойности.

Я с удовольствием слушал болтовню доктора, в особенности потому, что на нее не требовалось отвечать. Мериме был не самым взыскательным собеседником и вовсе не рассчитывал на то, что ему будут поддакивать. Это выгодно отличало его от большинства честолюбцев, заводящих долгие разговоры в надежде вызвать восхищение своей несчастной жертвы.

Впрочем, на этот раз слова доктора меня заинтересовали.

– Вы воевали в Китае? – спросил я, не скрывая удивления.

– Да, в качестве полевого хирурга. Это была «опиумная война», как ее назвали позже, – пояснил Мериме, видя мое недоумение. – Насмотрелся же я тогда на покойников. И на тех, что действительно были мертвы, и на тех, что еще оставались живы.

– Как это? – не понял я.

– Две трети китайцев курили опиум, мой друг. Наверное, даже больше. Вы видели когда-нибудь человека, который и дня не может прожить без того, чтобы не отравиться этой дрянью? Нет? А я видел. Высохшие двадцатилетние старики, не понимающие, где находятся, зачем живут на свете. Когда проходит дурман, все их мысли лишь о том, как достать новую дозу. Мы, французы, это поощряли. Торговать опиумом и держать огромную страну в наркотическом опьянении было выгодно не только нам, но и всей Европе. – В голосе доктора я услышал нотки горького осуждения. – Так-то, друг мой! А ведь не так давно наркотики считались медикаментами. К счастью, ныне с этим мифом покончено.

Некоторое время мы ехали молча. Я размышлял над тем, что рассказал мой спутник, а доктор Мериме, наверное, предавался воспоминаниям.

Вдруг он сказал:

– Знаете, Петр Дмитриевич, я положительно рад, что на время оставляю Петербург.

– Вот как? Ну, это неудивительно. Уверен, за городом воздух свежее.

Доктор кивнул и заявил:

– Очень на это рассчитываю. Но дело не только в климате.

– В чем же еще? Хотите отдохнуть от покойников?

– Не от покойников, нет. От живых. Я, как вы знаете, не только для полицейского управления мертвецов режу, но и в больнице работаю. В общем, я что-то стал чувствовать усталость от всех этих жалоб, большая часть которых попросту нелепа. Должно быть, возраст дает о себе знать.

– Собираетесь на покой?

Мериме пожал плечами.

– Возможно.

– Это жара так на вас действует. Вгоняет в тоску.

– Знаете, некоторые случаи вызывают просто недоумение, – проговорил доктор, похоже, пропустив мою реплику мимо ушей. – Поневоле чувствуешь бессилие.

– Не будьте к себе так строги. Не всех же пациентов можно вылечить.

– Дело даже не в случаях смертельных болезней. С этим, наверное, можно смириться. Но порой происходит такое, что ставит тебя, как медика, в тупик.

– О чем вы, доктор?

– Был недавно случай… – Мериме потер щеку. – Ладно уж, расскажу. Привезли на той неделе больного. Мужчина лет тридцати, сын крупного фабриканта, всполошил слуг криками о помощи. Те вбежали к нему в квартиру – дело происходило перед рассветом – и увидели, что ночная рубашка у него на груди и животе в крови. Понятное дело, решили, что имело место ранение, спешно организовали доставку в больницу. Сам молодой человек толком объяснить, что с ним произошло, не мог. Он бился в истерике, кричал, что в него забрался огромный паук, и норовил разодрать ногтями грудь. Буйный, одним словом. В больнице его осмотрели и никаких ран не нашли. Откуда взялась кровь, не ясно. Все это мне рассказал коллега. Я в тот день был дома, но не поленился сходить и взглянуть на этого пациента. Его как раз готовили к переводу в клинику для душевнобольных. Он показался мне вполне нормальным, хотя и не совсем успокоившимся. По крайней мере, молодой человек согласился с тем, что паук привиделся ему во сне. Правда, вспомнить, откуда на рубашке появилась кровь, он так и не сумел.

– Что же тут удивительного? – не выдержал я. – Должно быть, ему действительно привиделся кошмар или белая горячка приключилась.

– Нет, он трезв был.

– Стало быть, первое. А кровь… да мало ли где он мог пораниться и не заметить.

– Я бы, конечно, не придал этому случаю о

обого значения, – проговорил Мериме, достал платок и опять вытер лицо. – Если бы он был первый.

– Значит, и другие люди видели пауков во сне?

Доктор кивнул и сказал:

– Поступали две похожие жалобы.

– И кровь имелась?

– Вот этого сказать не могу. Я с теми пациентами не общался, а у коллеги не интересовался.

– Тоже, стало быть, знакомый поведал?

– Он самый.

– А не мог он вас разыграть?

Мериме чуть приподнял брови.

– Прежде за ним подобного не водилось. Человек серьезный.

– Какое же вы находите объяснение всему этому? Массовый психоз?

– Эти люди принадлежат к разным кругам. Они не были знакомы. Это я выяснил, потому как тоже сначала подумал о внушении.

– Совпадение?

Доктор покачал головой.

– Навряд ли. Слишком уж похожие случаи.

– И как вы?..

– В том-то и дело, что никак! Не могу я, Петр Дмитриевич, понять, в чем тут загвоздка.

– Да не мучайтесь вы так. Наверняка причина совсем простая. Рано или поздно суть дела прояснится.

Мериме махнул рукой.

– Не знаю. Теперь уж едва ли. Знакомый убежден в том, что на молодого человека подействовал крупный выигрыш. Он как раз в тот день был в казино и удачно поставил. Но я сомневаюсь, что это могло настолько выбить его из колеи.

– Говорю вам, доктор, этот случай не стоит ваших мучений. Скорее всего, произошло именно совпадение. Первые-то двое, обратившиеся в больницу, небось, денег не выигрывали?

– Не знаю, Петр Дмитриевич. Да и при чем тут деньги?

– И правда.

Мериме замолчал. Возможно, он жалел о том, что завел этот разговор. Ему казалось, что я отнесся к его истории слишком уж легкомысленно.

Дороги были сухими, так что экипаж катился быстро и легко. Порой нам казалось, будто Кленовая роща вот-вот покажется за следующим поворотом, однако мы знали, что до поселка еще несколько дней пути.

Навстречу нам проехали несколько повозок, запряженных тощими клячами. На них сидели разорившиеся крестьяне, направляющиеся в город. Эти полуживые скелеты, замотанные в тряпье, не знали, что там их не ждет ничего, кроме болезней и нищеты.

Деревья, растущие вдоль обочины, выглядели безрадостно и болезненно. Поникшие листья пожелтели от недостатка влаги, стволы скорчились, кора потрескалась. Ее покрыли уродливые струпья.

Колеса нашего экипажа поднимали с дороги облака серой удушливой пыли. Высохшая земля разрушалась под лучами немилосердно палящего солнца. Ее повсюду рассекали мелкие трещины, похожие на шрамы.

Доктор Мериме вскоре задремал, прислонившись к стенке экипажа. Я хотел занять себя чем-нибудь, достал из видавшего виды саквояжа, пошитого из свиной кожи, папку, перевязанную шнурком, и принялся просматривать бумагу, написанную начальником управления незадолго до моего отъезда. В ней он приказывал властям Кленовой рощи оказывать мне всяческое содействие при расследовании происшествий, случившихся там.

Кроме того, в папке лежал сложенный вчетверо лист плотной бумаги, на котором кратко излагались данные, связанные с убийствами. Я составил его на основе донесения начальника местной полиции Яна Всеволодовича Армилова. Там перечислялись обстоятельства, при которых были обнаружены тела, фамилии и адреса тех лиц, которые сообщили в полицию о находке, а также имелось краткое описание ран, наличествующих на трупах. Я позволю себе привести здесь содержание этого листка.

Первый труп

Тело Марии Журавкиной, женщины двадцати трех лет, служившей горничной у Анны де Тойль, найдено пятого июля на берегу реки, вернее, ее русла, поскольку сама река восемь дней назад окончательно пересохла. Труп обнаружили Федор Громов и Андрей Барков, пасшие неподалеку стадо овец. Они наткнулись на него примерно около полудня, когда спустились к реке, рассчитывая выкопать в ее дне яму и добыть таким образом немного воды. На теле обнаружены многочисленные царапины и синяки, судя по всему, полученные при сопротивлении убийце. В области шеи обширная гематома, в контурах которой можно разглядеть следы пальцев. По-видимому, преступник какое-то время душил женщину. Тем не менее причиной смерти являлись не удушье, а две глубокие раны, одна из которых перерезала сонную артерию. Орудие убийства отыскать не удалось.

Второй труп

Тело Екатерины Ауниц, проживавшей в поместье Вершки. Женщина тридцати двух лет найдена в лесу неподалеку от поместья, рядом с калиткой, расположенной в задней части ограды. Труп восьмого июля заметила Вирджини Лювье, горничная мадам Ауниц, когда пошла искать свою хозяйку с целью сообщить ей, что завтрак подан. На теле убитой обнаружены синяки в области запястий и шеи. Причина смерти та же, что и в предыдущем случае. Орудие убийства не найдено.

Третий труп

Марианна Киршкневицкая, польская графиня, переехала вместе с мужем, Ярославом Киршкневицким, в Россию на постоянное жительство семь месяцев назад. Убитой было двадцать девять лет. Ее тело утром семнадцатого июля обнаружил лесник Никифор Бродков, совершавший свой обычный обход. Оно лежало в лесу, примерно в семидесяти шагах от пересохшего ру

ла реки. На трупе отсутствуют какие бы то ни было повреждения, кроме раны, послужившей причиной смерти. Тело жертвы в области сердца насквозь пробито неким колющим оружием, предположительно шпагой или саблей, но необычайно широкого поперечного сечения. Орудие убийства, как и в предыдущих случаях, не обнаружено.

Да, так уж вышло, что я ехал в Кленовую рощу с несколькими именами свидетелей и целой кучей неясностей. Никто из служителей местной полиции не удосужился толком допросить людей, обнаруживших тела. Экспертиза была проведена поверхностно. Отсутствовали точные и подробные описания мест, где были найдены убитые женщины.

Все улики наверняка были загублены. Я никак не мог рассчитывать, что местные полицейские позаботились о том, чтобы сохранить их в целости. Мне представлялись следы злодеев, затоптанные тяжелыми сапогами околоточных, и прочие важные детали, которые уже наверняка нельзя будет обнаружить. То, что я мог бы найти, теперь было безвозвратно утеряно. Из моей груди вырвался тяжелый вздох. Однако дело было поручено мне, и его следовало выполнить.

Для начала я решил наметить план работы, для чего извлек из саквояжа чистый лист бумаги и перо с чернильницей. Прежде всего я предполагал допросить тех людей, которые обнаружили тела, поэтому решил составить их список.

Итак, первыми на разговор со мной пойдут пастухи Федор Громов и Андрей Барков, затем Вирджини Лювье и Никифор Бродков – местный лесник. После этого мне необходимо будет побеседовать с родными и близкими знакомыми жертв. По всей видимости, таковыми являются Анна де Тойль и Ярослав Киршкневицкий. Екатерина Ауниц тоже наверняка жила в поместье не одна, хотя в отчете местной полиции об этом не сказано ни слова.

Писать в движущемся экипаже было неудобно, так что составление списка, пусть и совсем короткого, заняло у меня немало времени. Наконец-то я поставил точку, убрал письменные принадлежности и откинулся на спинку сиденья, держа в руке составленный план. На бумаге он занимал совсем мало места, но я знал, что за этими несколькими строками кроется масса кропотливой и скучной работы, которую мне предстоит выполнить. Когда чернила высохли, я аккуратно сложил листок пополам и убрал в саквояж, а сам решил последовать примеру доктора Мериме и немного вздремнуть.

* * *

Разбудил меня голос кучера. Он о чем-то горячо спорил со смотрителем почтовой станции. Прислушавшись, я сразу понял, в чем дело. Первый требовал лошадей, а последний спрашивал подорожную. То ли из упрямства, то ли руководствуясь желанием провести часок-другой в придорожной харчевне, видневшейся неподалеку, кучер не хотел меня будить и упорно продолжал препираться с чиновником – невысоким человеком лет сорока, почти лысым, одетым в синий сюртук, явно приобретенный в магазине готового платья.

Я вышел из экипажа и молча протянул смотрителю подорожную. Тот недовольно взглянул на нее и нахмурился.

– Что же вы раньше не показывались? – как-то мрачно поинтересовался он, повернулся ко мне боком и добавил: – Лошади будут только через час. Пока можете отдохнуть на станции или в трактире.

При этих словах кучер с надеждой посмотрел на меня. Я кивнул, он просиял и поспешил вдоль дороги.

– Зря вы этак, – заметил Мериме, подошедший ко мне, и принялся в очередной раз протирать очки. – За час он так напьется, что вообще не сможет править либо опрокинет экипаж на первом же косогоре. – Вид у доктора был заспанный, и он со страдальческим выражением лица щурился на солнце.

– Бросьте, – ответил я. – У него не хватит на это денег.

В ответ на такое вот мое заявление Мериме только скептически пожал плечами. Увы, я понял его правоту слишком поздно, сразу не подумал, что всегда может найтись человек, готовый вас угостить.

В течение четверти часа мы препирались по поводу того, стоит ли нам заказывать у станционного смотрителя что-либо из скромного меню, озвученного им, и наконец решили посетить харчевню, хотя вероятность обнаружить там что-то приличное казалась нам более чем призрачной. Мы оба повидали на своем веку немало подобных придорожных заведений и не питали иллюзий на их счет.

Харчевня располагалась напротив станции. Это было старое здание с темными бревенчатыми стенами, покосившимися и покрытыми зеленоватым мхом. На крыше не хватало почти трети черепицы. Эти проплешины были забиты дерюгой и досками. На узком коньке сидели вороны. Их пронзительное карканье, похожее на скрип несмазанной дверной петли, отзывалось в моем сердце смутной тоской по былому счастью, безвозвратно ушедшему.

В трапезном зале мы застали печальное зрелище. Наш возница оказался абсолютно пьян и горланил песни в компании нескольких оборванцев. Одному Богу известно, где они раздобыли деньги на выпивку и как умудрились нарезаться в столь короткий срок. Должно быть, сказалась жара.

Мы с доктором взяли кучера под руки и вывели на свежий воздух. Там он окинул улицу затуманенным взором, тут же повис у нас на плечах и захрапел. Мы с трудом дотащили возницу до станции, положили его на лавку

под окном отсыпаться, а сами отправились к смотрителю, чтобы снять на ночь номера. Ведь наш незадачливый возница на немалое время лишил нас возможности продолжать путь. Разве что я или доктор сели бы на козлы. Конечно, с лошадьми мы управились бы. Но загвоздка состояла в том, что ни я, ни он не знали дороги и могли заплутать.

– Свободен только второй этаж, – сказал смотритель, когда я объяснил ему, почему мы решили остаться на ночь. – Комнаты пятая и седьмая. Берете? – С этими словами он зашел за конторку и снял с гвоздей ключи, нанизанные на большие стальные кольца, на каждом из которых болтался деревянный ярлычок с номером, намалеванным красной краской. – Вам повезло: в это время проезжающих мало. Так-то у нас все комнаты забиты, приходится людей на пол класть, даже и внизу, в общей комнате.

– Берите пятый, – сказал мне доктор, забирая у смотрителя ключ от седьмого номера.

Мы сами перенесли свои вещи из экипажа наверх. На станции не оказалось служащих, отвечающих за багаж.

– Один я тут! – недовольно буркнул смотритель в ответ на мой вопрос и поспешил выйти в соседнее помещение.

Комната моя оказалась довольно уютной, несмотря на крайне скромные размеры. Окно в ней даже было занавешено неким подобием шторы! Из обстановки тут имелись кровать, тумба возле нее, на которой лежала библия, небольшой столик с выдвижными ящичками и двустворчатый платяной шкаф.

Я тщательно оглядел углы и плинтусы, но, к собственному удивлению, ни клопов, ни тараканов не обнаружил. Впрочем, мне еще предстояло провести в этом сомнительном приюте целую ночь. Назойливые насекомые, составляющие непременный атрибут любой гостиницы, постоялого двора или почтовой станции, имели полную возможность проявить себя с самой худшей стороны. Но думать об этом заранее мне не хотелось, тем более что предпринять что-либо я все равно не мог. Клопы и тараканы, по-моему, поселились в гостиницах раньше, чем там появились первые постояльцы. Можно сказать, что они имели полное право навещать номера, когда им вздумается.

– Предлагаю все-таки поужинать, – сказал доктор. – Когда мы с вами тащили этого бездельника, я заметил, что один из постояльцев уплетал жареного гуся. Почему бы нам не последовать его доброму примеру?

Я сказал, что это было бы весьма разумно, и мы с доктором вернулись в харчевню.

Внутри, как и снаружи, она представляла собой не самое приятное зрелище. Мы не имели возможности рассмотреть ее, пока вытаскивали кучера, но теперь нам ничто не мешало это сделать.

Вдоль стен располагались длинные столы, покрытые темными пятнами, царапинами и застывшим свечным салом. Стулья тут оказались на удивление крепкими, хотя слегка и поскрипывали.

В дальнем конце зала виднелся камин, сложенный из плоских булыжников, с огромной чугунной решеткой, местами покореженной и покрытой толстым слоем сажи. Его, естественно, не топили, зато, видимо, не переставали швырять в него всяческий мусор.

Пол сооружен был из широких шершавых досок, посыпанных мелкой стружкой и прогибавшихся при каждом шаге. Стекла на окнах едва пропускали свет из-за слоя копоти, покрывавшего их. Повсюду кружили черные мухи – каждая размером с овода, насосавшегося крови.

Тем не менее мы довольно плотно поужинали, заказали напоследок бутылку мадеры и принялись опустошать ее у холодного камина.

– Как это ни удивительно, но содержатели харчевен почти всегда, даже в условиях голода, способны раздобыть какую-нибудь вполне сносную снедь, – проговорил Мериме, разглядывая этикетку на бутылке, уже полупустой. – Вероятно, здесь сказывается дух конкуренции, когда каждый стремится во что бы то ни стало обойти коллег.

– Возможно, – легко согласился я.

После еды и вина мне хотелось завалиться в постель, но мысль о том, что через несколько минут подушка и простыни станут мокрыми от пота, не позволяла осуществить это желание.

Доктор поставил бокал на подлокотник старого, обшарпанного кресла, извлек из кармана сюртука кисет и трубку, тщательно набил ее и закурил. Сизый дым медленно поплыл над его головой, придавая Мериме сходство с фантомом.

– Вы ведь не курите, насколько я помню? – спросил он, делая между затяжками глоток вина.

Я отрицательно покачал головой.

Мой взгляд рассеянно блуждал по харчевне, выхватывал из полумрака то одну, то другую деталь.

– И правильно делаете. Табак вреден, – заявил Мериме. – Говорю это вам как врач.

– Зачем же вы сами курите? – спросил я.

Однако меня в этот момент больше интересовал не ответ доктора, а картина, висевшая над камином. Она выглядела очень старой и производила на меня неприятное, даже зловещее впечатление. Трудно объяснить причины, но полотно, украшавшее зал харчевни, казалось мне осколком древней эпохи, жестокой и темной, когда мракобесие обуяло даже самые мощные церковные умы, а население впадало в массовые психозы, гонялось за ведьмами, разоряло могилы в поисках вампиров. От холста буквально веяло Средневековьем, причем в его самых отвратительных проявлениях. Это казалось мне особенно странным потом

, что написана она была явно не ранее позапрошлого века.

Я сидел и смотрел на холст в тяжелой раме. Это был семейный портрет. Судя по одежде, люди позировали для него где-то в начале семнадцатого столетия. В центре находился мужчина с суровым взглядом светло-голубых глаз, тонкими, почти прямыми бровями, коротко подстриженный. Справа от него стояла высокая рыжеволосая женщина, очень худая, с таким же спокойным и суровым взглядом. На переднем плане, перед мужчиной, сидела девушка, почти ребенок. Ее темные волосы были заплетены в толстую тугую косу, спускавшуюся на небольшую, только формирующуюся грудь. Широко распахнутые зеленые глаза смотрели прямо и чуть насмешливо.

– Курю потому, что привык, – ответил доктор, пока я разглядывал картину. – Великая сила – привычка. Благодаря ей мой двоюродный брат до сих пор состоит в браке, а медицина по сей день воспринимается большинством людей как шарлатанство.

– Но вы же не станете отрицать, что во многих отношениях это правда, – заметил я, надеясь, что мой спутник не обидится.

Мериме задумчиво выпустил несколько колец дыма.

– Конечно, нами не до конца изучены некоторые физиологические процессы, – признался он, – но дело ведь не в том, помогает та или иная микстура от геморроя. Важно то, что цель медицины – досконально исследовать человеческий организм и понять, как исцелить болезнь. Бывает, что врачу не удается справиться с недугом, но мы всегда к этому стремимся – в меру своих скромных сил и возможностей.

– Я и не говорю, что доктора пытаются обманывать пациентов, – сказал я, хотя мог бы рассказать Мериме о лекарях, которые сами не верят в то, что прописанные ими средства помогут страждущим, и думают лишь о получении гонорара.

Но Мериме, должно быть, искренне верил в самоотверженность эскулапов или же в свои годы оставался романтиком от Гиппократа. Спорить со мной он не стал.

Я рассеянно улыбнулся ему и огляделся в поисках того человека, который мог бы рассказать мне, что за семья изображена на картине. Однако поблизости не оказалось ни половых, ни хозяина трактира. Поэтому я решил обратиться с вопросом к человеку, в одиночестве сидевшему за соседним столиком. Он был одет в темную куртку и такие же штаны, на ногах – кожаные сапоги на толстой подошве. На вид ему было лет шестьдесят, и я подумал, что он вполне может знать историю появления здесь древнего полотна.

– Эй, любезный, – сказал я, поворачиваясь к нему. – Не мог бы ты удовлетворить мое любопытство по поводу картины, что висит над камином?

– Охотно, сударь. Это портрет семьи Вышинских, польских князей. Они жили в Кленовой роще, правда, давненько, еще в начале позапрошлого века.

– А сейчас? – спросил я.

– Никого не осталось. Как дочка ихняя померла, так Вышинские отсюда и уехали.

– Ты, наверное, не знаешь имена этих людей, – без особой надежды проговорил я.

– Отчего же? Отца звали Владек, а мать – Марина. Это они тут и нарисованы, – мой собеседник ткнул пальцем в картину.

– А девушка на первом плане – их дочь? – уточнил я на всякий случай, снова поворачиваясь к полотну.

– Да, это она. Виолетта. Ей было всего шестнадцать, когда смерть пришла за ней.

– Отчего она умерла?

– Неизвестно, ваше благородие. Это ведь было давно. Однако слыхал я байку, будто она зачахла от несчастной любви, бедняжка. Должно быть, наши мужики эту сказку и сочинили. А вернее, что бабы.

– И кто же был ее избранником? – поинтересовался я, вглядываясь в тонкие черты лица этой девушки, умершей так рано.

От них веяло чем-то холодным, жестким и властным. Юная особа, жизнь которой сгубила несчастная любовь, по-моему, должна была бы выглядеть совсем не так. Гораздо больше она походила на роковую красотку из тех, что отбивают чужих мужей, а затем бросают их, отдают предпочтение молодому любовнику. Во всяком случае, слово «бедняжка» едва ли подходило ей.

– Кто был избранником? – переспросил мой собеседник. – Да ее отец. Поговаривали, что Виолетту отравила собственная мать. Из ревности.

Я перевел взгляд на рыжеволосую женщину. Да, в ней действительно ощущалась чрезмерная страстность, возможно, граничащая с нервной болезнью или даже серьезным психическим недугом. Особенно обращали на себя внимание глаза. В них проступал какой-то маниакальный блеск. Наверное, такие же были у древних вавилонских цариц, не ведавших жалости. Пожалуй, она могла отравить даже родную дочь.

– Значит, Вышинские жили в Кленовой роще? – Я снова повернулся к своему собеседнику.

– Совершенно верно, – кивнул тот. – Именно так я и сказал. Их дом когда-то стоял в низине. Теперь его, конечно, там нет. Время безжалостно к прошлому, ваше благородие. Не щадит никого и ничего. Имение польских князей было когда-то одним из самых прекрасных и богатых в этих местах, но теперь от него не осталось ничего – все рассыпалось в прах.

Собеседник мой наверняка был не из крестьян. Уж очень грамотной оказалась его речь.

– Но почему их портрет висит здесь, в сорока верстах от того места, где они жили? – спросил я.

Незнакомец

усмехнулся.

– Дело в том, – ответил он, вытирая ладонью усы, – что хозяин харчевни – выходец из Кленовой рощи. Он купил эту картину еще там, у какого-то старьевщика, а потом повесил здесь. Наверное, думает, что она добавляет благородства его заведению.

– Ты хорошо осведомлен, – заметил я как можно дружелюбнее.

По понятной причине мне хотелось завоевать расположение человека, знакомого с историей тех самых мест, в которые я направлялся.

– Еще бы! – воскликнул мой собеседник, оживляясь. – Ведь я служу в Кленовой роще лесничим. – Он явно гордился этой должностью, и я решил ему подыграть.

Мне показалось большой удачей встретить свидетеля по делу, которое я ехал расследовать, именно сейчас. Он ведь принимал меня за обычного путешественника и готов был делиться со мной информацией, не беспокоясь о том, что я могу его самого включить в число подозреваемых. Все складывалось даже удачней, чем я рассчитывал. Вместо человека, просто знакомого с местами, где произошло преступление, я получил возможность поговорить с непосредственным участником трагических событий.

– Неужели?! – воскликнул я с притворным удивлением и даже немного восторженно. – Вот это да! А скажи-ка, любезный, это не ты обнаружил труп, о котором писали в газетах?

– В газетах? – поразился мой собеседник. – Не может быть! Вы не шутите? Об этом действительно писали в газетах? – Мне казалось, что он был потрясен до глубины души.

Я подтвердил, что именно так и обстоят дела.

– И там написано про меня? Что именно я нашел тело графини?

Получив утвердительный ответ, лесник зарделся.

– Вот ведь как, – пробормотал он в усы. – На старости лет сподобился. Попал в газету. Это ж надо, а? Вот это я учудил! Что скажет на это моя старая жена, которая все ворчит и не знает, что ее муженек теперь знаменитость?

«Надо же, – подумал я, – а ведь этот человек показался мне вначале весьма неглупым».

– Как, ваше благородие, называется та газета, в которой, вы говорите, была напечатана статья про меня? Я грамоте обучен, очень хочу почитать.

Мне пришлось объяснить, что об убийствах в Кленовой роще пишут все петербургские газеты, отчего лесник пришел в полный восторг.

– Так вы, значит, из Петербурга? – спросил он с почтением.

– Да, из него. Едем по делам, – мне даже не пришлось лгать.

Впрочем, лесника, похоже, меньше всего интересовало, кто мы такие. Он упивался тем фактом, что о нем писали в столичных газетах.

– А скажи, Никифор, страшно тебе было, когда ты ее нашел? – спросил я.

Лесник поднял на меня изумленные глаза и осведомился:

– Вы знаете, как меня зовут?!

– Конечно, – подтвердил я, – ведь твое имя было напечатано в газете.

Это был выстрел в яблочко. Я понял, что мгновенно стал для лесника самым дорогим человеком на земле.

– Господи! – воскликнул он, воздевая руки к небу. – Спасибо тебе! – Затем глянул на меня влюбленными глазами и продолжал чуть спокойнее: – Так что вы хотите знать, господин хороший? Было ли мне страшно? Отвечу вам со всей прямотой: еще как! Не каждый день в нашем тихом местечке увидишь такое. Пожалуй, разве только в Петербурге иногда случаются подобные вещи. Грудь бедняжки была пробита насквозь. Такая вот беда, ваше благородие! Сам я этого, конечно, не заметил, но лекарь, который делал вскрытие, мой добрый друг, – мне показалось, что тут в словах лесник на секунду запнулся, – сказал мне потом, что удар рассек сердце пополам. Можете представить себе такое? Несчастная женщина. Кому могло прийти в голову убить ее? Только изуверу, поверьте моему слову!

– Ты знал ее? – спросил я. – Видел до того, как нашли тело?

– Конечно, ваше благородие. Графиня часто беседовала со мной, когда я проходил мимо. Она любила качаться на качелях, что стоят у них перед домом, и всегда окликала меня, если я шел из леса.

– И о чем вы разговаривали?

– Ну, по правде сказать, она спрашивала почти всегда одно и то же: все ли в порядке с деревьями, со зверями. Нравится ли мне моя работа. Иногда просила сказать ей, как называется та или иная птица. Словом, ничего особенного.

– И ты сразу узнал ее, когда нашел?

Лесничий закивал.

– Да-да, тотчас же! Я вначале подумал, что ей сделалось дурно. Подбежал, а у нее в груди рана, кровь так и хлещет!

– Что, очень сильно текла? – Я сделал сочувственное лицо.

– Да, ваше благородие. Я как подумаю об этом, так меня даже зло берет! – Узловатые пальцы лесника сжались в кулаки.

– Отчего же?

– Да ведь если кровь не свернулась, да еще так сильно шла, то это значит, что графиню почти перед самым моим приходом убили. Вот я и думаю, что кабы пришел на минутку-другую пораньше, так, глядишь, и не было бы несчастья. Ведь не посмел бы душегуб при мне на нее напасть. Как вы сами-то думаете?

– Надо полагать, что так, – согласился я.

– Об этом я и говорю, – кивнул лесничий.

– А скажи, ты, собственно, куда сейчас направляешься? Я спрашиваю потому, что мы с приятелем едем в Кленовую рощу и будем рады, если ты составишь нам компанию. – Я повернулся к доктору, ка

бы спрашивая у него подтверждения.

Тот кивнул и сказал, что мы, безусловно, будем рады.

Лесничий покачал головой и проговорил:

– Я бы удовольствием, ваше благородие, вот вам крест, но мне очень нужно встретиться здесь с одним человеком. Точно не знаю, сможет ли он завтра прибыть сюда. Но затем я, конечно, вернусь домой и тогда уж милости прошу, заходите. – Наш собеседник встал и неловко поклонился. – Я живу на окраине, но если вы спросите кого угодно, то вам наверняка укажут дорогу – там все меня знают.

Мы поблагодарили Никифора за приглашение, и я подумал, что не премину им воспользоваться.

– Что ж, – сказал лесничий. – Пора мне идти. Время позднее, а вставать рано.

Он распрощался с нами, надвинул на лоб мятую широкополую шляпу и ушел, слегка пошатываясь.

– Видите, доктор, как благодаря мне вы обзавелись новым другом и даже получили приглашение наведаться в гости, – заметил я, допил свое вино, снова наполнил стакан и добавил: – Главное, безо всяких усилий с вашей стороны.

– Отдаю вам должное, – отозвался Мериме, салютуя мне трубкой. – Это было весьма ловко проделано. Когда вы собираетесь раскрыть ему свое инкогнито?

– Во время визита, конечно.

– Маленький сюрприз?

– Именно.

Мы с доктором чокнулись и выпили.

– Неплохое начало расследования, не правда ли? – заметил он и выпустил несколько дымных колечек.

– Может быть, – ответил я, возвращаясь взглядом к картине, висящей над камином. – Но, во всяком случае, как вы совершенно справедливо заметили, это только начало.

– Вы не знакомы с теорией вечного возвращения? – поинтересовался Мериме, откидываясь на спинку стула. – Ее придумал Фридрих Ницше – весьма модный в нынешнее время немецкий философ.

Я отрицательно покачал головой. Работа в полиции не оставляла мне возможностей для чтения трактатов подобного рода, да и новых философских течений развелось немало – за всеми, пожалуй, и не уследишь. Но доктор, конечно, был из другого теста. Он интересовался всем. Не раз я выслушивал из его уст лекции о вещах, которые представляли весьма мало интереса для меня, но, рассказанные Мериме, обретали даже некоторую привлекательность.

– Суть теории заключается в том, что в природе все рано или поздно возвращается к тому, что уже было. Я же имел в виду то, что человек, начиная некий путь, может и не знать, что в результате вернется к его истоку.

– Хотите сказать, что мы зайдем с этим делом в тупик? – спросил я.

Мое собственное образование ограничилось гимназией – в университетах я не учился, да и широким читательским кругозором похвастать не мог.

– Я хочу сказать, что прозрение может настигнуть вас в любой момент. Для этого вовсе не обязательно носиться по всей Кленовой роще в поисках улик и потрошить трупы.

– Полагаю, последним займетесь вы, доктор, – ответил я. – Не забудьте, вас дожидаются три покойницы.

– Я всегда готов к встречам такого рода.

– Вот и прекрасно. А теперь скажите, что вы думаете об этой картине. Не кажется ли она вам весьма загадочной и мрачной?

Доктор скользнул взглядом по полотну и пожал плечами.

– По-моему, все очень в стиле того времени, – ответил он. – Вспомните хотя бы семейство Борджиа. Стоит ли удивляться маленькому инцесту, произошедшему в каком-то захолустье, если родственники папы римского устраивали оргии чуть ли не на ступенях Ватикана? Кроме того, в современной психологии рассматривается такой вопрос, как комплекс Электры – случаи, когда девочки влюбляются в собственных отцов. Вы слышали о трудах некоего Сигизмунда Фройда? В последние годы он становится все популярней.

– Читал какую-то статью о его методе.

– Весьма любопытная теория.

– А описания случаев, когда матери травят из ревности своих дочерей, в трудах этого господина попадаются?

– Могу задать вам сходный вопрос, – парировал Мериме. – В вашей работе такое встречалось?

– Бывало всякое. Еще и почище. Так этот ваш Ницше считает, что когда-нибудь все вернется и будет, как прежде?

– Что-то в этом роде, – кивнул доктор. – А почему вы спросили?

– И все убитые поднимутся из могил?

– Вероятно, – ответил Мериме, чуть подумав. – Возможно, они уже сейчас рождаются в новых видах и живут среди нас. Хотя я мог что-нибудь и напутать. Ведь моя область медицина, а не философия. Но даже в Библии есть пассаж на эту тему.

– «И когда умрет человек, то будет ли жить снова», – процитировал я отрывок из книги Иова.

– Именно, – кивнул Мериме.

В последнее время я все чаще обращался к Библии. Не за утешением, нет. Я искал в ней намеки на то, что ждет умерших в ином мире. В первую очередь невинно убиенных. Пытался отыскать в строках Писания надежду.

Я взглянул на портрет, висевший над камином, и подумал о том, что если такая красота и молодость исчезают навсегда, то это обидно. Однако можно ли жалеть о том, что погибает столь необузданный и болезненный нрав?

Когда мадера была допита, мы с Мериме заказали еще бутылку, прихватили ее с собой и отправились ко мне в номер, чтобы распить вино на сон грядущий.

Хотя, вообще-то, я собирался предоставить большую часть содержимого доктору. С зеленым змием я боролся и вроде бы победил его. Но эта мерзкая тварь известна коварством. Она не стремится легко отпускать своих жертв.

Оказалось, что, пока нас не было, конюхи на станции перетащили нашего кучера в дом и положили спать в своей комнате на скамейке, так что за его судьбу можно было не беспокоиться.

– Скажите, господин Инсаров, – обратился ко мне доктор, когда мы поднимались по лестнице на второй этаж, – вы считаете, что убийства в Кленовой роще связаны между собой? Я спрашиваю потому, что последняя жертва явно была умерщвлена другим способом, нежели остальные.

– Иное орудие убийства – еще не доказательство того, что и преступник был другим.

– Но обстоятельства смерти тоже разные. На телах первых двух женщин обнаружены следы борьбы, а на теле третьей – только одна рана.

– Тем не менее согласитесь, доктор, – сказал я, отпирая дверь своего номера, – что если убийца использовал в третьем случае, скажем, саблю или шпагу, то у него отсутствовала необходимость бороться со своей жертвой, ибо подобные удары наносятся с некоторого расстояния. Кроме того, все женщины убиты в течение двух недель, а их тела, если я правильно понял, найдены едва ли не в одном лесу. Впрочем, нам придется самим осмотреть места преступлений, хоть я и мало верю в то, что мы сможем обнаружить там что-нибудь полезное. Наверняка наши бравые коллеги превратили землю вокруг трупов в перепаханное поле.

Доктор согласно кивнул. Аккуратность рядовых полицейских давно стала среди следователей притчей во языцех. Мериме, подвизавшийся судебным медицинским экспертом, об этом, конечно, хорошо знал.

Мы зашли в мой номер, и я зажег свечи в кособоком канделябре. Пламя заплясало по стенам, удлиняя тени и придавая всему окружающему красноватый отсвет.

Я не любил темноту. С тех пор как погибли Маша и Олег, в ней мне мерещились суставчатые конечности и извивающиеся щупальца. По ночам, ложась в постель, я зажмуривался и заставлял себя не открывать глаза, пока на меня не навалится сон.

– Надо заметить, что условия тут вполне сносные, если, конечно, клопов окажется не особенно много, – со смешком заметил Мериме, сев на стул. – Лишь бы не набрать вшей. Впрочем, у меня есть с собой приличное средство от этих тварей. Всегда беру его с собой в дорогу.

Я достал из шкафа два стакана, на вид вполне чистых, но все равно на всякий случай протер их полотенцем.

– Как по-вашему, с кем встречается здесь этот Никифор, которого вы так ловко разговорили? – осведомился доктор. – Ему же наверняка запрещено покидать Кленовую рощу до окончания расследования. Ведь, в конце концов, он тоже может оказаться преступником.

– Вы так считаете?

Мериме достал из кармана трубку и принялся ее набивать.

– Говоря по правде, нет, его я не подозреваю, – сказал он, наконец-то закурив и выпустив изо рта клубы сизого дыма. – Этот малый так тепло говорил об убитой женщине, что скорее можно подумать, будто он был в нее влюблен.

– А, по-вашему, это не мотив? – спросил я.

– Что вы хотите сказать? – удивился доктор.

– Представьте себе такую картину, – начал я, разливая вино в стаканы. – В деревне поселяется молодая графиня, она оказывает знаки внимания простому, неотесанному лесничему, которому, может, и в мечтах не являлось заговорить когда-нибудь с аристократкой. Эта женщина не только хороша собой, но еще и очень добра. Она интересуется его работой, расспрашивает о вещах, которые он хорошо знает и поэтому может рассказать о них. Никифор не чувствует себя с ней неловко, ему приятно и лестно ее внимание. Словом, он, конечно, влюбляется. Дальше у нас есть два мотива на выбор. Лесничий убивает ее из ревности, поскольку графиня замужем, либо совершает преступление в гневе. Он признался ей в своих чувствах, но был отвергнут. Как вам это, доктор? Разве не правдоподобно?

– Вполне, – согласился Мериме, принимая от меня стакан. – Хотя мне трудно представить, чтобы графиня заигрывала с лесничим.

– Возможно, он нафантазировал, но какая-то почва для этого наверняка была.

– Скорее всего. Я слышал, что аристократки нередко отличаются ветреностью. Однако мне кажется маловероятным, что Бродков способен на любовное признание.

– Отчего же? Если он возомнил, что может рассчитывать на взаимность, то вполне мог решиться на объяснение. Впрочем, в любом случае остается еще ревность. Кроме того, если убийца лесничий, то становится понятным отсутствие на жертве синяков и царапин.

– Почему же?

Я пожал плечами.

– Разве не очевидно? Он не хотел делать возлюбленной больно.

– Но тогда получается, что он встретился с ней специально для того, чтобы убить. Это не могло быть внезапным поступком, минутным ослеплением. Да и ваша версия с признанием отпадает.

– Почему?

– Зачем брать оружие на свидание, если собираешься признаваться в любви?

– Он лесничий и может всегда ходить с оружием.

– Ну, тогда будет легко выяснить, с чем он ходил до убийства и что из его оружия

пропало. Хотя, честно говоря, мне кажется маловероятным, что лесничий бродит по лесу с саблей. Скорее уж с ружьем, причем охотничьим. Кроме того, когда мы его видели, никакой сабли у него не было.

– Возможно, он где-нибудь оставил оружие. Зачем ему было тащить его сюда?

Мериме поразмыслил. Табачный дым окутывал его голову сизым облаком, поднимался, слегка завиваясь, к потолку и там таял.

– Вообще-то вы, пожалуй, правы, – согласился доктор.

– Более того, мы не знаем, что именно послужило орудием убийства. Никифор Бродков – очень сильный человек. В припадке ревности он может нанести глубокую рану и просто длинным кинжалом или ножом. А уж его-то лесничий наверняка при себе имеет постоянно. Даже сегодня он мог прятать оружие под одеждой так, что мы и не заметили.

– Хорошо, господин Инсаров, оставим это. Давайте вернемся к свиданию. Я, собственно, имел в виду только то, что если и было такое рандеву, то первое и последнее. Допустим, что Бродков признался графине в любви, и тут же поймем, что на второе она не пришла бы.

– Справедливо, – согласился я. – Но остается неясным, зачем она вообще приняла его приглашение, если не чувствовала к нему склонности.

Мериме пожал плечами и проговорил:

– Лесник мог заманить ее хитростью. Например, пообещал показать какую-нибудь редкую птицу или что-то в этом роде. Из рассказа Бродкова у меня сложилось впечатление, что графиня была немного не в себе.

– Потому что сама заговаривала с простолюдином?

Мериме кивнул и сказал:

– Да еще и эти качели. Замужние дамы так себя не ведут. Им не присуща подобная непосредственность. Да и свои амурные дела на стороне они устраивают иначе.

– Это вы тоже почерпнули у Фройда? – с улыбкой осведомился я.

– Из жизни, господин Инсаров, – парировал Мериме.

– Но не забывайте, что она не могла бродить по лесу в одиночестве, даже не известив об этом мужа, – возразил я. – Ведь если графиня не считала это свиданием, то ей незачем было таиться.

– Это в случае, если она была нормальна.

– Но сей момент нужно вначале выяснить.

– У кого? Муж может отрицать болезнь жены, а окружающие едва ли знали ее достаточно хорошо.

– Почему вы так считаете?

– Если она общалась со многими людьми, то вряд ли была сумасшедшей. Муж не стал бы держать здоровую жену дома. Но если она вела жизнь более или менее затворническую, то мы можем и не узнать, был причиной этого душевный недуг или же дело в ее характере.

– А может, муж просто ревнивец и не выпускал жену за порог, опасаясь измены? – предположил я.

– И это вполне вероятно. Тогда не исключено, что у него были основания для этого. Кто знает, обладала ли его жена высокой нравственностью. Если же дело все-таки в том, что муж обыкновенный тиран, то можно понять, почему она разговаривала с лесником.

– Да?

– Разумеется. Ей было скучно.

– В этом случае ее мог убить и муж. Если он и вправду такой ревнивый, как вы предполагаете. Например, Киршкневицкая влюбила в себя Бродкова с целью уговорить его помочь ей сбежать от мужа. Тот узнал об этом или настиг ее во время бегства.

– Тогда Бродков должен подозревать графа. Особенно если тот был в курсе побега супруги, – проговорил Мериме и выпустил клуб дыма. – Но в таком случае лесник наверняка выложил бы местной полиции свои соображения. Кроме того, в его рассказе я услышал больше сожаления, нежели горя и скорби по возлюбленной.

– Признаться, я тоже. Но мы ведь не знаем, любил он графиню или просто помогал ей.

– Мы и этого не знаем, – вставил Мериме.

– Согласен. Речь идет о предположениях. И вообще, Бродков мог руководствоваться другими мотивами.

– Между прочим, у графа наверняка есть и сабля, и шпага, и куча другого холодного оружия. Я могу живо представить себе, как он хватает со стены коллекционный палаш и бросается в погоню за неверной женой. – Мериме вдруг рассмеялся и заявил: – Знаете, господин Инсаров, мы с вами говорим о мотивах одного из трех преступлений, а сами еще даже не доехали до Кленовой рощи!

– Вы правы, – согласился я. – Но расследование начинается сразу после совершения преступления и происходит прежде всего в голове. Кленовая роща даст только улики, материал, а правду придется искать нам самим.

– Это так, – согласился Мериме. – Ну а сейчас, пожалуй, мне пора идти спать, – он поставил пустой стакан и поднялся. – Доброй ночи.

– И вам.

Доктор вышел и помахал мне из коридора на прощание.

Я запер дверь. В комнате было душно, а Мериме, кроме того, сильно надымил трубкой. Поэтому я отодвинул занавеску, поднял щеколду и открыл окно.

На улице уже стемнело. Прямо передо мной росло толстое раскидистое дерево – кажется, дуб. Он стоял так близко, что я мог бы, протянув руку, дотронуться до веток, покрытых узловатыми наростами и извивавшихся как толстые уродливые змеи. Листы не трепетали, ибо не наблюдалось даже легкого дуновения ветерка. Все в природе замерло.

Мне вдруг сделалось не по себе. Невольно я представил, что ночью кто-то может забраться по дереву ко мне в комнату.

Из о

на виднелись конюшни. Рядом с ними на земле стоял фонарь, прикрытый ветошью, в слабом свете которого я разглядел две мужские фигуры. Судя по всему, эти люди о чем-то шептались, оживленно жестикулируя. Один из собеседников был довольно высок и широк в плечах. На голове у него сидела шляпа, низко надвинутая на глаза. Через некоторое время его собеседник наклонился, поднял фонарь и двинулся в сторону станции. Я быстро задул свечу и немного прикрыл окно, чтобы остаться незамеченным. Теперь эти люди направлялись ко мне. Когда они проходили мимо, я напряг слух в надежде уловить хотя бы обрывки их разговора.

– …был прав, – сказал один голос, низкий и чуть хрипловатый. – Надо будет зарезать… ведь подумать только, кабы я не узнал… приедет… грозила бы каторга, а то и виселица…

– Но теперь все в порядке? – прозвучал второй голос, сильно приглушенный. – Он знает… убил эту графиню?

Собеседники удалились, и голоса стихли.

Я сел на кровать. Признаться, все это произвело на меня крайне неприятное впечатление. В словах субъектов, неизвестных мне, было что-то зловещее, отдающее готовящимся преступлением.

Я смотрел на пламя свечи и размышлял.

Что могли означать обрывки фраз, подслушанные мной? Кто были эти люди и о чем они говорили? Вдруг их разговор касался меня? По крайней мере, в нем упоминалось убийство. Я ехал расследовать его. Сегодня мне рассказывал о нем лесничий.

Может, под окном были именно он и тот человек, с которым ему нужно было здесь встретиться? Фигурой Бродков вполне походил на одного из собеседников. Да и шляпа показалась мне знакомой.

Правда, лесничий сказал, что не может ехать с нами в Кленовую рощу потому, что у него назначена встреча с человеком, который еще в пути. Следовательно, она не должна была состояться сегодня ночью. Впрочем, ничто не мешало ему соврать. Вполне возможно, что Бродков просто не хотел с нами ехать и придумал отговорку.

С другой стороны, если под окном был он, а речь шла об убийстве Киршкневицкой и каторге, то те слова, которые я разобрал, вполне могут относиться ко мне. Вдруг Бродков каким-то образом пронюхал о приезде следователя, решил перехватить его на почтовой станции и убить? Правда, не совсем понятно, для чего, ведь полицейский пока не представляет для него опасности, но отбрасывать подобный вариант было бы легкомысленно и небезопасно. С другой стороны, если это предположение соответствует действительности, то Бродков, конечно, и есть преступник.

Впрочем, возможно и другое объяснение. Лесничий решил сбежать из Кленовой рощи, опасаясь быть ложно обвиненным, и встретился на почтовой станции с человеком, помогающим ему в этом.

Как бы то ни было, но, перед тем как лечь спать, я задвинул до упора щеколды на окне, проверил дверной замок, убедился в том, что он заперт, и на всякий случай придвинул к двери тяжелый платяной шкаф. Уж очень не хотелось мне быть зарезанным. Тем более прямо сейчас, даже не начав толком расследования.

* * *

Я лежал, плотно закрыв глаза и стараясь не думать о том, что может таиться в темноте. Это был не столько страх, сколько напряжение, от которого я никак не мог избавиться. Главное – думать о чем-то. Не давать мыслям возвращаться к мраку, окружающему меня.

Но уснуть мне не удалось. В шкафу, придвинутом к двери, что-то заскреблось. Я замер, прислушиваясь. Некое существо явственно царапало коготками по дереву. Затем очень тихо скрипнула дверца. Должно быть, мышь, решил я. Но лежать зажмурившись сил уже не было.

Я открыл глаза, сел и потянулся к канделябру, оставленному на прикроватной тумбе.

Рука моя застыла в воздухе, не коснувшись подсвечника.

Женщина в белом полупрозрачном платье медленно выбиралась из шкафа, глядя на меня с блаженной полуулыбкой на худом лице. Встав на пол обеими ногами, она сделала три беззвучных шага в мою сторону. Тонкие руки поправили складки юбки. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что на самом деле прозрачное не только платье. Вся фигура просвечивала, словно утренняя дымка. Привидение!

Женщина смотрела на меня, не моргая. На лице у нее была написана насмешливость, но какая-то отстраненная, не относящаяся ко мне.

Я открыл было рот, чтобы спросить, кто она, но тут же почему-то решил, что передо мной призрак графини Киршкневицкой. Должно быть, причиной этой догадки стал рассказ лесничего, из-за которого у меня сложилось определенное представление об этой даме.

– Мне не спится, – проговорила вдруг женщина тихо.

В комнате мгновенно стало очень холодно, так что спина моя покрылась мурашками.

Я неоднократно стоял под пулями, дважды был ранен ножом во время облав, но никогда не испытывал при этом оцепенения. Напротив – работа мозга словно усиливалась, а тело превращалось в пружину. Столкновение же с чем-то таким, что казалось мне сверхъестественным, каждый раз вызывало схожую реакцию. На несколько секунд я замирал, словно не мог поверить в сложность и непредсказуемость мира, окружающего меня.

– Найди моего убийцу, – продолжил призрак спустя пару секунд.

– Мне не заснуть, пока он ходит по земле.

Привидение стояло в трех шагах от кровати совершенно неподвижно, опустив тонкие бледные руки вдоль тела. Раны, послужившей причиной смерти, видно не было.

Я решил, что дух графини явился помочь мне и собирается назвать убийцу. Иначе зачем призрак покинул обитель мертвых?

– Кто вас?.. – начал я севшим голосом, но женщина прервала меня, резко подняла руки.

– Мне не спится! – повторила она так, словно этим все сказано, и спрашивать более уже не о чем.

Привидение попятилось, не сводя с меня взора. Мне было по-прежнему холодно – словно я очутился вдруг в одной сорочке зимой посреди заснеженного луга.

Графиня – если это была она – забралась обратно в шкаф и тихонько прикрыла за собой дверцу.

Полминуты я сидел, глядя в темноту, затем нашарил на тумбе коробок, зажег свечу, откинул одеяло, спустил ноги на пол. Доски оказались неожиданно теплыми, и только тогда я понял, что уже не мерзну.

Из шкафа тем временем не доносилось ни звука. Должно быть, призрак исчез, вернулся в иное измерение. Но я должен был в этом убедиться.

Я вытащил из сюртука револьвер и по привычке проверил барабан. Все гнезда были заполнены патронами. Потом я на цыпочках подкрался к шкафу, держа оружие в одной руке, а канделябр – в другой.

Одна из створок была чуть приоткрыта, и мне удалось поддеть ее снизу большим пальцем. Петли скрипнули. Странно, ведь призрак выбрался из шкафа совершенно бесшумно.

Я осторожно открыл дверцу, держа темноту на прицеле. Внутри никого не было. Быть может, графиня мне приснилась?

Я закрыл шкаф и вернулся в постель. Гасить свечу мне не хотелось. Я положил револьвер на тумбу и глянул на Библию в черном потрепанном переплете.

Рука моя сама протянулась к книге. Я начал листать ее, выискивать хорошо знакомые цитаты.

На глаза мне попалось: «Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости». Это была фраза из Екклесиаста, не самая любимая мною. Куда больше мне нравилось изречение «Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы» из Луки.

Я предпочитал думать, что мертвые все-таки осознают себя, по памяти отыскал другую цитату и трижды перечитал ее: «И когда Он снял пятую печать, я увидел под жертвенником души убиенных за Слово Божье и за свидетельство, которое они имели. И возопили они громким голосом, говоря: доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь живущим на земле за кровь нашу?» Если привидение, посетившее меня, было реальным, то это значило для меня очень многое!

Я захлопнул Библию, пребывая в некотором возбуждении. Быть может, Олег и Маша помнят меня и ждут? Встретимся ли мы там, за гранью, когда придет мой черед переступить ее?

Я положил Библию обратно на тумбу и заметил краешек какого-то листка, высунувшийся между страницами. Я ухватил его ногтями, потянул и, к своему удивлению, извлек из книги пятирублевку, должно быть, забытую кем-то.

Банкнота была совершенно новая и, по всей видимости, использовалась вместо закладки. Я положил ее рядом с Библией, задул свечу и опустил голову на подушку.

Темнота окружала меня. Теперь в ней не только копошились чьи-то щупальца, но и обитали призраки. Я закрыл глаза и приказал себе думать о предстоящем расследовании. Так прошло минут десять.

Я уже начал задремывать, как вдруг ухо мое уловило тихий шелест. Сон слетел мгновенно, тело напряглось. Рука моя была готова схватить револьвер, оставленный на тумбе.

Звук шел не из шкафа – в этом я не сомневался. Шелестело гораздо ближе, почти у самой головы. Я медленно повернулся, но в темноте ничего разглядеть не смог.

Шорох сменился едва слышным пощелкиванием – будто в номер забралось насекомое. Кажется, неведомое существо находилось на тумбе. Я мог бы потихоньку зажечь спичку, но свет наверняка спугнул бы его, и оно забилось бы в какую-нибудь щель. Я лежал, размышлял, что предпринять, прислушивался и вдруг понял, что существо спрыгнуло на пол. Раздались быстрые удаляющиеся шаги множества лапок.

Я схватил коробок и чиркнул спичкой. Она вспыхнула, на миг ослепила меня. Я поднял ее повыше, всмотрелся в темноту. Взгляд мой не замечал никакого движения. В комнате воцарилась тишина.

Я поднес огонь к фитилю, зажег свечу. Насекомое, должно быть, успело скользнуть куда-то. Я еще раз обвел взглядом пол. Мое внимание привлек маленький листок бумаги, лежавший возле шкафа. Сначала я его не заметил. Мне пришлось встать.

Спустя пару секунд я с удивлением уставился на пятирублевый билет. Мне не понадобилось много времени на то, чтобы установить, что он тот самый, который лежал на тумбе. Я вернул банкноту на место, сел на кровать, держа канделябр обеими руками. Новая хрустящая бумажка вызывала во мне тревогу. Конечно, она могла каким-то образом слететь на пол и опуститься около шкафа. Но я в этом почему-то сильно сомневался.

Глава 2, в которой мы прибываем в Кленовую рощу

Утром меня разбудил стук в дверь. Это оказа

ся Мериме. Я впустил его не сразу.

Доктор зашел в комнату, увидел шкаф, выдвинутый на ее середину, очень удивился и полюбопытствовал:

– Вы решили переставить мебель в этом временном пристанище?

– Я уронил вчера вечером запонку, и она закатилась под шкаф, – соврал я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы доктор счел меня параноиком, который боится оставаться ночью один. После пробуждения я размышлял по поводу ночного явления призрака и пришел к выводу, что стал жертвой иллюзии. Несомненно, это было лишь сновидение.

– Я слышал, как вы отодвигали шкаф, перед тем как впустить меня, – заметил Мериме. – Зачем, если запонка потерялась вчера?

– Накануне я не поставил его на место. Было поздно, и мне не хотелось больше шуметь.

– Понятно. Я, собственно, пришел пригласить вас на завтрак, ибо станционный смотритель только что уведомил меня о том, что лошади готовы и мы можем отправляться, когда пожелаем.

– Вот и отлично. Сейчас надену сюртук, и пойдем в харчевню. Кстати, вы не видели сегодня лесничего?

– Нет, я его не встречал. А он вам нужен?

Я отрицательно покачал головой и проговорил:

– Мне просто интересно взглянуть на человека, с которым он должен сегодня встретиться. Что ж, пожалуй, я готов. Можем идти.

В харчевне мы сели так, чтобы видеть картину, висящую над камином. Я настоял на этом, поскольку мне хотелось запомнить людей, изображенных на ней. Может, свою роль сыграл рассказ лесничего, но мне казалось важным рассмотреть преступников, когда-то живших в том самом месте, где теперь снова произошло преступление.

Поистине, история знает множество случаев жестокости, от которой у обычного человека волосы буквально встают дыбом. И ведь преступники, как правило, были одержимы эгоистичной жаждой личного удовольствия. Думая о подобных вещах, силясь вообразить чудовищ, сущих демонов в человечьих обличьях, невольно начинаешь задумываться, не берет ли дьявол верх в извечной борьбе за людские души.

Конечно, нельзя сравнивать злодеяния исторических персонажей с отравлением, совершенным княгиней, пусть даже жертвой стала ее дочь, или с инцестом, если он был. Но общая атмосфера порочности и распущенности, безусловно, роднила семейство польских аристократов со знаменитыми злодеями, вошедшими в анналы криминалистики.

Мои размышления прервал доктор Мериме.

Он указал трубкой на дверь и негромко произнес:

– Смотрите, Петр Дмитриевич, вон наш вчерашний знакомый.

Я обернулся и увидел на пороге фигуру лесничего. Он молча стоял, обводил взглядом трапезную, потом увидел меня и направился прямо к нашему столику.

– Доброе утро, ваше благородие, – сказал Никифор, сдернув шляпу и поклонившись. – Вы, кажется, говорили вчера, что едете в Кленовую рощу?

– Именно так.

– Тогда не позволите ли вы мне принять ваше вчерашнее предложение? – заискивающе спросил Бродков.

– А разве ты не должен сегодня с кем-то встретиться? – осведомился Мериме и снял очки, чтобы протереть стекла.

– Совершенно верно, господин доктор, только он приехал раньше, и я с ним уже виделся утром. Так что теперь мне все равно надо домой.

– Что ж, будем рады, если ты составишь нам компанию, – сказал я, хотя в свете ночных событий идея ехать в одном экипаже с потенциальным убийцей уже не казалась мне удачной. – Мы отправимся после завтрака. Не присоединишься к нам? – я указал на свободный стул.

Бродков энергично замотал головой и заявил:

– Нет-нет, ваше благородие. Злоупотреблять людской добротой не в моей привычке. Достаточно и того, что вы меня подвезете.

– Ну что ж, как знаешь.

Когда лесничий откланялся и сел за другой столик, подальше от нас, я рассказал Мериме о разговоре, кое-как подслушанном мною прошедшей ночью. Мне хотелось, чтобы в случае чего он был готов отразить нападение. Ведь у Бродкова мог быть сообщник.

– Вы поэтому приперли дверь шкафом? – поинтересовался доктор, когда я закончил рассказ.

Я молча кивнул.

– Разумно, – одобрил Мериме. – Всегда лучше перестараться, чем изображать героя. Теперь, после того как Бродков сказал, что уже виделся со своим человеком нынче утром, вы решили, что на самом деле эта встреча произошла вчера вечером и вам довелось быть ее свидетелем?

– Согласитесь, это вполне возможно.

– Более чем. Я бы даже сказал, что вы наверняка правы. Скорее всего, это действительно был Бродков. Но вот о чем они говорили, остается загадкой. Ведь, по большому счету, речь могла идти о чем угодно.

Я кивнул. Слова доктора меня не успокоили, но возразить было нечего.

Поэтому я сказал только:

– Все равно будьте начеку.

– Само собой.

Доктор не выглядел испуганным, но заметно посерьезнел. Должно быть, мой рассказ произвел на него сильное впечатление.

Закончив завтракать, мы отправились на станцию и сказали смотрителю, что готовы ехать. Он позвал конюха и велел ему запрячь наш экипаж.

– Я пойду проведать кучера, – сказал Мериме. – Надеюсь, он проспался.

Доктор отправился в помещение, занимаемое конюхами, а я поднялся к себе в номер, чтобы проверить, все

и вещи у меня уложены. Собственно говоря, я практически ничего не доставал, но, как справедливо заметил мой спутник, лучше перестараться.

Взгляд мой упал на пятирублевку, по-прежнему лежавшую на тумбе возле Библии. Мне не пришло бы в голову взять ее себе, если бы не странность, произошедшая ночью. Интуиция подсказывала, что важно не выпускать билет из виду. С другой стороны, мысль о том, чтобы положить эту бумажку в карман, вызывала у меня отвращение. Мне казалось, что она может превратиться во что-то мерзкое, перебирающее тонкими суставчатыми лапками. Помедлив, я все же переборол себя, быстро сложил банкноту пополам и сунул ее в карман.

Тогда я смутно представлял, зачем это сделал. Вероятность того, что эта купюра может послужить какой-либо уликой, была ничтожной. Я даже не был уверен, что ночное происшествие мне не приснилось. Но привычка, выработанная на должности следователя, приучила меня внимательно и бережно относиться к странностям – какими бы невероятными и необъяснимыми они ни казались.

Перед тем как выйти из номера, я положил в карман сюртука револьвер. Я очень надеялся, что оружие мне не пригодится, но чем черт не шутит? С тех пор как я поступил на полицейскую службу, оно не раз спасало мне жизнь. Не было ничего странного в том, что я привык иметь его под рукой.

Когда я спускался по лестнице, до меня донесся приглушенный крик. Мне пришлось остановиться и прислушаться. Спустя несколько секунд вопль повторился. Теперь у меня не было сомнений в том, что это возглас ужаса и отчаяния.

Я бегом спустился на первый этаж и направился в другое крыло почтовой станции. По дороге я снова услышал крик, а затем какие-то причитания.

Оказавшись в темном коридоре, я вдруг понял, что именно сюда отправился доктор, чтобы проведать нашего кучера. Мерзкий холодок пробежал у меня вдоль спины, стянул кожу на затылке. В левой руке я держал небольшой чемодан, который собирался взять с собой в карету, правой выхватил револьвер и двинулся по коридору, стараясь ступать по возможности бесшумно и прислушиваясь к каждому звуку.

Откуда-то доносилось бормотание, прерываемое всхлипами. К нему скоро присоединился спокойный, рассудительный голос – словно один человек увещевал другого.

Вдруг дверь в конце коридора со стуком распахнулась настежь. Из нее вывалился тощий, почти лысый человек в мешковатых штанах и свободной рубахе. Он сделал пару шагов и уставился на меня, выпучив глаза. Револьвера сей персонаж не замечал.

– Найдите господина Инсарова! – донесся из распахнутой двери повелительный голос Мериме. – Попросите его принести мой медицинский сак. Кажется, у меня не заперто.

– Ясно, доктор! – отозвался лысый человек, икнул и двинулся на меня, слегка покачиваясь и поминутно хватаясь за стены.

– Что там происходит? – окликнул я его, когда он почти поравнялся со мной.

От человека пахло кислятиной, потом и лошадиным навозом.

Он поднял на меня воспаленные глаза, опять смачно икнул, ткнул крючковатым пальцем в распахнутую дверь и сказал:

– Одному мужику нечисть приснилась. Лекарь пытается привести его в божеский вид. Мне велено…

– Принести саквояж доктора, – перебил я его.

– Нет, найти какого-то господина Инсарова, – возразил человек.

– Это я, можешь не затрудняться.

– Да? – Мой собеседник глупо ухмыльнулся. – Ну, тогда это… принесите, барин, лекарю его сак.

– Непременно, – сказал я, убирая револьвер в карман.

Мой визави в очередной раз икнул и двинулся дальше по коридору, не знаю зачем. Я же быстрым шагом прошел в номер, занимаемый доктором, взял знакомый саквояж и понес его по назначению.

Наш кучер лежал на лавке, застеленной каким-то старым армяком, и имел самый жалкий вид. Видимо, его мучило похмелье. Вдобавок лицо бедняги выражало крайнюю степень растерянности и даже отчаяния. При моем появлении он резко вскинулся, и глаза его расширились от страха.

– Лежи! – резко приказал Мериме и насильно уложил кучера обратно.

Он обернулся, увидел меня и воскликнул:

– Как вам это нравится? Сей молодчик валяется здесь и не желает выходить, оттого что ему, дескать, привиделся дурной сон! – Мериме буквально кипел от гнева. – Можно подумать, нас везет кисейная барышня, а не здоровый мужик, который способен влить в себя за вечер пять-шесть кружек самого крепкого местного пива!

Я подумал, что, скорее всего, напиток был гораздо более крепким, нежели пиво, а кучер жалобно застонал.

– Господин доктор, вы не видели того, что явилось мне! – проговорил он хрипло.

– Естественно, нет! – заявил Мериме и презрительно фыркнул. – Потому что я не напивался вчера до такого состояния, чтобы мне во сне являлись черти!

– Не черти, – возразил кучер, скривившись, как от зубной боли. – Это была мара! Говорю вам, эта мерзкая тварь тянула из меня душу! – Он вдруг совершенно по-детски разразился плачем.

Мериме закатил глаза.

– Истерика, – пояснил он, кивнув на кучера.

– Она хотела меня убить! – выпучив глаза, заорал кучер, пытаясь ухватить Мериме за рукав.

– Лежи смирно! – при

рикнул на него Мериме. – Я сейчас сделаю тебе укол. Обещаю, кошмар сразу покажется не таким уж и страшным.

– Скорее, доктор! – простонал кучер, повалившись на подушку.

Он и вправду выглядел обессиленным и даже нездоровым. Лицо побледнело, черты заострились, под глазами темнели круги, а губы покрылись восковой коркой.

– Что тебе приснилось? – спросил я, садясь на стул рядом с лавкой и окидывая взглядом убогую комнату, в которой, судя по всему, ночевали еще по меньшей мере двое. Одним из них был, должно быть, тот самый икающий субъект, которого Мериме отправил на мои поиски.

Кучер замотал головой.

– Нет! – проговорил он со слезами в голосе. – Не заставляйте меня ничего рассказывать, господин следователь! – Страдалец зажмурился. – Я не хочу вспоминать! Это была мара, точно она!

Кучер трясся всем телом, руки его судорожно сжимались и разжимались. В какой-то миг мне показалось, что на кровати распростерся не человек, а огромная хищная птица. Чтобы отогнать видение, я качнул головой и бросил взгляд в крошечное окошко, настолько грязное, что оно едва пропускало свет.

В углах теснились какие-то тени, потолок нависал так низко, что, встав на цыпочки, можно было коснуться его макушкой. С балок свисали связки лука, чеснока и различной сушеной зелени. Вдоль стены красовались гирлянды вяленой рыбы, нанизанные на тонкую бечеву. Как люди умудряются спать в подобных местах? Ничего удивительного, что им снятся кошмары. Особенно с перепоя.

Кучер принялся что-то бормотать. Прислушавшись, я понял, что он читает «Отче наш». Жидкая бороденка подрагивала, губы кривились, а рука лихорадочно осеняла распростертое тело крестным знамением.

Мериме взял свой саквояж.

Кучер сел на кровати. Взгляд у него был испуганный.

– Колоть, значит, будете? – спросил он с явной опаской.

Мериме молча подошел к табурету, поставил на него саквояж, раскрыл, достал пузырек со спиртом и клочок ваты.

Кучер нехотя закатал рукав, обнажил жилистое волосатое предплечье. Доктор привычным движением протер вену на локте, затем вернулся к саквояжу, извлек из него шприц, наполнил его какой-то жидкостью из склянки, вытащенной оттуда же. Кучер закусил губу и зажмурился, когда Мериме ввел в вену иглу.

– Все? – спросил он, едва доктор отошел от него. – Почти не почувствовал. Словно комар укусил.

Мериме убрал шприц и протянул кучеру вату.

– Приложи на пару минут, – велел он.

– Он сможет ехать? – спросил я с надеждой.

– Конечно, – ответил доктор, защелкнув саквояж. – Через несколько минут ему станет лучше, и он отправится за нашим багажом. А пока приляг-ка, любезный, – сказал врач кучеру. – Дай лекарству разойтись по организму.

Я посмотрел на нашего возницу с сомнением. Мне не верилось, что он сможет так скоро прийти в себя. Тем более если доктор ввел ему успокоительное.

Мериме не торопясь набил трубку и закурил. Воздух в комнатушке, и без того спертый, едва ли не мгновенно наполнился сизым дымом. Я невольно закашлялся.

– Идите наружу, – посоветовал Мериме. – Дальше я сам справлюсь.

Я не стал говорить, что он и до сих пор великолепно обходился без моей помощи.

Я вышел на улицу, присел на низенькую скамейку, показавшуюся мне чуть чище остальных, достал из кармана платок и вытер лицо.

По двору расхаживали куры и индюшки, мелкие и невзрачные. Они принадлежали, очевидно, станционному смотрителю. Из конюшни доносилось ржание. Несколько черных мух пролетели мимо меня и опустились на лужу помоев, темневшую возле крыльца.

Пара мужиков с явными признаками похмелья бродила перед зданием станции. Еще двое осматривали кареты.

Сосед нашего кучера, попавшийся мне в коридоре, тоже был здесь. Он стоял возле повозки, держал в руках хомут и, кажется, пытался вспомнить, для чего тот предназначен.

Я взглянул на небо. Оно, как обычно, было чистым – ни облачка, ни тучки, ни малейшей надежды на дождь. Проклятая засуха! Я ослабил галстук, еще раз вытер испарину.

Прежде чем убрать платок в карман, я расправил его на колене и аккуратно сложил. В углу красовалась моя монограмма, вышитая темно-синей нитью. У меня таких было с собой полдюжины – подарок сестры, страдавшей сильным нервным расстройством и пребывавшей в лечебнице. Дуня сама украсила платки вензелями. Доктор утверждал, что это свидетельствует об улучшении ее состояния. Дай-то Бог. Впрочем, мне и самому казалось, что в последнее время взгляд сестры стал куда более осмысленным, а в речи даже наметилась некоторая связность.

Говорят, дарить платки – к слезам. Наверное, Дуня никогда про это не слыхала.

Скрипнули ступени, и с крыльца спустился Мериме, с удовольствием попыхивающий трубкой.

– Кучер отправился за багажом, – сообщил он. – Скоро поедем.

– Как? Он уже позабыл о своих страхах?

– Нет, просто взял себя в руки.

– Мне казалось, что он на грани истерики.

– Он ее успешно перешагнул, – сказал Мериме и усмехнулся. – Теперь наш возница в полном порядке. Грубой натуре не требуется много времени, чтобы прийти в себя. Подобные субъекты в псих

ческом отношении куда устойчивее нас с вами.

– Меня удивляет, что он так быстро отошел от морфия, – сказал я. – Я думал, что успокоительные лекарства клонят в сон.

Мериме взглянул на меня с лукавой улыбкой и спросил:

– Какого морфия?

– Того, что вы ему вкололи.

Доктор рассмеялся и проговорил:

– Мой дорогой Петр Дмитриевич, морфий я трачу только для того, чтобы облегчать боль. Понимаете? Чисто физическую, которая бывает подчас нестерпимой. Неужели я стал бы тратить его на пьянчужку, которому приснился кошмар?

– Что же вы ему дали?

Мериме махнул рукой и ответил:

– Ничего особенного. Питательный раствор.

– И это подействовало? – Я был поражен. – Так быстро?

– Как видите. Немалое значение имеет психологический эффект. Кучер, как и вы, решил, что я дал ему морфий. Он знает, что опиат должен успокаивать – вот ему и полегчало. – Мериме довольно улыбнулся.

В этот момент на крыльце появился кучер. Он тащил наш багаж.

– Ну что, как самочувствие? – весело поинтересовался Мериме.

– Гораздо лучше, доктор, – прокряхтел кучер, направляясь к нашей карете. – Спасибочки вам. Дай Бог здоровьица.

– Не за что, – отозвался Мериме, попыхивая трубкой.

– И после этого вы скажете, что медицина – не шарлатанство? – решил я его поддразнить.

Доктор приподнял брови и осведомился:

– Я разве не помог пациенту?

– Помогли, – был вынужден признать я. – Результат налицо.

– Тогда в чем дело? – Мериме пожал плечами. – Какие могут быть претензии ко мне?

– А как насчет его похмелья? – спросил я, наблюдая за тем, как кучер укладывает вещи.

Один чемодан он уронил, другой никак не мог поднять на нужную высоту.

– Я дал ему немного спирта. Разбавленного, конечно.

Из дверей станции вышел Никифор Бродков и направился к нам. Мы обменялись приветствиями.

– Я увидел из окна, что вы собираетесь в дорогу, – сказал лесничий извиняющимся тоном. – Я все еще могу воспользоваться вашей добротой?

– Конечно, – ответил я, хотя мне очень хотелось придумать какую-нибудь отговорку.

Минут через двадцать мы уже разместились в экипаже. Бродков устроился напротив нас с доктором. Рядом с собой он положил большой и, судя по всему, довольно тяжелый мешок. Кучер сидел на козлах немного косо и неуверенно. Но он торжественно поклялся доктору, что довезет нас прямехонько до Кленовой рощи.

– Похоже, ты славно провел время, приятель, – обратился к нему лесничий.

В ответ на это кучер недовольно кашлянул. Вероятно, если бы не наше с доктором присутствие, он не преминул бы сообщить Бродкову, что думает по поводу деревенщин, сующих нос в чужие дела. Но этот пьяница чувствовал себя виноватым перед нами, поэтому сдержался.

– Поезжай, – сказал я. – И поаккуратней.

Кучер молча щелкнул хлыстом, и экипаж тронулся с места.

Когда мы набрали какую-никакую скорость, Мериме обратился к лесничему:

– А ты, любезный, никого не подозреваешь в этих жутких совершенных убийствах?

Тот с серьезным видом покачал головой и ответил:

– Я нет, но отец Василий говорит, что это Господь покарал грешников. Хотя, честное слово, не могу взять в толк, что такого могли совершить эти женщины, чтобы прогневить Бога.

– Кто такой отец Василий? – вмешался я. – Приходской священник?

Лесничий кивнул и пояснил:

– Он говорил про убийства во время воскресной проповеди.

– О наказании грешников?

– Да, ваше благородие.

– И ты с ним не согласен?

Бродков почесал грязным ногтем нос, втянул воздух – словно собираясь с мыслями.

– Понимаете, ваше благородие, я не знал остальных убитых женщин – только польскую графиню. Но мне трудно представить, что Господь обратил свой гнев именно на них, в то время как вокруг полно закоренелых грешников.

– Например? – тут же спросил Мериме.

– Я не хочу говорить плохо о людях, да и не имел в виду никого конкретно, – ответил лесничий и насупился.

Я понял, что до поры до времени мы из него ничего не вытянем.

Мериме, видимо, тоже так решил, потому что не стал настаивать, а вместо этого снял очки и начал аккуратно протирать стекла носовым платком.

– А скажи, приятель, – обратился я к нашему спутнику, – отец Василий давно у вас в приходе?

Меня заинтересовал человек, бичующий порок и сформулировавший собственную версию убийств. Конечно, едва ли священник имел в виду, что Господь лично снизошел до расправы над несчастными женщинами. Вероятно, он подразумевал стечение обстоятельств. И все же я был обязан рассмотреть все версии, даже самые безнадежные на первый взгляд.

То обстоятельство, что лесничий поехал с нами, вдруг представилось мне не такой уж неприятностью, тем более что вел он себя смирно и совсем не походил на человека, замышляющего против нас злодеяние. Кроме того, словоохотливость Бродкова могла сослужить мне отличную службу. Только вот мне не следовало забывать о том, что лесник вполне мог поехать с нами нарочно, чтобы отвести от себя подозрение. Например, «подбросить» нам отца Василия, любителя читать проповеди о заслуженной каре Господней.

– Н

т, он приехал только в апреле этого года, – ответил на мой вопрос лесничий. – До него был отец Исайя, но мы похоронили его в марте, – Бродков размашисто перекрестился. – Царствие ему небесное. Он бы славным человеком и добрым христианином.

– Как он умер? – спросил я.

– Старость, ваше благородие. Почтенному отцу Исайе исполнилось восемьдесят три года. Пятнадцать из них он провел в нашем приходе и был истинным пастырем для нас.

– Ты сам прожил в Кленовой роще всю жизнь?

Бродков кивнул и ответил:

– Точно так. Все пятьдесят семь лет.

Я взглянул на него с удивлением. На вид я не дал бы леснику больше сорока пяти.

– И ни разу не бывал за границей?

– Нет, ваше благородие. Какое там. Дальше Петербурга не ездил.

Ага, значит, он все-таки покидал Кленовую рощу.

– Правда? – Я улыбнулся. – И как тебе столица?

Бродков пожал плечами. Никакого воодушевления мой вопрос у него не вызвал. Похоже, внимание прессы интересовало его куда больше, чем архитектурные красоты Северной Венеции.

– Грязно там, ваше благородие, – ответил лесничий, слегка поморщившись. – Не обессудьте, но у нас в деревне куда как чище. Уж не знаю, отчего, – добавил он почти извиняющимся тоном.

– А долго ты пробыл в Петербурге?

– Меньше недели.

– Что же ты там делал?

– Принимал дела у прежнего лесничего, старика Афанасия, царствие ему небесное.

Меньше недели. Нет, этого времени недостаточно, чтобы научиться так хорошо говорить. Я взглянул на Бродкова с подозрением. Тот ли он, за кого себя выдает?

– Что же касаемо грамотности, то тут надобно сказать спасибо отцу Василию, – проговорил вдруг лесничий, будто услышав мои мысли. – Он меня и писать научил, и читать. До сих пор бывает, возьму иную книжку да пробегу глазами страницу или две. Понимать, считай, ничего не могу, уж больно мудрено, а все же приятность в этом имеется. Читаешь и чувствуешь, что умный человек сочинил, не тебе чета. Такие, случается, обороты ввернет, что аж дух захватывает. Вот их-то я и ищу. Запоминаю.

– А о каких грехах говорил отец Василий в своей проповеди? – поинтересовался вдруг Мериме. – За что, по его разумению, Господь покарал этих женщин?

– Не припомню, чтобы он говорил про это, господин доктор. Речь больше шла о том, что Бог подал нам знак не забывать Его заповедей. Впрочем, кажется, отец Василий сказал, будто графиня поплатилась за свою гордыню. А она совсем не была гордой, господин доктор, поверьте мне. Скорее даже напротив.

– В каком смысле? – спросил я.

– Ну… – Бродков замялся. – Понимаете, заговаривала она со мной, с простым мужиком. И не сказать, чтобы снисходительно. Почти как с равным. Человека во мне будто признавала. У дворян обычно такого в заводе нет, верно?

– Ты прав, любезный, – сказал Мериме. – Аристократы, конечно, редко ведут задушевные беседы с теми, кто стоит много ниже их. – А ты не знаешь, еще с кем-нибудь графиня заговаривала?

– Нет, доктор, не знаю.

Пару минут мы ехали молча. Бродков глядел в сторону, лицо его ничего не выражало. Мериме прикрыл глаза, но не дремал. Это было заметно по мимике. Иногда на лбу его залегали складки, губы время от времени вытягивались в трубочку.

Я обдумывал то, что услышал от лесника. Постепенно у меня появились новые вопросы, и я решил немедленно задать их, пользуясь тем, что путешествовали мы вместе.

– А остальных убитых женщин ты знал? – спросил я, глядя на Бродкова.

Он перевел на меня взгляд. Кажется, я отвлек его от каких-то мыслей.

– Марию знал, да, – проговорил лесничий, чуть помедлив. – А гордячку нет. Они с мужем лишь в этом году приехали в Кленовую рощу, и мы их видели разве по воскресеньям, в церкви.

– Гордячку?

– Ага. Так мы в деревне ее прозвали. Да и барина тоже.

– Отчего?

– Так они не водились ни с кем. Гостей не принимали и сами ни к кому не езживали. Поначалу-то соседи норовили с ними подружиться, да только, бывало, приедет иной помещик в Вершки знакомиться, а барину тамошнему слуга уже с заднего крыльца лошадь подает. И поминай как звали. А супруга его не выйдет даже – скажется больной, или горничная доложит, что барыня спит, и будить не велено. Так и перестали к ним ездить.

– Неужели эти помещики только в церковь и ходили? – с удивлением спросил Мериме. – Как-то странно.

– Вот вам крест, доктор, – подтвердил лесничий. – Иногда только к ним приезжал кто-то в карете – должно быть, из Петербурга. А вот что за человек, да и один ли, никому не известно.

– Так уж и никому? – спросил я. – А слуги?

– Нет, они тоже ничего не знают. Их всегда на это время отпускали. Матушка Прасковья расспрашивала тамошнюю кухарку, которая приходится ей золовкой, но ничего не добилась.

– Правда? – Я был заинтригован.

Что за таинственный посетитель, о котором не положено знать слугам? Почему хозяева сами были готовы обслуживать гостя или даже нескольких?

– А ты сам со слугами говорил? – осведомился я.

Бродков покачал головой и сказал:

– Нет. Но слышал кое-что краем уха.

– Где?

– В бакалейной лавке. Вера болта

а с хозяйкой, Аннушкой.

– Вера?

– Да. Так мы зовем служанку убитой барыни.

Ясно, речь шла о Вирджини Лювье, француженке.

– Это ведь она нашла свою хозяйку мертвой, – продолжал лесник. – Должно быть, жутко перепугалась, – Бродков неожиданно усмехнулся. – Зато как набросились на нее наши кумушки! Вера, небось, уже устала рассказывать, как оно все было. Хотя ей это, кажется, даже в радость. Я не осуждаю. Должно быть у девушки хоть какое-то утешение. – Никифор снял широкополую шляпу, достал из кармана большой цветастый платок и вытер лицо и шею. – Уф, ну и жара! – пожаловался он. – Деревья стоят сухие, трава пожухла, речка обмелела. Берега все в трещинах. Как неурожай вышел, так совсем житья не стало народу. Раньше аренду платили за землю немалую, а все же как-то перебивались. Пояса потуже затягивали, но жили. А нынче мрет народ с голода.

– А как ты познакомился с Марией Журавкиной? – спросил я.

– Так ведь она была горничной у мадам де Тойль, а я у нее работаю садовником.

– Как? – вмешался Мериме. – Мы думали, ты лесничий.

– Так-то оно так, – согласился Бродков. – Только денег эта должность приносит мало. Мадам был нужен садовник. Она спросила, не соглашусь ли я приходить иногда к ней и следить за садом. Вот я и согласился.

– И давно это было? – спросил я.

– Да уж, считай, почти пять лет прошло.

– А Мария долго служила у мадам де Тойль?

– Полтора года. Бедняжка! Приехала в Кленовую рощу и нашла там свою смерть. – Лесник сокрушенно покачал головой.

– Прежде она здесь не жила? – спросил Мериме, достал из кармана трубку и начал набивать табаком. – Ты увидел ее в этом году впервые?

– Нет, почему же? Я знал ее еще совсем маленькой, лет четырех. Ее семья жила в Кленовой роще. Потом отец упал с лошади и сломал шею, а мать умерла от чахотки, и девочку взяла на воспитание тетка. Кажется, она держала галантерейную лавку. Не думаю, что зарабатывала много, но денежки у нее наверняка водились. После похорон родителей она увезла Марию в Петербург. Какое у девчонки было детство, не знаю, но вряд ли ее сильно баловали.

– А что заставило Марию вернуться спустя столько лет? – спросил я.

– Она говорила, что тетка умерла, не оставила ей в наследство ни гроша. Все отписала церкви. Поэтому Маше пришлось искать работу, и она решила попытать счастья в родных местах.

– Жаль, что она его не нашла, – заметил Мериме.

– Не говорите, доктор. – Лесник сокрушенно покачал головой. – Такая славная была девушка! У кого могла подняться на нее рука, ума не приложу.

– Она никогда не вела себя странно? – спросил Мериме.

Он уже успел раскурить трубку, теперь сидел и важно ею попыхивал.

– Вы о чем это?

– Ну, может, выходила по ночам или встречалась с кем-нибудь тайно?

– Нет! – резко ответил лесничий. – В Кленовой роще такое, слава Богу, не заведено. А Мария, уверяю вас, была девушкой порядочной!

Доктор притворно смутился.

– Ну, что вы. Я совсем не то имел в виду.

– Тем лучше! – отрезал лесничий и отвернулся.

Вид у него был мрачный и возмущенный.

Я взглянул на Мериме, и он виновато пожал плечами. Впрочем, едва ли доктор испытывал раскаяние.

До конца поездки я несколько раз пытался заговорить с Бродковым, но лесник отделывался отрывочными фразами. Он явно больше не желал, чтобы мы его расспрашивали. Тогда я откинулся на спинку сиденья, прикрыл глаза и решил подремать. Однако сон не шел. Вместо этого в голову лезли разные мысли, подозрения и догадки.

Что это за странная семья, которая сидит, запершись у себя дома? Кто приезжает к ним в карете и не показывается посторонним? Почему все убитые женщины прибыли в Кленовую рощу именно этой весной? В этом же году, кстати, сменился священник. Вдруг первой жертвой преступника была не Мария Журавкина, а отец Исайя? И самое главное вот в чем: связаны все эти события между собой или же это только совпадение?

Постепенно мои мысли переключились на недавнее происшествие на почтовой станции. Я даже не заметил, как увидел перед собой перепуганное лицо кучера, который теперь восседал на козлах и довольно бодро покрикивал на лошадей. Мне казалось невероятным, что буквально часа полтора назад он не желал вставать с постели и умолял дать ему успокоительное. Этот здоровый детина тогда, в комнатушке конюхов, казался таким жалким, что теперь мне с трудом верилось, что это один и тот же человек.

Мара. Кажется, именно это слово употребил кучер, говоря о ночном визитере, привидевшемся ему. Мои познания в фольклоре были не сильны, и я решил обратиться за разъяснениями к Мериме.

– Доктор, кто такие мары? – спросил я шепотом, чтобы кучер не услышал.

Бродков взглянул на нас с удивлением, но желания вступить в разговор не проявил. Он, напротив, надвинул шляпу на лоб и сложил руки на груди.

– Выдуманные существа, – ответил Мериме. – Являются людям по ночам, усаживаются на грудь и вызывают дурные сны. В Европе их зовут суккубами или инкубами – в зависимости от пола. Если такое существо повадится к кому-нибудь, то его жертва может

мереть от истощения. Но вообще это, конечно, суеверия, объясняющие эротические сновидения и утреннее похмелье.

– Думаете, наш кучер действительно видел такую тварь? – с усмешкой осведомился я.

– Я врач, поэтому предпочитаю объяснять все с точки зрения материализма, – отозвался Мериме. – По-моему, обращаться к мистицизму стоит только в том случае, если ни одна научная гипотеза не подошла.

– То есть в принципе вы не отрицаете возможность существования суккубов? – спросил я в шутку.

Мериме пожал плечами.

– В данном вопросе трудно занять однозначно отрицательную позицию, – ответил он. – Известно множество случаев, когда люди вскрывали могилу, будучи уверены в том, что обнаружат там вампира, который приходит к ним по ночам.

– Ну и как, успешно?

– Они верили, что да. – Мериме, несмотря на абсурдность темы, говорил вполне серьезно.

– Что вы имеете в виду?

– Иногда трупы лежали на боку, причем выглядели довольно свежими, а под ногтями и на губах у них имелась кровь. Когда же им пробивали грудь колом, мертвецы издавали какой-либо звук.

Я невольно поежился и спросил:

– И это все реальные случаи?

Мериме кивнул и сказал:

– Многие из них засвидетельствованы официальными лицами, присутствовавшими на эксгумации.

– А зачем пробивать грудь?

– Чтобы пригвоздить мертвеца к земле и помешать ему выбраться из могилы, разумеется.

– Вы связываете суккубов с вампирами?

– Полагаю, это явления одного порядка.

– И как вы объясняете то, о чем рассказали, с точки зрения материализма?

Мериме пожал плечами и проговорил:

– Точно не могу сказать, но объяснения есть. Иногда тела долго сохраняют свежий вид – многое зависит от грунта и окружающей температуры. А химические реакции могут привести к образованию в трупе красной жидкости.

– Мне кажется, наш кучер стал жертвой опьянения, – сказал я. – Мужики часто ловят под лавками чертей, когда напьются.

Доктор понимающе кивнул.

– Белая горячка.

– Она самая.

– Знаете, я бы предпочел, чтобы всему сверхъестественному находилось простое и логичное объяснение.

– Почему?

– Мы, врачи, привыкли иметь дело с вещами материальными, объяснимыми. Но если нечто сверхъестественное действительно существует, то это переворачивает все с ног на голову, отменяет постулаты, на которых зиждется современный рациональный мир.

Мы помолчали. Вдруг мне в голову пришла одна мысль.

– Доктор, – обратился я к Мериме, – а если бы оказалось, что ведьмы, суккубы и прочие инфернальные твари существуют, то что вы предпочли бы: пересмотреть точку зрения на мир или уничтожить всю эту нечисть, чтобы отстоять привычный порядок вещей?

Мериме с изрядным удивлением посмотрел на меня и нахмурился.

– Ну и вопросы вы задаете, господин Инсаров! – воскликнул он, доставая платок, чтобы в очередной раз протереть очки. – Право, не знаю. Над этим нужно поразмыслить, причем хорошенько. Дайте время.

– Пожалуйста. А пока вы думаете, я постараюсь подремать. На этой жаре меня что-то совсем развезло.

Я прикрыл глаза. Повозка покачивалась довольно ритмично, колеса однообразно поскрипывали – это убаюкивало. Дорога была на удивление ровной. Я даже не заметил, как заснул.

Мне приснились Вышинские. Князь мерзко ухмылялся, скаля мелкие зубы. Виолетта смотрела на меня не мигая – так, словно впала в сомнамбулический ступор. Ее мать я почему-то не видел, но нисколько об этом не жалел.

Князь подался вперед и ухватился руками за раму. Кажется, он намеревался выбраться из нее. Его тело отделилось от холста с тихим шлепком, на лице отразилось удовлетворение. Виолетта, не сводя с меня глаз, последовала за отцом.

Я хотел было попятиться назад, но почти сразу уперся спиной в стену. Вышинский тем временем перекинул правую ногу через раму и нащупывал пол носком сапога. На лице дочери появилась едва заметная усмешка. Полные губы приоткрылись, и я разглядел два белых длинных клыка.

Мериме растолкал меня как раз в тот момент, когда крошка Виолетта протянула ко мне тонкие, почему-то очень костлявые руки с кривыми ногтями.

Я открыл глаза и с облегчением понял, что мы въезжаем в Кленовую рощу.

– Спасибо, что подвезли. Дальше я пойду сам, – сказал лесничий, закидывая свой мешок на плечо.

Мериме велел кучеру остановиться, и Бродков ловко спрыгнул на землю.

– Всего хорошего, господа, – проговорил лесник, приложив пальцы к полям шляпы. – Храни вас Господь.

– Поезжай в гостиницу, – приказал я кучеру, когда Бродков отошел.

– А где это, ваше благородие? – спросил тот угрюмо. – Я здесь впервые.

– Как иногда трудно отвыкнуть от Петербурга, не правда ли, Петр Дмитриевич?! – осведомился Мериме. – Все кажется, что достаточно назвать адрес, и извозчик доставит тебя, куда требуется.

Я огляделся и подозвал какого-то тощего мальчишку, околачивавшегося неподалеку. Он грыз маленькое зеленое яблоко, должно быть, ужасно кислое.

– Скажи-ка, малый, где здесь лучшая гостиница? – спросил я, когда он подошел к нам.

– Лучшая? – переспросил мальчишка с удивлением. –

Не знаю, барин. У нас всего одна гостиница.

– Которая?

– «Дионис».

Надо же, какие изыски в такой дали от Петербурга.

– И где же она находится?

– А вон там, – мальчишка показал пальцем, – за углом.

– Спасибо, приятель, – я бросил ему гривенник. – Держи!

Паренек ловко поймал монетку на лету и улыбнулся, продемонстрировав отсутствие верхних передних зубов.

– Спасибо, барин!

Интересно, как он умудрялся откусывать от яблока?

* * *

Собственно, Кленовая роща была не совсем деревней. Для таковой она выглядела слишком благоустроенной. Я бы даже сказал, что в скором времени это поселение сможет претендовать на звание уездного города, правда, совсем крошечного. Думаю, Кленовая роща и теперь могла быть к нему приравнена, не находись она так близко от столицы.

Дома, окруженные заборами, сады, нынче, правда, совсем чахлые, улицы и канавы, указатели и подобия площадей, а также пара аллей, высаженных по всем правилам регулярной парковой архитектуры. Все это наводило меня на мысль о том, что Кленовой рощей управлял человек толковый и к обязанностям своим неравнодушный.

Впрочем, далеко не все постройки выглядели одинаково. Хватало как аккуратных домов, в том числе и довольно больших, так и старых, маленьких, покосившихся лачуг с поредевшим плетнем и снятыми воротами.

На улице попадались люди – все больше старухи, дети и женщины неопределенного возраста. Меж ними встретились нам и несколько мужичков, худых, с нечесаными волосами и клочковатыми бородами. Они щурились, глядели на нас, пока мы проезжали мимо.

Судя по всему, Кленовая роща переживала тот же экономический упадок, что и прочие деревни, расположенные на огромной территории от Балтики до Урала. Нищета, голод, разорение и, как следствие, высокая смертность уже вызвали брожение среди простых людей. Особенно напряженная обстановка сложилась в Курской, Воронежской, Орловской, Рязанской и Саратовской губерниях. Из-за земельных переделов множество крестьян теряли там свои участки. Доходило до того, что отчаявшиеся мужики и бабы ложились под сохи новых хозяев наделов, не давали им пахать, и поля оставались невозделанными. Жара, это страшное проклятие Господне, довершала дело.

Близ столицы бунтарские настроения были не особенно заметны, сказывалось расположение здесь воинских частей, прежде всего гвардейских. Однако речи странников и юродивых, появлявшихся то тут, то там и предсказывавших скорый конец света, падали на благодатную почву, находили самый живой отклик среди бедняков.

Я думал об этом, проезжая по улицам Кленовой рощи и наблюдая картины запустения, особенно очевидные на фоне следов деятельности местной власти по благоустройству деревни.

* * *

«Дионис» оказался двухэтажным зданием, выкрашенным в зеленый цвет. Сделано это было давно, судя по тому, что краска сохранилась лишь местами и повсюду виднелись голые серые доски. Двускатная крыша имела коньки, вырезанные в форме лошадиных голов. На них сидели вороны. Черепица изрядно прохудилась и потрескалась, на земле валялись коричневые обломки. Должно быть, их сбрасывали птицы, шастающие по крыше. По обеим сторонам крыльца возвышались гладко обструганные столбы, поддерживавшие небольшой покатый карниз, украшенный резным бордюром.

Несколько собак различных расцветок мирно лежали под окнами, прикрыв глаза и вяло отгоняя хвостами мух и слепней. Они прятались от солнца в тени, отбрасываемой зданием, и по старой привычке поджидали, не выбросит ли кто-нибудь объедки.

Внутри «Диониса» было не намного прохладнее, чем снаружи, но по крайней мере солнце не слепило глаза.

– Дайте нам два номера, – сказал Мериме, подходя к стойке, за которой примостился маленький круглый человечек в больших очках, закрывавших почти половину его лица.

Одет он был в черный сюртук и малиновую жилетку, заметно лоснившуюся на животе – должно быть, от частого прикладывания к конторке. На толстом коротком указательном пальце поблескивал скромный золотой перстень.

– Господа из полиции? – осведомился управляющий, а может, и хозяин гостиницы, глянув на Мериме поверх очков.

– Почему вы спрашиваете? – поинтересовался я.

На сыщика доктор нисколько не походил.

Человечек расплылся в довольной улыбке.

– Стало быть, так оно и есть, – заключил он, снял с гвоздя два ключа и пояснил: – Вам заказали номера еще вчера.

– Кто? – спросил я, забирая у него ключи.

– Господин Армилов, наш полицмейстер. Его уведомили о вашем приезде телеграммой из Петербурга. Номера оплачивает полицейское управление. Если вам не понравятся эти, можете выбрать другие. Народу сейчас мало, гостиница пустует.

– Неужели никто не заинтересовался убийствами? – спросил я. – Мне казалось, что Кленовая роща должна кишеть пронырливыми репортерами, слетевшимися на свежее мясо.

– К нам действительно приезжали несколько журналистов, разнюхивали что-то для своих газет. Они ведь любят писать про кровь и смерть, – проговорил маленький человечек и поправил очки, съехавшие на нос. – Я не пустил их на порог, хотя дох

дов у меня сейчас почти нет.

– Отчего же вы обошлись с ними столь сурово?

– Не желаю, чтобы они писали гнусности о Кленовой роще. Да и потом, репортеры, останавливающиеся на день-другой, – народ не самый надежный. Эти щелкоперы могут съехать, не уплатив по счету.

Кажется, у маленького управляющего «Диониса» давно сложилось свое представление о журналистской братии. Интересно, на основе личного опыта или слухов? Я склонялся ко второму варианту.

– Вы хозяин?

– Собственной персоной, – на губах человечка мелькнуло подобие улыбки. – Доход небольшой, так что лишнего человека не наймешь.

– А сейчас кто-нибудь живет в гостинице? – спросил Мериме.

Маленький человечек кивнул и ответил:

– Вчера приехал один господин, занял номер на первом этаже.

– Кто такой?

Человечек раскрыл толстую книгу, провел пальцем по странице и сообщил:

– Николай Евгеньевич Козловский, частный коммерсант. Так он записался.

Мы с Мериме переглянулись. Что коммерсанту делать в Кленовой роще, если даже в Петербурге вот уже сколько времени почти никто ничего не покупает?

– Вы проверили его документы? – спросил я.

Маленький человечек фыркнул и заявил:

– Разумеется, нет! Я ведь не прошу ваши паспорта.

Я кивнул и сказал:

– Это я так, на всякий случай.

– Понимаю, – отозвался человечек. – Но в гостиницах принято доверять постояльцам. Если у них кредитоспособный вид, конечно.

– Хорошо, – произнес я, отдавая доктору один ключ. – На каком этаже наши номера?

– На втором.

– Позаботьтесь, чтобы багаж был туда доставлен как можно скорее.

– Да, ваше благородие, не беспокойтесь, – человечек поклонился и почему-то стал похож на пингвина, виденного мною в зоологическом саду господина Роста, расположенном в Александровском парке.

– Как, кстати, вас зовут? – спросил я.

– Леонтий, – хозяин гостиницы расплылся в улыбке. – К вашим услугам.

– Будьте добры, господин Леонтий, если явится полицмейстер, попросите его подняться ко мне в номер. – Я взглянул на бирку, прикрепленную к своему ключу: – Двенадцатый.

– Слушаюсь, ваше благородие.

Я взглянул на брелок доктора и нахмурился. На бирке стояла цифра четырнадцать.

– Нам нужны соседние номера, – сказал я.

Хозяин гостиницы удивленно кивнул и сказал:

– Конечно, господин следователь. Вы их и получили.

Мериме посмотрел на мой брелок и рассмеялся.

– Все в порядке, Петр Дмитриевич, не волнуйтесь. Наши комнаты рядом. Пропускать тринадцатый номер – обычная практика в гостиницах. Кто же захочет жить в нем? – добавил он, сделав страшные глаза.

– Суеверия, знаете ли, – развел руками хозяин «Диониса». – Зачем мне нужна комната, которую никто не снимет? Это невыгодно – одни убытки.

– Признаться, я удивлен порядку, заведенному в Кленовой роще, – проговорил я.

Брови коротышки приподнялись. Он меня явно не понял.

– Номера на дверях, – пояснил я. – Даже по пути сюда, когда мы останавливались на почтовой станции, там имелись таблички с цифрами.

– Да, понимаю! – Леонтий расплылся в улыбке. – Это все господин Армилов. Он велел. Очень уж любит порядок.

– Вот как?

– Да, ваше благородие. Как побывал в Париже, так сразу, едва возвратясь, взялся за дело. Много полезных нововведений сделал. Прогрессист. Громоотводы вот приказал поставить. Теперь грозы можно не бояться. Вы запишетесь в регистрационную книгу?

– Разумеется. – Я взял перо, протянутое мне владельцем заведения, обмакнул в чернильницу и вывел в указанной графе свое полное имя и род занятий.

То же самое после меня проделал доктор.

– Надеюсь, вам у нас понравится, – сказал Леонтий, когда мы направились к лестнице.

Я тоже на это надеялся.

Глава 3, в которой я осматриваю заброшенное имение

Едва мы с Мериме успели пообедать в ближайшем трактире и вернуться в «Дионис», как в мой номер кто-то постучал резко и властно.

Я открыл дверь и увидел высокого усатого мужчину в полицейской униформе. Сукно было отутюжено, пуговицы горели огнем, сапоги сверкали, как глаза цыганки. Фуражку посетитель держал под мышкой.

Широкое медно-красное лицо с носом-бушпритом излучало самодовольство и блестело от пота. Кожу покрывали мелкие оспинки, темные волосы, густо смазанные бриллиантином, плотно прилегали к черепу.

Вне сомнения, это был местный полицмейстер.

– Господин Армилов? – осведомился я и отступил на шаг, чтобы дать ему войти.

– Так точно. – Голос у посетителя оказался негромкий и довольно приятный. – Господин… Инсаров?

Я чуть поклонился.

– Совершенно верно, к вашим услугам.

Полицейский удовлетворенно кивнул и быстрым, явно вошедшим в привычку жестом разгладил усы. Он посмотрел мне в глаза, брови его чуть дрогнули, однако вверх не поползли. Армилов явно умел владеть собой.

– Ради услуг вас сюда и прислали, верно? – проговорил он. – В том смысле, что вам надо сыскать убийцу. Сами-то мы не справляемся.

По тону полицмейстера было непонятно, всерьез он говорит, или слова его следует понимать иронически.

– Как доехали? – продолжал Армилов, н

давая мне времени что-то сказать в ответ. – Вам нравится в «Дионисе»? А где ваш спутник? Мне телеграфировали, что вас будет двое.

Я подумал, что если этот человек всегда задает сразу столько вопросов, то едва ли получает ответы хотя бы на половину из них, вслух же сказал:

– Благодарю, добрались вполне удачно.

Если не считать досадной задержки на почтовой станции. Ночью в тамошнем номере мне пришлось пережить пару неприятных мгновений. С другой стороны, кабы не пьянство кучера, я не услыхал бы разговор под окном и не познакомился бы с местным лесником.

Армилов подошел к окну и выглянул во двор.

– Прекрасный вид, не правда ли? Места у нас замечательные. Сейчас, конечно, засуха, и судить об этом трудно. Давно приехали? Успели оглядеться?

Из окна номера виднелись полдюжины чахлых, скрючившихся от жары ив, низкорослые кусты шиповника с пожухлой листвой и пара облезлых собак, изнывавших на солнце. Лично меня такое зрелище не особенно вдохновляло, но спорить я не стал. Как известно, всяк сверчок хвалит свой шесток.

– Чертово солнце! – отрывисто проговорил полицмейстер, цокнув языком. – Сейчас просто жуть какая жара, но она спадет, вот увидите. Обычно здесь очень мило, хотя с первого взгляда и не скажешь.

– Вы давно служите в Кленовой роще? – спросил я, воспользовавшись краткой паузой.

– Без малого восемь лет. А где лекарь, который должен проводить вскрытие? Вы его привезли? Наш местный доктор, господин Фаэтонов, говорит, что скоро трупы начнут разлагаться. Они лежат на льду в подвале больницы, а он в такую жару быстро тает. Ну так как? Где петербургское светило, прибывшее с вами?

– В соседнем номере. Его зовут Анри Мериме, он француз, но уже лет двадцать живет в России. Мы часто пользуемся его услугами.

– Хорошо, – сказал Армилов и машинально пригладил усы. – Большой специалист, значит. Когда он намеревается производить вскрытие?

– Надо спросить. Подождите минуту, я позову его.

– Валяйте, – буркнул полицмейстер, уселся на стул и бросил фуражку на пол.

Я окинул его взглядом, пытаясь составить первое впечатление. Белые перчатки были заткнуты за лацкан форменного сюртука. Жара не позволяла неукоснительно придерживаться устава. Из-за манжеты торчал краешек бумаги – то ли письмо, то ли четвертинка для пометок.

Я решил, что местный полицмейстер – человек дельный и амбициозный. Его уверенность в себе нисколько не была поколеблена приездом столичного следователя. Надо думать, Кленовую рощу он знал хорошо и держал крепко. Что еще требуется от чиновника, находящегося на такой должности?

Армилов, пока я его разглядывал, достал из кармана клетчатый платок и принялся вытирать лицо, следя за тем, чтобы не нарушить форму усов.

Я вышел в коридор и постучал в соседний номер. Через мгновение дверь приоткрылась, в проеме показалась голова доктора.

– Ко мне пришел глава местной полиции, – проговорил я. – Спрашивает, когда вы собираетесь проводить вскрытие. У них-де нет специального помещения, чтобы хранить трупы, и тела вот-вот начнут разлагаться.

– Тогда нужно торопиться, – ответил Мериме. – Скажите ему, что я только прихвачу инструменты, и мы сможем ехать в морг. Сами знаете, какая недолговечная вещь улики, – доктор закрыл дверь.

Я вернулся в свой номер, кивнув полицмейстеру, дожидавшемуся меня, и сказал:

– Господин Мериме будет готов через несколько минут.

Армилов присвистнул.

– Однако шустрый парень этот ваш доктор! Даже не отдохнет с дороги?

– Вы же знаете, какая недолговечная вещь улики, – процитировал я своего спутника. – Сегодня они есть, а завтра их уже нет. Расследование заходит в тупик из-за одного пропущенного дня.

– Вы правы. – Армилов подобрал фуражку и встал. – Мы, слуги закона, не имеем права потакать своим прихотям, когда жизнь наших сограждан в опасности. Нельзя терять ни минуты. Поторопите вашего доктора. Мы сейчас же едем в морг!

– Не нужно меня торопить, тем более в морг, – раздался у меня за спиной спокойный и чуть насмешливый голос моего спутника. – Вы господин Армилов, не так ли? Меня зовут Анри Мериме. Я готов следовать за вами.

Полицмейстер чуть наклонил голову, потом быстро оглядел доктора. Он словно ощупал его, обыскал.

После этого Армилов повернулся в мою сторону и спросил:

– Господин Инсаров, вы с нами?

Я отрицательно покачал головой и ответил:

– Не вижу необходимости присутствовать при вскрытии. Доктор потом представит мне свое заключение.

Полицмейстер равнодушно пожал плечами.

– Как хотите, – сказал он, надевая фуражку. – Идемте, доктор.

* * *

Я остался в одиночестве.

Да, Мериме сейчас попытается найти хоть какие-то улики. Мне же надо допросить пастухов, горничную, людей, знавших покойных женщин. Однако стоило мне присесть на кровать, как я почувствовал, что не могу бороться с сонливостью. В дороге меня основательно растрясло, сказались ночные треволнения.

Я отбросил угрызения совести, улегся в постель, закрыл глаза и уснул почти мгновенно.

Мне привиделось какое-то старое здание. Оно сто

ло в парке, окруженное скрюченными деревьями, в кронах которых гнездились вороны. Сверху поминутно доносилось их хриплое карканье.

К полуразрушенному крыльцу вела дорожка, узкая и извилистая. По обе ее стороны возвышались кусты дикого шиповника, выставлявшие ветки, покрытые тонкими шипами. Они будто бы хотели преградить мне путь.

Я стоял перед высокими чугунными воротами. Одна из створок была приоткрыта и вросла в таком положении в землю.

Мне хотелось пройти по тропинке, подняться по каменным ступенькам и постучать в дверь. Я видел большой медный, позеленевший от времени молоток в виде кольца с хищно оскалившейся львиной головой.

Парк выглядел довольно большим. Ограда терялась за деревьями, мне казалось, будто дом стоит посреди леса. Сосны и ели, возвышавшиеся на участке, усиливали это впечатление.

Откуда-то донесся негромкий свист. Он не испугал меня, хотя и насторожил. Я пошел по заросшей дорожке и вскоре остановился перед крыльцом. Серый камень покрывали темные полосы – словно кто-то пролил и размазал какую-то жидкость.

Свист все усиливался, но при этом у меня не возникало впечатления, что его источник приближается. Мне по-прежнему казалось, что он доносится издалека. Борясь с неясным омерзением, которое вызывали у меня следы на ступенях, я поднялся на крыльцо и взялся за дверной молоток. Медь была холодной и шершавой – металл изъело время. Я трижды постучал и отступил на полшага. Если не считать пронзительного свиста, вокруг царила тишина.

Спустя полминуты за дверью раздались приближающиеся шаги. Кто-то, шаркая, шел открывать.

Вот хозяин дома или его слуга остановился у порога. Я ожидал услышать лязг отодвигаемого засова, но вместо этого дверь заунывно скрипнула и отворилась.

За ней была темнота. Я чувствовал легкую растерянность. Где же человек, шаги которого я только что слышал? Почему он не покажется на свет, ничего не спросит? Я стоял, всматривался во мрак и не мог ничего разглядеть.

Вдруг из пустоты появилась голая женская рука. Она словно висела в воздухе, отделенная от тела. Тонкие пальцы, заканчивающиеся длинными ногтями, протянулись ко мне и скрючились, словно птичьи лапы. Я отпрянул, едва не оступился и не упал с крыльца.

Свист резко оборвался, на смену ему пришло змеиное шипение. Тьма за дверью зашевелилась. Мне казалось, что теперь она состоит из тугого клубка черных скользящих тел.

– Сюда! – раздалось изнутри дома.

Я развернулся и бросился прочь.

Разбудил меня настойчивый стук в дверь.

Я открыл глаза, не сразу понял, что вернулся из сна в реальный мир, взглянул на карманные часы, выложенные на тумбу, и обнаружил, что не проспал и двух часов.

Мне все еще казалось, что я отчасти остаюсь во сне, но через миг стало понятно, откуда бралось это ощущение. С улицы доносился свист. Должно быть, кто-то подзывал собак, чтобы дать им объедки.

В мою дверь снова кто-то забарабанил, и я невольно припомнил медный молоток на дверях запущенной усадьбы.

– Это Армилов! – раздался голос полицмейстера. – Спите вы, что ли?!

– Представьте себе, да! – буркнул я, скинул одеяло, спустил ноги на пол и попытался нашарить башмаки. – Что у вас стряслось?

– Новое убийство! – гаркнул Армилов.

Я мигом очутился у двери и откинул щеколду.

Полицмейстер выглядел растерянным и злым. Не дожидаясь приглашения, он прошел в комнату, снял фуражку и бросил ее на комод.

– Кто на этот раз? – спросил я, закрыв дверь.

Полицмейстер мотнул головой и ответил:

– Не знаю! Она не из наших мест.

– Значит, опять женщина.

– Да.

– Почему вы так уверены в том, что она не из Кленовой рощи?

– Я знаю всех, кто здесь живет. Такая у меня служба.

– Понятно. Когда обнаружили тело?

– Два часа назад. В лесу около часовни. Я распорядился оградить это место и ничего там не трогать. Подумал, может, вы захотите посмотреть, – проговорил Армилов и окинул скептическим взглядом мой наряд.

– Само собой. Нашли какие-нибудь улики, орудие убийства? Чем, кстати, ее убили?

– Не знаю. Похоже на предыдущий случай. Сквозная рана в области сердца. Видимо, убийца забрал оружие с собой.

– Где доктор Мериме?

– Отправился на место преступления. Сказал, что ему нужно осмотреть тело.

Я кивнул и сказал:

– Мы с вами тоже поедем.

– Сейчас?

– Да.

– Хорошо. Тогда одевайтесь. Я подожду вас в экипаже на улице, – заявил Армилов, взял фуражку и вышел.

Я быстро собрался, не забыл сунуть во внутренний карман сюртука револьвер и отправился следом. Меня охватило возбуждение. Еще бы! Новое убийство, причем в день моего приезда в Кленовую рощу. Теперь я имел возможность вести расследование по горячим следам.

Перед входом в гостиницу стоял полицейский экипаж, запряженный парой лошадей. Они вяло переступали с ноги на ногу и прядали ушами, отгоняя назойливых мух. Уж этих-то летучих тварей ничто не берет.

Полицмейстер увидел меня и помахал рукой. Я подошел, сел в экипаж напротив него, поставил рядом с собой саквояж, в котором находились инструменты для сбора и обработки

улик. Не такие изощренные, как у Мериме, но весьма полезные.

Армилов хлопнул кучера по спине, тот взмахнул хлыстом, свистнул, и мы покатили.

Во время этой поездки Кленовая роща опять показалась мне весьма живописной. То тут, то там попадались довольно милые садики, пусть и тронутые засухой. Большинство зданий было построено из дерева, но встречались и каменные. На перекрестках стояли колодцы. Возле них судачили бабы в легких платках и свободных кофтах. Они опирались на коромысла и провожали взглядами наш экипаж. Армилов галантно приподнимал фуражку за козырек. Похоже, он пользовался у местных жителей определенной популярностью, так как женщины отвечали ему поклонами и приветливыми улыбками.

Вообще же людей на улицах было мало. Кое-где на лавках сидели унылые крестьяне и жевали соломинки либо курили, бегали босые дети в длинных рубахах, две старухи вышли во двор и стояли, положив локти на край забора.

Если бы не жара, засуха и убийства, то Кленовая роща сошла бы за вполне благоденствующий уголок Российской империи, хотя и не райский, конечно.

Через некоторое время экипаж выехал из деревни и покатил между деревьями, густо разросшимися по сторонам дороги. Все они выглядели какими-то уродливыми и убогими. Это даже несмотря на то, что преобладали тут ели и сосны. Их иголки, пожелтевшие от засухи, сотнями осыпались на землю и дорогу от малейшего дуновения ветерка. Сбивали их и птицы, присевшие на ветки.

Мне пришло в голову, что виновата в этом не одна только засуха. Вероятно, почва в Кленовой роще была нехороша, не родила стройных деревьев. Клены, дубы и березы производили не самое веселое впечатление. Их перекрученные стволы были покрыты наростами, смахивающими на злотворные опухоли, ветви невообразимо загнуты. Так вот криво, косо и жалко могло бы выглядеть южное дерево, выросшее вдруг на суровой северной почве.

Поневоле я пришел к выводу, что поспешил с мнением о здешних местах. Кленовая роща была перевертышем, в котором хаотично сочетались русские пейзажи, привычные глазу, и готическая мрачность немецких сказок.

– Далеко до часовни? – спросил я.

– Еще около версты, – ответил Армилов, какое-то время помолчал, потом добавил: – Я вам так скажу, господин Инсаров: голову даю на отсечение, это дело рук цыган!

Я досадливо поморщился.

– Бросьте. С чего вы взяли?

– Точно вам говорю! – В голосе полицмейстера звучала убежденность. – У них здесь недалеко табор, а ведь это народ темный, дикий. Они наверняка решили провести какой-нибудь свой варварский ритуал. Я трижды писал в Петербург, предлагал разорить их дьявольское гнездо, но там у вас, похоже, считают, что я перебарщиваю, – Армилов зло усмехнулся. – Попомните мои слова, господин следователь: это сделали цыгане! Те еще кровопийцы. Хотите пари? – добавил он вдруг. – На пять рубликов.

Я отрицательно покачал головой. Во-первых, я почти никогда не играл, потому что боялся азарта. Во-вторых, эскапада Армилова произвела на меня крайне неприятное впечатление. Если здесь, в Кленовой роще, мне придется столкнуться с фанатической ненавистью начальника местной полиции к цыганам, то это может существенно затруднить ход расследования.

– Вы уверены, что не хотите сделать ставку? – осведомился он.

– Да, господин Армилов, – сухо ответил я.

Полицмейстер пожал плечами и проговорил:

– Как угодно. А жаль. Но все равно, вот увидите, я окажусь прав. Я давно слежу за этой компанией и знаю о ней ой как немало. Если хотите, потом расскажу прелюбопытнейшие истории.

– Непременно. – Я согласно кивнул и осведомился: – Что-нибудь противозаконное?

Полицмейстер усмехнулся в усы и проговорил:

– Кабы так, я бы их давно арестовал. Нет, это хитрые бестии, их голыми руками не возьмешь! Они словно чуют, что я за ними приглядываю. Все же кое-что узнать мне удалось. Но об этом позже, господин следователь.

Я пожал плечами, не понимая, к чему такая таинственность. Что мог раскопать Армилов? К собственной досаде, я был заинтригован.

– Скажите, вы хорошо знаете Бродкова? – спросил я, решив сменить тему, а заодно выяснить кое-что относительно личности лесника.

Полицмейстер кивнул. На его лице появилось удивление.

– Вы что, его подозреваете?

– А вы разве нет?

Армилов пожал плечами и ответил:

– Не думаю, что старик способен на убийство. Да и зачем ему это?

Я не собирался приводить полицмейстеру свои доводы. Меня интересовало, правду ли сказал Бродков. Действительно ли он покидал Кленовую рощу лишь для того, чтобы принять дела у прежнего лесничего.

– Он когда-нибудь уезжал надолго из деревни? – спросил я.

– Помнится, ему пришлось побывать в Петербурге, когда он заступал на должность, – ответил, немного подумав, Армилов. – Его не было около недели.

– А до этого?

– Я несколько лет отсутствовал – служил в армии. Так что не могу сказать. А зачем вам это?

Мне казалось, что полицмейстер сочтет смехотворными мои подозрения, но я все-таки решил озвучить их:

– Могло ли быть, что Бродков покинул Кленовую рощу на несколько ле

, а вернулся вместо него другой человек?

– Вы это серьезно? – Армилов посмотрел на меня с искренним удивлением.

Я кивнул.

– Я уверен, что это тот же самый человек, который рассказывал нам в детстве разные байки, – сказал полицмейстер. – Но, если хотите, можно справиться в архиве. Это несложно. Если Бродков уезжал надолго, там это должно быть отмечено.

– Буду вам признателен, – проговорил я.

В это время справа от дороги показались могильные кресты. Большинство деревянные, но попадались и каменные. Почти все они покосились и посерели от времени. Иные даже были разбиты. Похоже, никто не ухаживал за кладбищем. Мне странно было видеть подобный беспорядок, ведь я уже решил, что Армилов тщательно следит за всем в Кленовой роще.

Вдоль дороги тянулась невысокая деревянная ограда, местами совершенно развалившаяся.

– Почему кладбище выглядит таким неухоженным? – спросил я у полицмейстера.

Тот махнул рукой и ответил:

– Это старая часть, здесь уже много лет никого не хоронят. Родственники тех, кто тут лежит, сами давно умерли. Новые могилы на другой стороне, ближе к реке.

В глубине, за деревьями, виднелись небольшие каменные строения, напоминающие домики или беседки.

– Откуда здесь склепы? – спросил я.

– В Кленовой роще раньше жили несколько дворянских семей, они владели большинством здешних земель.

– Что с ними стало?

– Разорились. Некоторые вымерли. Были и те, которые уехали за границу. Потом земли были переданы Горошкову, и он начал строить дорогу на Выборг. После этого многое изменилось. Кленовая роща постепенно стала такой, какой вы ее видите. Мне бы хотелось, чтобы убийца был пойман как можно быстрее. – Армилов серьезно взглянул на меня и добавил: – В этом я готов помогать вам в любое время дня и ночи.

– Где находится усадьба Горошкова?

– В пяти верстах от Кленовой рощи. Сейчас там живет только вдова со слугами.

– Вот как?

– Граф умер позапрошлой осенью. Грудная жаба. Большая потеря для нас.

– А наследники?

– Горошков был бездетен. Думаю, племянники и прочие претенденты на состояние будут еще долго судиться с вдовой и друг другом. Но нас, здешних жителей, это не касается. Кто бы ни завладел деньгами и поместьем графа, вкладывать средства в Кленовую рощу он все равно не станет. Ничего, справимся сами. Мы уже много достигли.

– Да, заметно, что у вас тут порядок.

– Что есть, то есть, – согласился Армилов и пригладил ус.

– Я так понял, вы сами родом из этих мест.

Полицмейстер согласно кивнул.

– Уверен, перед вами открывалась блестящая военная карьера. Да и после отставки вы наверняка могли устроиться в Петербурге, – проговорил я.

Армилов покосился на меня.

– России служить можно по-разному. Один ищет кормное место и сидит на нем, другой карьеру делает, вверх карабкается, а я вот решил здесь обосноваться. Как говорится, где родился, там и пригодился.

Я внимательно слушал собеседника, старался улавливать его интонации. Не лукавит ли он? Речи-то его хороши, но кто знает, быть может, Армилов просто не смог устроиться в столице или другом месте, которое было бы попрестижней Кленовой рощи? Однако я не услышал в его голосе ноток обиды или горечи. Мне казалось, что полицмейстер и правда был доволен своим положением.

– Дворян здесь почти не осталось, – проговорил он, глядя вдаль. – Капиталы утекают, нравы мельчают. Мы почти утратили ведущую роль в жизни страны. На смену нам приходят деловые люди. У них железная хватка, они умеют делать деньги буквально изо всего. Здесь их еще нет, но скоро такие персоны появятся и наведут свои порядки. Крестьяне превратятся в рабочих, появятся бараки, в небо уткнутся трубы. Наверное, так и должно быть. Как вы считаете? Прогресс неизбежен?

– Не задумывался об этом. Но, наверное, так и есть. Деньги дают огромную власть тем, кто их имеет.

Армилов кивнул и проговорил.

– Я тоже так думаю. Титулы скоро перестанут производить прежнее впечатление. Наверное, их можно будет купить. А вот деньги… это сила.

В ходе разговора об угасании дворянских родов я вспомнил картину, висевшую в трактире, и спросил:

– А что стало с родом Вышинских?

– Кого? – переспросил Армилов.

– Польских князей, которые здесь жили в семнадцатом веке.

Полицмейстер улыбнулся и осведомился:

– Вы, наверное, видели их семейный портрет, да?

Я кивнул.

– На кладбище есть фамильный склеп, – сказал Армилов. – В южной стороне. Та еще, говорят, была семейка. Дочка влюбилась в отца, а мать из ревности ее отравила. Это, конечно, только легенда, но вы же понимаете, что не бывает дыма без огня.

– А что стало с родителями девочки?

– Они оставались здесь, пока не умерли. Детей у них больше не было, и род прервался. По крайней мере в России. Впрочем, это опять же только легенда.

– Мать не судили?

– Видите ли, официально считалось, что девочка умерла от нервного истощения. Тогда лекари еще не умели находить в телах редкие яды. Это сейчас возможности судебной медицины продвинулись настолько, что уличить негодяя, виновного в

отравлении, не составляет почти никакого труда.

Я кивнул. Армилов преувеличивал, но криминалистика действительно ушла далеко вперед по сравнению с позапрошлым столетием.

– Вы неплохо знаете историю семьи Вышинских, – заметил я.

– Она довольно популярна в этих краях. В детстве мы с мальчишками бегали по кладбищу, играли среди могил. Я видел склеп Вышинских, даже однажды пытался забраться в него. Уже не помню, зачем именно. А легенду я услышал позже, когда подрос.

– Кто рассказал вам ее?

– Сразу и не припомню. Может быть, Бродков.

– Лесничий, нашедший труп графини Киршкневицкой?

Армилов кивнул и сказал:

– Старик неплохо сохранился, но лет ему порядочно.

Экипаж свернул на проселочную дорогу. Она вилась между рядами старых раскидистых дубов, кроны которых почти смыкались над нашими головами.

Справа за деревьями показались едва заметные длинные низкие строения, потемневшие от времени. Они выглядели нежилыми и давно заброшенными.

– Что это? – спросил я Армилова.

– Рабочие бараки, – ответил тот. – В них поначалу жили мужики, которых сгоняли на строительство Выборгской железной дороги. Ну и полегло же их здесь! Вдоль насыпей, должно быть, сотни костей откопать можно. Пусть покоятся с миром. Кстати, вы почему железной дорогой не воспользовались? Зачем тряслись в тарантасе?

Выбор транспорта был сделан доктором, который наотрез отказался от путешествия на поезде. Он сказал мне, что не выносит этого новшества, и попросил пойти ему навстречу. Чуть позже, незадолго до нашего отъезда, я выяснил, что Мериме однажды оказался участником железнодорожного крушения. Сам он тогда не пострадал, однако с тех пор к вокзалам и близко не подходил.

Экипаж снова свернул, и бараки остались позади.

– Вот мы и приехали, – сказал через минуту Армилов. – Теперь нам придется немного пройти. Видите там людей?

Я проследил за его рукой и увидел фигурки, копошащиеся среди деревьев. Большая часть этого народа была в мундирах.

Мы пошли, раздвигая тяжелые еловые ветки, свешивающиеся до самой земли. Я пожалел, что оставил в городе трость. Сейчас она очень пригодилась бы мне. Сухой мох крошился под нашими ногами.

Через несколько шагов нам встретился пристав. Он увидел Армилова, вытянулся и взял под козырек.

– Это оцепление, – пояснил мне полицмейстер. – Я поставил по человеку через каждые десять саженей.

– Никто посторонний не пытался пройти? – обратился я к приставу.

– Никак нет, ваше благородие! – ответил тот, еще сильнее вытягиваясь во фрунт.

Да, похоже было на то, что Армилов держал подчиненных в строгости.

– В оба глядите! – велел полицмейстер, проходя дальше.

Вскоре мы добрались до места, где суетились люди. Я сразу увидел среди мундиров Мериме, сосредоточенно разглядывавшего что-то на груди женщины, лежавшей на земле.

Когда я тронул его за плечо, он обернулся и молча кивнул в знак приветствия.

– Кто все эти люди? – спросил я. – Некоторые выглядят как штатские.

– Это санитары из местной больницы, – ответил Мериме, стягивая резиновые перчатки и бросая их в саквояж. – Они согласились мне помочь. – Он указал на невысокого, совершенно седого старичка, одетого в темный, наглухо застегнутый сюртук. – А это доктор Эдуард Витальевич Фаэтонов, главный врач здешней больницы.

Я представился старику, и мы раскланялись. У него было вытянутое желтоватое лицо и глубоко посаженные, очень темные глаза. Кустистые брови нависали над ними и придавали доктору весьма суровый вид. Я подумал, что он, наверное, гроза всех здешних больных и своего медицинского персонала.

Затем я наконец-то перевел взгляд на труп.

Женщина лежала на спине. Левая сторона белого платья на груди насквозь пропиталась кровью. Покойница выглядела довольно молодо. Ее одежда подходила скорее замужней женщине. На ней не было ни лент, ни оборок. Покрой простой, но элегантный, хотя и немного старомодный. Темно-рыжие завитые волосы в беспорядке рассыпались по сухой траве.

Я заметил на земле небольшую заколку в виде ивового листа. Рядом с ней торчал колышек с табличкой, на которой красовалась надпись «Улика № 1». Я огляделся и никаких других табличек не заметил. Остальные улики были уже собраны. Либо их просто не было.

– Вы закончили осмотр? – спросил я Мериме, когда тот поднялся на ноги и начал отряхивать брюки от травинок, прилипших к ним.

– Здесь да. В морге сделаю вскрытие.

– А как насчет прежних трупов? Вы что-нибудь успели выяснить?

Доктор отрицательно покачал головой.

– Ничего существенного. Меня почти сразу прервал господин Армилов, сообщил, что обнаружено новое тело. Я поехал с ним. Но займусь всеми трупами, не волнуйтесь. Вы получите подробный отчет.

Я окликнул полицмейстера, стоявшего неподалеку. Он разговаривал с подчиненным, но сразу подошел к нам.

– Господин Армилов, кто обнаружил труп?

– Называйте меня по-простому, Ян Всеволодович.

– Хорошо.

– Тело нашел некий Козловский. Он остановился в той же гостинице, что и вы. Частный коммерсант, прибыл в Кленовую рощу вче

а вечером по своим делам.

– Что значит по своим делам? – хмуро осведомился Мериме. – Он не разъяснил?

– Разъяснил, само собой, – Армилов полез в карман и достал небольшой блокнот в черном кожаном переплете. – Цель приезда: торговая операция по продаже земли, ранее принадлежавшей князьям Вышинским.

– То есть как? – удивился я. – Мне сказали, что последние представители этого рода умерли в середине восемнадцатого века, никак не позднее.

– Совершенно верно, – сказал Армилов. – Я тоже так считал и спросил об этом Козловского. И вот что он мне ответил. – Полицмейстер снова опустил глаза в блокнот и продолжил, поглядывая на свои записи: – Владек и Марина действительно были последними представителями княжеского рода Вышинских, но лишь той его ветви, которая переехала в Россию. В Польше же существует другая линия, которая процветает и поныне. Князь Владек умер после жены. Он завещал свои земли и вообще все движимое и недвижимое имущество представителю польской ветви Ядеку Вышинскому, своему двоюродному брату. С тех пор имение Вышинских переходило по наследству в течение почти двухсот лет. Теперь оно принадлежит внуку Ядека Станиславу Вышинскому. До этого времени никто не интересовался имением князя Владека, поскольку оно находится в России, но теперь на него нашелся покупатель. Козловский является представителем известной фирмы по торговле недвижимостью «Юханов и сын». Он прибыл в Кленовую рощу, чтобы оформить документы по купле-продаже. Доверенность на проведение торговой операции от Станислава Вышинского у Козловского имеется. Она в полном порядке, оформлена в соответствии с законом.

– Кому продается имение? – спросил Мериме, достал из кармана трубку и принялся набивать ее табаком.

– Его хотели купить Киршкневицкие, однако Козловский не уверен в том, что сделка совершится теперь, после того как граф потерял жену. Сам он приехал только вчера и не знал о трагедии. Козловский полагает, что для себя граф имение приобретать не станет. Выглядел он весьма расстроенным.

– Еще бы, – заметил доктор и задымил. – Надо полагать, намечалась сделка, чрезвычайно выгодная для его фирмы. Да и для него самого тоже. Он ведь, скорее всего, получает процент. А почему, кстати, этот господин не приехал вместе с клиентами?

– Что вы имеете в виду? – не понял Армилов.

– Почему он прибыл в Кленовую рощу позже Киршкневицких?

– Этого я не знаю, но вы сами можете его спросить, – полицмейстер указал на высокого молодого человека, приближающегося к нам.

Он был одет в легкий летний сюртук светло-серого цвета. Каштановые волосы доходили почти до плеч, чрезвычайно бледное лицо выглядело сосредоточенным. Большие темные глаза с миндалевидным разрезом были посажены довольно глубоко, отчего казалось, будто молодой человек смотрит немного исподлобья.

– Добрый вечер, господа, – обратился он к нам, подойдя ближе. – Меня зовут Николай Евгеньевич Козловский. Впрочем, вам, наверное, это уже известно. – Голос у него был негромкий, но мелодичный и весьма приятный для слуха.

Мы с доктором представились.

– Значит, вы следователь из Петербурга. У вас есть опыт в подобных делах?

– Имеется.

– Вы ведь тоже станете меня допрашивать? Я уже дал показания.

– Что ж, я их прочитаю. Но не могли бы вы сказать, почему приехали в Кленовую рощу не вместе со своими клиентами, а лишь вчера?

– Вы, наверное, полагаете, что Киршкневицкие приехали в Россию, уже имея целью купить поместье Вышинских? – Козловский улыбнулся. – Это не так. Графиня Марианна узнала о нем только два месяца назад. Ей захотелось им завладеть. Граф обратился в нашу фирму. Я получил поручение договориться с хозяевами о продаже.

– А откуда графиня узнала о существовании поместья? – спросил я. – Ведь, насколько я понимаю, за двести лет дом должен был сровняться с землей.

– Этого я не знаю, – ответил Козловский. – Я не расспрашивал своих клиентов на сей счет. Все, о чем я вам сообщил, мне известно со слов графини.

– Хорошо. Господин Козловский, вы ведь пока не собираетесь покидать Кленовую рощу?

– Я пробуду здесь столько, сколько понадобится следствию. Прошу вас располагать мной. Я напишу владельцам фирмы. Уверен, что они позволят мне остаться. Репутация очень важна, когда имеешь дело с недвижимостью, господин следователь, – проговорил Козловский и печально покачал головой, словно грешник, обреченный всю жизнь скрывать свои порочные склонности и вести респектабельный образ жизни для пользы дела.

– Мы благодарны вам за помощь, – сказал я. – В случае необходимости не преминем к вам обратиться.

Козловский кивнул, но остался стоять на месте. Во всем его облике было что-то не от мира сего. Он словно думал о чем-то своем, слишком личном, чтобы посвящать в это кого бы то ни было. Вероятно, это дело занимало все его мысли.

– Сейчас мне необходимо отвезти тело в морг и сделать вскрытие, – проговорил Мериме. – Кроме того, хотелось бы все же осмотреть и остальные трупы. До вечера, а то и до утра я ничего не смогу вам сказать, так что скорого ответа н

ждите, – сказал мне доктор и сделал знак санитарам.

Те сбегали за носилками, аккуратно положили на них тело и накрыли простыней. Потом они подняли носилки и потащили их в сторону дороги. Мериме отправился с ними. Судя по всему, там стояла медицинская карета.

Какой-то полицейский подхватил заколку, выдернул из земли колышек с табличкой и скрылся за деревьями.

– Я могу быть свободен? – поинтересовался Козловский.

– Конечно, – ответил я. – Только один вопрос. Как получилось, что вы нашли труп этой женщины? Что вы делали в лесу?

Козловский пожал плечами и ответил:

– Собственно, я хотел осмотреть имение Вышинских.

– Оно находится где-то поблизости?

– Как раз за этим лесом. – Козловский указал на деревья.

– Далеко?

– Саженей двести. Может, двести пятьдесят.

– Не проводите меня? Если, конечно, не торопитесь.

Козловский улыбнулся и проговорил:

– Мне теперь некуда торопиться. С удовольствием составлю вам компанию.

Я уловил легкий запах ландышей, исходивший от него. Похоже было на то, что Козловский полился духами, но довольно давно. Странный выбор аромата. Таким чаще пользуются женщины.

Мы прошли сквозь полосу деревьев и спустя минут пять оказались на небольшой полянке, окруженной кустами шиповника, за которыми возвышались темные деревья с уродливо искривленными ветками, голые и мертвые. Возможно, их убила жара, но, скорее всего, они зачахли уже давно и с тех пор стояли здесь подобно зачарованным часовым из сказки о спящей принцессе.

– Красиво, да? – сказал Козловский. – Весьма живописно.

Я промолчал.

Местность выглядела крайне запущенной. Мне бы и в голову не пришло, что поблизости когда-то жили люди.

Деревья тянули к траве перекрученные ветки, стволы их изгибались в разные стороны, среди них не было ни одного прямого. Даже при солнечном свете мне отчего-то сделалось жутковато. Каково же здесь было ночью, в темноте, когда все страхи, запрятанные в глубине души, выбираются наружу?

– Идите за мной, – сказал Козловский, пересекая поляну. – Там есть заросшая тропка.

Мы шли по ломкой сухой траве, шуршавшей от наших прикосновений.

– Здесь, судя по всему, были ворота, – заметил Козловский спустя минуту. – Видите эти возвышения с обеих сторон? – он указал на едва различимые неровности почвы. – Давайте пройдем к дому, вернее, к тому месту, где он стоял.

Я кивнул.

На какое-то мгновение мне показалось, что все это со мной уже происходило, но такое ощущение быстро прошло. Остался лишь неприятный осадок.

Высокие стебли цеплялись за ноги, мешали идти. Трава словно старалась задержать наше продвижение. Будь я более впечатлительным, непременно вообразил бы, что она недовольна нашим вторжением.

Мы с трудом добрались до луга, заросшего бурьяном, чертополохом и прочими сорняками.

– Думаю, это здесь, – объявил Козловский. – Если что и осталось от дома, то фундамент. Он, судя по всему, теперь уже под землей. Полагаю, утром, когда солнечные лучи падают косо и тени достаточно глубоки, откуда-нибудь сверху можно разглядеть его очертания.

Я двинулся вокруг того места, где двести лет назад еще стоял большой и богатый княжеский дом. Сам ли он рассыпался за это время или его разрушили люди? Мне казалось, что древняя постройка могла бы выдержать пару веков.

– Вы не знаете, дом был каменный? – спросил я Козловского.

Тот улыбнулся как-то едва ли не снисходительно и ответил:

– Разумеется. Род Вышинских всегда был весьма богат. Я ознакомился с состоянием их банковского счета прежде, чем наша фирма согласилась выступить посредником в этой сделке. Платежеспособность – первое, что мы проверяем, когда к нам обращаются люди. Особенно если они называют себя титулованными особами.

– Почему?

– Встречаются мошенники, которые считают, что таким образом могут завоевать наше полное доверие, – пояснил Козловский.

– Понятно.

Разумеется, я не раз слышал о подобных случаях. Мы изучали разные способы незаконного изъятия денег и ценностей, чтобы иметь представление о том, чего можно ждать от преступников. Поэтому объяснение Козловского меня нисколько не удивило.

Я прошел еще немного, обернулся и проговорил:

– Я вот чего не понимаю. Неужели каменный дом мог сам по себе так вот основательно разрушиться всего-то за двести лет? Ведь он буквально сровнялся с землей.

Козловский развел руками и сказал:

– На это я вам ответить не могу. Я не местный, да и продаю не дом, а участок. Полагаю, надо расспросить жителей Кленовой рощи. Если здание было разрушено специально, то кто-нибудь наверняка об этом вспомнит. Но кому могло понадобиться сносить чужой дом? Ведь сделать это совсем не просто. Нужно заплатить рабочим, потом вывезти обломки. Конечно, за такой срок они могли зарасти травой, но место выглядит довольно ровным. Едва ли под слоем земли найдутся обрушенные стены.

Я осмотрел поляну. Она выглядела так, словно на ней никогда не стояло никакого дома. Кто-то очень постарался уничтожить все его следы.

Конечно, хоть какие-то обломки должны были остать

я тут. Фундамент, например, никто не стал бы выкапывать. Сейчас эти древние камни, разумеется, лежат под землей. За двести лет почва выровнялась. В этом нет ничего необычного. Да и высокая трава создавала иллюзию ровного поля, но я понимал, что никому не под силу убрать отсюда абсолютно все.

Мне вдруг захотелось войти в заросли осоки и добраться до места, где стоял дом. Я даже сделал пару шагов вперед, но остановился. Откуда-то вдруг потянуло холодом, и по спине моей побежали мурашки. Трава всколыхнулась и зашуршала. На миг мне показалось, что я смотрю не на растения, а на щупальца некоего существа, скрытого в земле, вытянувшиеся вверх.

Козловский, кажется, ничего такого не чувствовал. Он сорвал колосок, сунул его в рот и теперь лениво жевал.

Я медленно протянул руку по направлению к зарослям. Вновь подул ветер. Травинки отклонились так, словно сторонились моих прикосновений. Совпадение?

Не знаю. Но мое желание оказаться в зарослях пропало без следа.

– Отравление девочки произошло в семнадцатом веке. Это было смутное, темное время, полное суеверий, – проговорил я.

– К чему вы клоните, господин Инсаров? Думаете, дом Вышинских мог быть разрушен обезумевшей толпой, решившей, что поляки, живущие по соседству, – колдуны?

– Вы не допускаете такой возможности?

– В принципе, отрицать я ее не могу. Но, во-первых, смерть девочки не причинила вреда никому, кроме нее самой и, возможно, ее родителям. Во-вторых, никакая толпа, вооруженная вилами и косами, не способна сровнять с землей каменный дом. Думаю, усадьба была уничтожена после смерти князя. Но тут я бессилен вам помочь. Не выяснял, что и как тут было.

– Ладно, – сказал я и направился обратно к тропинке. – Спасибо, что показали это место.

Зачем я потащился через лес глядеть на этот заросший пустырь? Почему меня так волновала судьба польских князей? Уж кто-кто, а они точно не имели ни малейшего отношения к тем смертям, которые я приехал расследовать.

– Не за что, – ответил Козловский, следуя за мной. – Жаль, что мне придется вернуться в фирму несолоно хлебавши. Эта сделка позволила бы нам прилично заработать.

– Но, может, граф все равно захочет купить имение, – предположил я, чтобы его утешить.

Козловский печально помотал головой.

– Не думаю, ведь это была фантазия его жены.

Через четверть часа мы вышли на дорогу. Саженях в десяти стоял экипаж, на подножке которого сидел Армилов и курил папиросу. Он увидел нас, встал и подошел. На лице полицмейстера блестел пот. Я машинально вытер собственный лоб тыльной стороной кисти, и она тут же стала влажной.

– Я вас жду, господин Инсаров. Куда вы пропали? – Армилов подозрительно покосился на Козловского, но тот глядел в сторону.

На его лице вновь появилось задумчивое, отсутствующее выражение.

– Здесь неподалеку находилось имение Вышинских, – ответил я. – Вы не знаете, что стало с домом? Там вместо него только луг, сплошь заросший сорняками.

– Говорят, лет сто назад в него ударила молния, и все сгорело дотла. Стены, конечно, остались, но вскоре тоже рухнули. От огня камень становится весьма хрупким.

– Понятно, – сказал я, повернулся к Козловскому и добавил: – Ну вот все и выяснилось. Премного благодарен вам за помощь. Не смею больше задерживать.

– Я уж говорил вам, господин Инсаров, что мне теперь некуда спешить, – ответил тот, поклонившись.

– Вас довезут до деревни, – сказал полицмейстер.

– Благодарю, у меня свой экипаж. Тут неподалеку дожидается.

– Господин Армилов, – сказал я, когда Козловский скрылся из виду, – нужно раскопать место, где раньше стоял дом Вышинских.

Брови полицмейстера медленно поползли вверх.

– Вы шутите?

– Отнюдь.

– Да зачем?

– Когда рушится дом, от него остаются обломки.

– Что же с того?

– Киршкневицкие зачем-то хотели приобрести заброшенный участок. Быть может, под землей есть… не знаю.

Я вдруг почувствовал смущение. Как объяснить этому прагматичному человеку, что у меня имеются только смутные подозрения, предположения, не более того, но из-за них потребно потратить много сил и времени? Это не говоря уже о расходах казенных средств.

– Станут поляки в земле копаться, – отозвался Армилов. – Построят новый дом. Если вообще теперь участок купят.

Я предвидел такую вот реакцию полицмейстера, отлично понимал его, однако сдаваться не собирался.

– Придумайте что-нибудь, господин Армилов.

Тот нахмурился.

– Да где я возьму людей? Это ведь работа не на один день!

– Наймите крестьян. Им все равно нынче делать нечего. Управление оплатит расходы.

– Оно-то, может быть, и оплатит когда-нибудь. А где я сегодня возьму деньги на эти самые расходы? – пробормотал полицмейстер.

Мы сели в экипаж напротив друг друга. Я сделал вид, что не расслышал его слов.

– Гони в город! – приказал Армилов кучеру.

Мы поехали.

– Доктор сказал, что до вечера результатов вскрытия не будет, – спустя несколько минут проговорил полицмейстер. – Поэтому приглашаю вас отужинать у меня дома.

Я подумал, что если Мериме

акончит вскрытие до ночи, то я воспользуюсь полицейским экипажем, чтобы добраться до морга, и согласился.

– Отлично, – Армилов вынул из кармана золотые часы. – Сейчас половина шестого. Я буду ждать вас к семи. Устроит?

– Конечно, господин полицмейстер, – ответил я. – Самое лучшее время для ужина.

Глава 4, в которой происходит несколько встреч

К сожалению, поужинать нам не удалось. Я надеялся получить в доме полицмейстера что-нибудь получше того, что могла предложить сельская гостиница, но увы. Едва мы подкатили к «Дионису», из нее выскочил рыжий усатый пристав и бросился к нам, путаясь в сабле.

– Господин полицмейстер! – выпалил он, останавливаясь перед экипажем. – Пожар!

– Где?! – Армилов вскочил с таким видом, будто собирался тут же бежать за водой.

Его реакция стала мне понятна через пару секунд. В такую засуху даже небольшой огонь может уничтожить не только лес, но и саму Кленовую рощу.

– В сорока верстах отсюда. Началось с харчевни, что возле почтовой станции.

– Вот черт! – заявил Армилов, снял фуражку и принялся нервно теребить волосы. – Давно?

– Загорелось часа два назад.

– Что вы волнуетесь? – спросил я. – Ведь перегонная станция далеко.

Услышав, что пожар не в деревне, я испытал некоторое облегчение.

– Вы не понимаете, господин Инсаров, – ответил полицмейстер. – При такой жаре огонь дойдет до нас к завтрашнему вечеру!

– Если его не потушат, – вставил я.

– А когда его тушили?! – воскликнул Армилов. – Это ведь лес горит, а не сарай какой-нибудь. Придется делать засеку. Собирай людей! – крикнул он приставу. – Поднимай всех. Пускай берут топоры и идут валить деревья. Боюсь, что с вашими раскопками придется подождать, – добавил он, повернувшись в мою сторону. – Едва ли мы скоро остановим огонь.

– Что ж, – ответил я, вылезая из экипажа, – ничего не поделаешь.

Тем не менее я был раздосадован. Конечно, мне придется смириться. Ужас перед наступающим пожаром ничем не перешибешь. Но теперь, когда я взялся за дело, мне хотелось как можно быстрее добиться результатов.

В расстроенных чувствах я вернулся в гостиницу.

Там меня сразу же окликнул Леонтий. Он выглядел слегка взволнованным.

– Господин следователь, вас спрашивала какая-то девушка. Она заходила примерно час назад. Я не знал, когда вы вернетесь. Если эта особа явится снова, что мне ей ответить?

– Вы ее не знаете? – спросил я.

Хозяин гостиницы отрицательно покачал головой и ответил:

– Нет, ваше благородие, но думаю, это была горничная мадам Ауниц. Та самая, которая нашла ее труп.

– Почему вы так решили?

– Потому что прежде я ее в Кленовой роще не встречал, а живу здесь достаточно долго, чтобы знать в лицо всех хорошеньких девушек, – Леонтий улыбнулся.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить