Неземная
Синтия Хэнд

Young Adult. Неземная трилогия Синтии Хэнд #1
Шестнадцатилетняя Клара – полукровка, в ее жилах течет кровь ангельских существ. У нее есть высшее предназначение, ради которого она была рождена. Когда Клару начали посещать странные видения, она поняла, что должна спасти загадочного юношу. Вместе с матерью и братом Клара переезжает в маленький городок, чтобы отыскать того парня. В новой школе она знакомится с очаровательным Кристианом, удивительно похожим на юношу из видений. Но как ему рассказать, что их свела сама судьба? И почему у Клары не выходит из головы красавец Такер? Когда она бывает рядом с Такером, то чувствует, что хочет открыться ему и поведать обо всем. Сможет ли он принять ее? Но самое главное, что выбрать: исполнить свое предназначение ангела или последовать зову сердца?

Синтия Хэнд

Неземная

Для Джона

И появились в то время, и после, на земле нефилимы, когда стали ангелы спускаться к дочерям человеческим, а они рожали им детей.

И с древних времен знали их во всех землях и звали героями.

    Книга Бытия, гл. 6

Cynthia Hand UNEARTHLY

Copyright © 2011 by Cynthia Hand Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers

© Нарицына О., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Сначала я вижу парня, стоящего среди деревьев. Он примерно моего возраста, уже не мальчик, но еще и не мужчина. Наверное, ему лет семнадцать. Хотя не знаю, почему я так решила. Я вижу лишь его затылок и темные волосы, вьющиеся у шеи. Солнце палит с такой силой, что вытягивает жизнь из всего на земле. А затем странный оранжевый свет заливает небо на востоке. Воздух наполняет густой запах дыма. И на мгновение меня охватывает такая всепоглощающая скорбь, что тяжело даже вздохнуть. Но я не могу понять ее причины. Я шагаю к парню и открываю рот, чтобы окликнуть его, но тут осознаю, что не знаю его имени. Земля шуршит под ногами. Он слышит мое приближение и начинает оборачиваться. Еще секунда, и я увижу его лицо.

А затем видение расплывается. И стоит мне моргнуть, как оно исчезает совсем.

1

Предназначение

Когда это происходит в первый раз, если точнее – шестого ноября, я просыпаюсь в два часа ночи. В ушах стоит звон, а перед глазами пляшут крошечные светлячки. Я чувствую запах дыма. Встав с кровати, я обхожу все комнаты, чтобы убедиться, что ничего не горит. Но все в порядке, и мама с братом спокойно спят. К тому же запах скорее напоминает резкий древесный дым от костра. Списав все произошедшее на очередную странность в моей жизни, я пытаюсь уснуть, но ничего не выходит. Поэтому я отправляюсь на первый этаж, в кухню. Но стоит мне остановиться у раковины, набрать в стакан воды и сделать глоток, как я неожиданно оказываюсь посреди горящего леса. И это не сон. Ощущения такие, словно я действительно нахожусь там. Примерно секунд через тридцать я вновь стою на кухне – в луже воды от выпавшего из рук стакана.

Придя в себя, я тут же бегу будить маму, усаживаюсь в ногах ее кровати и, стараясь сдержать волнение, пересказываю каждую деталь видения. Но их так мало, всего-то огонь и парень.

– Слишком подробные видения ошеломляют, – говорит она. – Вот почему оно приходит к тебе по частям.

– Ты так же узнала о своем предназначении?

– Так о нем узнают большинство из нас, – ловко уклоняясь от моего вопроса, говорит она.

Мама никогда не упоминает свое предназначение, потому что это одна из запретных тем. И меня всегда бесило, что, несмотря на то что мы близки и всегда были близки, существует огромная часть жизни, которой она отказывается делиться.

– Расскажи мне о деревьях в своем видении, – просит она. – Как они выглядели?

– Думаю, это были сосны. Я видела иголки, а не листья.

Она задумчиво кивает, как будто я сказала что-то важное. Но все мои мысли занимают не деревья, а парень.

– Жаль, что я не увидела его лица.

– Еще увидишь.

– Интересно, я должна защитить его?

Мне нравится мысль стать его спасительницей. У всех, в ком течет ангельская кровь, разное предназначение – кто-то становится посланником, кто-то лишь свидетелем, кто-то призван утешить, кто-то должен совершить поступок, который потянет за собой цепочку других, – но хранители мне нравятся больше всех. На мой взгляд, они самые ангелоподобные.

– Не верится, что ты стала достаточно взрослой, чтобы проявилось твое предназначение, – вздыхает мама. – Чувствую себя ужасно старой.

– Но ты действительно стара.

И с этим не поспоришь, ведь ей больше сотни лет, хотя на вид ей не дашь и сорока. А вот я чувствую себя тем, кто есть на самом деле: глуповатым (хоть и не слишком обычным) шестнадцатилетним подростком, которому приходится ходить в школу по утрам. И пока не ощущаю в себе ангельской крови. Посмотрев на свою красивую жизнерадостную маму, я понимаю, что каким бы ни было ее предназначение, она исполняла его с должной храбростью, на

троем и сноровкой.

– Думаешь… – начинаю я через минуту, но смолкаю, понимая, как трудно задать вопрос, потому что мне не хочется, чтобы она считала меня трусихой. – Думаешь, мое предназначение в том, чтобы погибнуть в огне?

– Клара.

– Я серьезно.

– Почему ты так решила?

– Просто когда я стояла позади парня, то ощутила невероятную скорбь. Но не поняла, что ее вызвало.

Мама обнимает меня, а затем притягивает к себе, и мне слышно сильное ритмичное биение ее сердца.

– Может, причина этой скорби в том, что я скоро умру, – шепчу я.

Ее руки напрягаются.

– Это редкость, – тихо говорит она.

– Но такое случается.

– Мы с тобою разберемся с этим. – Мама крепче прижимает меня к себе и убирает волосы с моего лица, как делала это в детстве, когда меня мучили кошмары. – А сейчас давай спать.

Я никогда не чувствовала больше бодрости, чем сейчас, но все же растягиваюсь на кровати, и она накрывает нас одеялом, а затем обнимает меня. Мама теплая, скорее даже горячая, будто и ночью ее согревает солнце. Меня окутывает аромат ее духов, которые часто выбирают пожилые леди: розовая вода и ваниль. И от этого я чувствую себя в еще большей безопасности.

Но закрыв глаза, я вновь вижу перед собой парня. Он замер в ожидании… меня. И это кажется мне более важным, чем скорбь или вероятность погибнуть в огне. Он ждет меня.

Когда я просыпаюсь, за окном барабанит дождь, а сквозь жалюзи просачивается светло-серый свет. Стоя у плиты, мама перекладывает яичницу в тарелку. Как и в любой другой день, она уже переоделась и приготовилась к рабочему дню, только ее волосы все еще мокрые после душа. Она напевает что-то себе под нос, выглядя при этом счастливой.

– Доброе утро, – выпаливаю я.

Мама поворачивается, откладывает лопаточку и шагает ко мне, чтобы обнять. В ее улыбке отражается столько гордости, словно я, как и в третьем классе, выиграла районный конкурс по орфографии. Словно она и не ожидала от меня чего-то меньшего.

– Как ты себя чувствуешь? Справляешься?

– Да, я в порядке.

– А что случилось? – доносится с порога голос моего брата Джеффри.

Мы с мамой поворачиваемся и видим, что он стоит, прислонившись к косяку, все еще помятый, неумытый и угрюмый после сна. Он никогда не был жаворонком. В его глазах, устремленных на нас, мелькает страх, словно он ожидает услышать плохие новости о том, что кто-то умер.

– Твоей сестре явилось ее предназначение.

Мама улыбается, но уже не так радостно, как раньше. Скорее уж настороженно.

Он оглядывает меня с головы до ног, будто пытается отыскать на моем теле божественный знак.

– У тебя было видение?

– Да. О лесном пожаре. – Я закрываю глаза и вновь вижу холм, заросший соснами, оранжевое небо и клубы дыма. – И парне.

– С чего ты решила, что это не сон?

– Потому что я не спала.

– И что означает твое видение? – спрашивает он.

Все, что связано с ангелами, для него в новинку. Он еще в том возрасте, когда сверхъестественные вещи кажутся крутыми и будоражат воображение.

– Не знаю, – отвечаю я. – Это мне и предстоит выяснить.

Через два дня видение появляется вновь. Я бегу по внешней дорожке в спортзале Старшей школы Маунтин-Вью, а через мгновение знакомый мне мир – Калифорния, Маунтин-Вью, спортзал – исчезает. И я оказываюсь в лесу. Практически ощущаю вкус огня. Но в этот раз языки пламени танцуют на гребне холма.

А затем я чуть не врезаюсь в чирлидершу.

– Смотри под ноги, мужланка! – вскрикивает она.

Я отшатываюсь в сторону, чтобы пропустить ее. А сама, тяжело дыша, прислоняюсь к сложенным трибунам и пытаюсь вновь погрузиться в видение. Но это равносильно попыткам вернуться в увиденный сон после того, как окончательно проснулся. Оно исчезло.

Дерьмо. К тому же меня впервые назвали мужланкой, и в этом нет ничего приятного.

– Не останавливаемся! – кричит учительница физкультуры миссис Шварц. – Нам нужно определить, как быстро вы можете пробежать полтора километра. Клара, тебя это тоже касается.

Наверное, в прошлой жизни она была сержантом по строевой подготовке.

– Если ты не уложишься в десять минут, то побежишь снова на следующей неделе! – кричит она.

Я вновь начинаю бежать. Стараясь сосредоточиться на поставленной задаче, я не сбавляю темпа, чтобы компенсировать потерянное время. Но мои мысли вновь возвращаются к видению. Силуэты деревьев. Земля под ногами, усыпанная камнями и сосновыми иголками. Парень, стоящий ко мне спиной и не сводящий взгляда с приближающегося огня. И мое сердце, которое вдруг забилось невероятно быстро.

– Последний круг, Клара, – говорит миссис Шварц.

Я ускоряюсь. Почему он стоит там? Даже не закрывая глаза, я вижу его образ, словно тот выжжен на сетчатке. Он удивится, увидев меня? В голове крутится множество вопросов, но самый главный из них: «Кто он?»

И в этот момент я пробегаю мимо миссис Шварц.

– Молодец, Клара! – говорит она. А через мгновение бормочет: – Не может быть.

Замедлив шаг, я возвращаюсь к ней, чтобы узнать свое время.

– Я уложилась в десять

инут?

– Ты пробежала за пять минут сорок восемь секунд. – В ее голосе слышится невероятное удивление.

Она смотрит на меня так, словно у нее тоже было видение, только в нем меня взяли в команду по легкой атлетике.

Ууууупс. Я задумалась и перестала сдерживаться.

Мне придется придумать убедительное оправдание, если мама об этом узнает.

– Наверное, вы что-то напутали с секундомером, – пожав плечами, говорю я.

Мне остается лишь сохранять спокойствие и надеяться, что она купится на это, хоть мне и придется вновь бежать полуторакилометровку на следующей неделе.

– Да, – рассеянно кивнув, соглашается она. – Должно быть, я неправильно засекла время.

Вечером, развалившись на диване, я пересматриваю «Я люблю Люси»[1 - «Я люблю Люси» (англ. I Love Lucy) – американский комедийный телесериал, считающийся одним из самых популярных на телевидении, о домохозяйке Люси, которая мечтает оказаться на сцене.], когда мама возвращается домой.

– Все так плохо?

– Это мой запасной вариант, если не получается отыскать «Прикосновение ангела»[2 - «Прикосновение ангела» (англ. Touched by an Angel) – американский драматический сериал об ангеле Монике, помогающей людям в разных ситуациях.], – насмешливо отвечаю я.

Словно угадав мое заветное желание, она достает коробку с мороженым «Бен энд Джерри» из бумажного пакета.

– Ты богиня, – говорю я.

– Не совсем.

Она показывает мне книгу: «Деревья Северной Америки: иллюстрированный справочник».

– Может, мои деревья вовсе и не в Северной Америке.

– Но нам же надо с чего-то начать.

Мы идем к кухонному столу и склоняемся над книгой, выискивая сосны из моего видения. Если бы кто-то увидел нас, то подумал бы, что мама просто помогает дочери с домашним заданием, а вовсе не о двух полуангелах, которые пытаются разгадать миссию небес.

– Эти, – наконец говорю я, ткнув в одну из картинок, а затем с довольным видом откидываюсь на спинку стула. – Сосна скрученная широкохвойная.

– Желтоватые скрученные иглы, растущие пучком по две хвоинки, – зачитывает мама. – С коричневыми шишками яйцевидной формы?

– Я не рассмотрела шишки, мам. Просто у них очень похожая форма, и ветви растут с середины ствола, – отвечаю я, зачерпнув ложкой мороженое.

– Понятно. – Она снова переводит взгляд на книгу. – Похоже, она растет в Скалистых горах и на северо-западном побережье США и Канады. Коренные американцы использовали стволы деревьев для опор своих вигвамов. Отсюда и название[3 - Название разновидности сосны, которую обсуждают герои, на английском звучит Lodgepole pine, что дословно можно перевести «сосна «шест для дома».], – продолжает мама. – А еще здесь говорится, что шишкам требуется очень много тепла – как, например, от лесного пожара, – чтобы раскрыться и выпустить семена.

– Очень познавательно, – язвлю я.

Хотя при мысли о соснах, которые растут только на выжженных участках, мое тело охватывает дрожь волнения. Даже у дерева есть какое-то предназначение.

– Отлично. Теперь мы примерно знаем, где это произойдет, – говорит мама. – И нам остается лишь сузить круг поисков.

– А что потом?

Я рассматриваю изображение сосны и вдруг вижу, как ветви словно охватывает пламя.

– А потом мы переедем.

– Переедем? Мы уедем из Калифорнии?

– Да, – подтверждает мама.

И, судя по всему, она не шутит.

– Но… – бормочу я. – А как же школа? Мои друзья? Твоя работа?

– Ты переведешься в новую школу и заведешь новых друзей. Я найду новую работу или попробую работать из дома.

– А Джеффри?

Она усмехается и хлопает меня по руке, словно я ляпнула глупость.

– Конечно же, он поедет с нами.

– Да уж, он будет в восторге, – говорю я.

У Джеффри тут армия друзей, нескончаемая вереница бейсбольных матчей, соревнований по спортивной борьбе, футбольных тренировок и прочего. И впервые я осознаю, что все намного сложнее, чем мне казалось. Мое предназначение изменит все.

Мама закрывает справочник деревьев и серьезно смотрит на меня с другой стороны кухонного стола.

– Это очень важно, Клара – говорит она. – Это видение, это предназначение – цель твоего существования.

– Я понимаю. Просто не думала, что нам придется переезжать.

Я смотрю в окно на двор, где играла в детстве, на качели, которые мама так и не снесла, на кусты роз у забора, росшие там всю мою жизнь. А вдалеке виднеются смутные очертания гор, которые всегда казались мне краем мира. Если прислушаться, можно различить грохот поездов «Калтрейн», пересекающих бульвар Шорлайн, и тихую музыку из бара «Великая Америка» в трех километрах отсюда. И мне не верится, что мы когда-нибудь уедем в другое место.

Мамины губы изгибаются в сочувственной улыбке.

– Ты думала, что сможешь слетать куда-то на выходные, там исполнить свое предназначение, а потом вернуться?

– Примерно так. – Смутившись, я отвожу взгляд в сторону. – Когда ты расскажешь Джеффри?

– Думаю, стоит подождать, пока мы не узнаем точное место.

– Можно я поприсутствую при разговоре? Я захвачу попкорн.

– Когда-нибудь наст

пит его черед, – говорит она, и в ее глазах мелькает печаль от мысли, что мы так быстро взрослеем. – И когда он получит свое предназначение, тебе тоже придется чем-то поступиться.

– И мы снова переедем?

– Мы отправимся туда, куда позовет его предназначение.

– Это безумие, – покачав головой, говорю я. – Настоящие безумие. Ты ведь понимаешь это?

– Неисповедимы пути, Клара.

Она выхватывает у меня ложку и выковыривает большой кусок ванильно-солодового мороженого с крендельками и арахисовой помадкой. А затем усмехается и прямо у меня на глазах вновь превращается в озорную, веселую маму.

– Неисповедимы пути.

В последующие две недели видение появлялось раз в два-три дня. Я занимаюсь своими делами, а потом бац… оказываюсь на плакате с Медведем Смоки[4 - Медведь Смоки – талисман службы лесного хозяйства США, печатающийся на плакатах с предупреждением об опасности лесных пожаров.]. В какой-то момент я начинаю неосознанно ждать его появления по дороге в школу, в душе, за ланчем. Иногда видения нет, но меня окутывают ощущения. И тогда я чувствую жар и запах дыма.

Друзья замечают это. А затем дают мне дурацкое прозвище «инопланетянка», подразумевая, что я не от мира сего. Но думаю, могло быть и хуже. Учителя тоже замечают. Но так как к моим оценкам не придерешься, они не обращают внимания, что я большую часть урока пишу в личном дневнике, а не в тетради.

Если бы вы заглянули в мой личный дневник несколько лет назад, в тот блокнот с мягкой розовой обложкой, с замочком и маленьким золотым ключиком, который я носила на цепочке, чтобы до него не добрался Джеффри, то увидели бы бредни вполне обычной девчонки. Там были рисунки цветов и принцесс, заметки о школе, погоде, понравившихся фильмах, музыке, под которую я танцевала, мечты о том, чтобы сыграть Фею Драже в «Щелкунчике» или чтобы Джереми Морис подослал ко мне одного из своих друзей и они попросили меня стать его девушкой, на что я, конечно же, ответила бы «нет», потому что мне претило отправляться на свидание с трусом, который не смог даже самостоятельно подойти ко мне.

Лет в четырнадцать я начала вести ангельский дневник. Для этого я выбрала темно-синий блокнот на спирали с изображением невозмутимой женщины-ангела, ужасно походящей на маму, с рыжими волосами и золотыми крыльями, которая стояла на нижней части полумесяца в окружении звезд и лучей света. В нем я записывала все факты и предположения об ангелах и ангельской крови, которыми мама когда-либо делилась со мной. Там же были заметки о моих экспериментах. Например, как я порезала предплечье ножом, чтобы посмотреть, пойдет ли кровь (ее оказалось много) и сколько уйдет времени на заживление (примерно двадцать четыре часа с появления пореза до момента, когда розовый шрам полностью исчез), как я заговорила на суахили[5 - Суахили – один из самых распространенных языков африканского континента.] с мужчиной в аэропорту Сан-Франциско (представьте, как мы оба удивились), или о том, что у меня получилось сделать двадцать пять прыжков grands jetеs[6 - Grand Jete en Tournant – прыжок со шпагатом в воздухе с одной ноги на другую.] назад и вперед по танцевальному залу и даже не запыхаться. Тогда-то мама начала мне читать лекции о том, что необходимо сдерживать себя на людях. И с того времени я стала чувствовать себя не только девочкой Кларой, но и сверхъестественным существом, в котором течет ангельская кровь.

Сейчас мой дневник (простой, черный, с закладкой и на резинке) заполнен всем, что связано с предназначением: рисунки, заметки, различные детали из видения, по большей части те, что относятся к таинственному парню. Он постоянно присутствует на краешке моего сознания – кроме тех моментов, когда мое сознание полностью им захвачено.

И с каждым разом я все лучше изучаю его образ. Силуэт его широких плеч, старательно взъерошенные темно-каштановые волосы, настолько длинные, что закрывают уши и спадают на воротник сзади. Парень прячет руки в карманах черной кофты, сшитой из какого-то пушистого материала, возможно флиса. Он стоит, перенеся вес на одну ногу, словно собирается уйти. Он выглядит худым, но при этом мускулистым. Когда он начинает поворачиваться, я вижу едва заметные очертания щеки, и от этого каждый раз мое сердце начинает колотиться, а дыхание сбивается.

«Что он подумает обо мне?» – задаюсь я вопросом.

Мне хочется внушать благоговейный трепет. Когда мы окажемся в лесу, он наконец повернется и посмотрит на меня, мне хочется хоть немного походить на ангела. Выглядеть такой же сияющей и воздушной, как мама. Я знаю, что не уродина. Все, в ком течет ангельская кровь, довольно привлекательны. У меня хорошая кожа, а губы, даже без помады, красивого розового оттенка, поэтому я всегда использую только блеск. А еще я не раз слышала, что у меня красивые колени. Правда, я слишком высокая и чересчур худая, но не как топ-модель, а как аист с руками. К тому же мои глаза, которые иногда становятся серыми, как грозовые тучи, а иногда темно-синими, выглядят чересчур большими для моего лица.

Да, у меня, несомненно, красивые волосы: длинные, волнистые, ярко-золотистые с красноватым отливом, которые тянутся за мной, как запоздалая мысль. Но вся проблема в том, что они непослушные. И часто путаются. Они цепляются за все, что только можно: попадают в молнии на одежде и в тарелки с едой, захлопываются автомобильными дверями. Ни хвостики, ни косы долго не держатся. Иногда мне кажется, что они какое-то живое существо, которое пытается вырваться на свободу. Стоит мне стянуть их резинкой, как уже через пару секунд они норовят залезть мне в лицо, а через час распадаются вновь. Даже слово «неуправляемые» слишком мягкое для них.

Уверена, с моим везением мне не удастся спасти парня из горящего леса, потому что я зацеплюсь волосами за ветку в километре от нужного места.

– Клара, твой телефон звонит! – кричит мама из кухни.

Я вздрагиваю и перевожу взгляд на раскрытый передо мной дневник. На странице появился аккуратный скетч парня: его затылок, шея, взъерошенные волосы, ресницы и линия щеки. Не помню, чтобы рисовала его.

– Хорошо! – кричу я в ответ.

А затем закрываю дневник и засовываю его под учебник алгебры. Как только я сбегаю по лестнице, меня окутывает аромат выпечки, словно в пекарне. Завтра День благодарения, и мама напекла пирогов. На ней фартук домохозяйки из пятидесятых годов (который она носит с пятидесятых, хотя тогда, по ее словам, не была домохозяйкой), запорошенный мукой. Мама протягивает мне телефон.

– Это твой отец.

Я поднимаю бровь и вопросительно смотрю на нее.

– Не знаю, зачем он звонит, – отвечает она и отдает телефон, а затем разворачивается и тактично выходит из комнаты.

– Привет, пап, – говорю я.

– Привет.

В трубке повисает молчание. Мы обменялись лишь приветствиями, а ему уже больше нечего мне сказать.

– Так зачем ты звонишь?

И снова молчание. Я вздыхаю. Годами я репетировала свою речь о том, как злюсь на него за то, что он бросил маму. Мне было всего три года, когда они расстались. Я не помню, из-за чего это произошло. Да и вообще из той жизни я помню лишь несколько фрагментов. Как праздновали день рождения. Как гуляли на пляже. Как он стоял у раковины и брился. И конечно же, прекрасно помню, как он уехал. Я стояла на подъездной дорожке рядом с мамой, которая удерживала на бедре Джеффри и плакала от горя, смотря ему вслед. Никогда не прощу ему этого. Да и много еще чего. Того, что так стремился уехать подальше от нас, что забрался на другой конец страны. Того, что редко звонил и не знал, что сказать во время этих разговоров. Но больше всего – того, как морщится мама, когда слышит его имя.

Она никогда не рассказывала, что произошло между ними, это такая же запретная тема, как и ее предназначение. Но в одном я уверена точно: мама настолько близка к совершенству, насколько это вообще возможно. В конце концов, она наполовину ангел, хотя папа и не знает об этом. Она красивая, умная и веселая. Очаровательная. А он бросил ее. Бросил нас всех.

И это, на мой взгляд, делает его настоящим дураком.

– Я просто хотел узнать, все ли у тебя в порядке, – наконец говорит он.

– А почему должно быть по-другому?

Он кашляет.

– Ну… жизнь подростка нелегка, верно? Старшая школа. Парни.

И тут разговор стал не просто необычным, а по-настоящему странным.

– Верно, – отвечаю я. – Она действительно нелегка.

– Мама говорит, у тебя хорошие оценки.

– Ты разговаривал с мамой?

Снова молчание.

– Как живется в Большом яблоке?[7 - Большое яблоко (англ. The Big Apple) – самое известное прозвище Нью-Йорка.] – спрашиваю я, чтобы сменить тему разговора.

– Как и всегда. Яркие огни. Большой город. Вчера видел Дерека Джетера[8 - Дерек Джитер – знаменитый американский бейсболист.] в Центральном парке. Вот такая здесь ужасная жизнь.

Папа тоже бывает очаровательным. Мне часто хочется разозлиться на него и сказать, что ему не следует даже пытаться сблизиться со мной, но это никогда не выходит. В последний раз мы виделись два года назад. Мне тогда только исполнилось четырнадцать. Всю дорогу – в аэропорту, в самолете, пока шла по терминалу и получала багаж – я репетировала свою речь о том, как ненавижу его. Но стоило мне заметить его фигуру у выхода, как мое тело наполнилось странным счастьем. И я тут же бросилась в его объятия, а затем призналась, что скучала.

– Я тут подумал. Может, вы с Джеффри приедете в Нью-Йорк на каникулы? – спрашивает он.

Я еле сдерживаю смешок от того, насколько «удачное» он выбрал время.

– Я бы с удовольствием приехала, но у меня есть кое-какие важные дела, – отвечаю я.

Например, отыскать, где начнется лесной пожар. И понять, какова истинная причина моего пребывания на земле. Но я никогда не расскажу ему об этом.

Он снова молчит.

– Мне жаль, – говорю я и мысленно удивляюсь тому, что не соврала. – Я позвоню, если что-то изменится.

– Мама сказала, что ты сдала экзамен на права. – Он явно пытается сменить тему.

– Да, я сдала письменный тест, выполнила параллельную парковку и все остальное. Мне уже ше

тнадцать. И теперь у меня есть настоящие права. Только вот мама не разрешает мне брать ее машину.

– Может, пора уже купить собственную.

У меня невольно открывается рот. Он полон сюрпризов.

А потом я чувствую запах дыма.

Но на этот раз он еле ощутим, словно доносится издалека. К тому же я не вижу огня. И парня. Лишь ощущаю жар, прилетевший с порывом ветра, от которого волосы выбиваются из хвоста. Я кашляю и отворачиваюсь в сторону, убирая прядь за ухо.

И вижу серебристый пикап. Он припаркован на обочине грунтовой дороги в нескольких шагах от меня. На боку большими хромированными буквами написано: «АВАЛАНШ», а задняя часть кузова закрыта тентом. Это пикап парня. Я почему-то уверена в этом. «Посмотри на номер, – говорю себе я. – Сосредоточься».

Номерной знак очень красивый. На фоне изображено голубое облачное небо. С правой стороны нарисована скалистая гора с плоской вершиной, которая выглядит смутно знакомой, а слева черный силуэт ковбоя с шляпой в руке на брыкающейся лошади. Кажется, я уже видела что-то подобное раньше. Я пытаюсь сосредоточиться на цифрах. Сначала мне удается разобрать число, написанное вертикально с левой стороны: «22». А затем еще четыре символа по другую сторону от ковбоя: «99CX».

Но я не чувствую прилива безмерной радости, которого ожидаю от того, что так легко заполучила важную информацию. Потому что видение еще не закончилось. Я отворачиваюсь от пикапа и быстро направляюсь к деревьям. По земле стелется дым. Где-то неподалеку раздается треск от упавшей ветки. А затем я вижу парня.

Он так же, как и всегда, стоит ко мне спиной. Но внезапно вершины деревьев охватывает огонь. Опасность так очевидна, так близка.

И сокрушительная скорбь обрушивается на меня, словно занавес. Горло сжимается, не давая произнести его имя. Я делаю шаг вперед.

– Клара? Ты в порядке? – раздается папин голос.

И я возвращаюсь в реальность. Привалившись к холодильнику, я смотрю в кухонное окно на колибри, которая парит у маминой кормушки, так быстро размахивая крыльями, что они сливаются в размытое пятно. Приблизившись, она делает глоток воды и улетает прочь.

– Клара? – В его голосе слышится беспокойство.

Все еще приходя в себя от шока, я прижимаю телефон ближе к уху.

– Папа, я перезвоню тебе чуть позже.

2

Это Джексон-Хоул

На дорогах Вайоминга множество указателей. И большинство из них предупреждают о какой-либо опасности: «ОСТОРОЖНО, ОЛЕНИ». «ВОЗМОЖНЫ ОБВАЛЫ». «ВОДИТЕЛИ ПИКАПОВ, ПРОВЕРЬТЕ ВАШИ ТОРМОЗА». «ВОЗМОЖНО ПЕРЕКРЫТИЕ ДОРОГИ». «НА ПРОТЯЖЕНИИ ТРЕХ КИЛОМЕТРОВ ДОРОГУ МОГУТ ПЕРЕСЕКАТЬ ЛОСИ». «ВОЗМОЖНО ОБЛЕДЕНЕНИЕ ДОРОГИ. НЕ ОСТАНАВЛИВАЙТЕСЬ И НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МАШИНУ НА ОБОЧИНЕ». Весь путь из Калифорнии я еду за маминой машиной вместе с Джеффри, который сидит на пассажирском сиденье и всячески старается не показывать свое беспокойство из-за того, что мы направляемся в какое-то дикое и опасное место.

Сейчас дорога проходит сквозь лес, состоящий из одних сосен. И это до сих пор не укладывается у меня в голове. Я всматриваюсь во все вайомингские номера на машинах, и на многих из них слева расположена роковая цифра 22. Это число принесло нам немалые хлопоты. Шесть коротких недель мы как сумасшедшие готовились к переезду, продали дом, попрощались со всеми друзьями и соседями, которых я знала всю свою жизнь, упаковали вещи и отправились в место, где никто из нас не знает ни единой живой души: округ Титон в штате Вайоминг, где, если верить Гуглу, проживает двадцать тысяч человек. Это примерно по три человека на каждый квадратный километр.

А мы едем в эту глушь. И все из-за меня.

Я никогда не видела столько снега. И это ужасно. Для моего нового «Приуса» (любезно предоставленного старым добрым папой) заснеженные горные дороги – настоящее испытание. Но пути назад нет. Да и парень на заправке заверил нас, что перевал через горы безопасен, если за окном не бушует буря. Так что единственное, что мне остается – вцепиться в руль и постараться не обращать внимания на горный склон, который обрывается в метре от края дороги.

Я замечаю впереди знак «Добро пожаловать в Вайоминг».

– Джеффри, – окликаю я брата. – Мы почти приехали.

Но Джеффри не отвечает. Он развалился на пассажирском сиденье, а из его айпода доносится громкая музыка. Чем дальше мы отъезжали от Калифорнии, где остались его спортивные команды и друзья, тем мрачнее он становился. Вот только после двух дней пути мне это уже надоело. Я хватаю провод и выдергиваю один из его наушников.

– Что? – ворчит он, глядя на меня.

– Мы в Вайоминге, придурок. Почти приехали.

– Уху, черт подери, – говорит он и вновь засовывает наушник в ухо.

Он явно ненавидит меня.

Джеффри был довольно покладистым ребенком, пока не узнал об ангелах. Но я хорошо его понимаю. В одну минуту ты счастливый четырнадцатилетний подросток – много чего умеющий, популярный, веселый – а в другую уже чудак с крыльями. И к этому нужно привыкнуть. Кроме того, прошел лишь месяц после того, как он узнал о моем видении. А мы уже тащим

го в какое-то захолустье в Вайоминге, ни много ни мало в январе, посреди учебного года. Когда мама объявила о переезде, он сжал кулаки по бокам, словно собирался кого-то ударить, и закричал:

– Я не поеду!

– Нет, поедешь, – ответила мама, невозмутимо глядя на него. – И я не удивлюсь, если и твое предназначение окажется в Вайоминге.

– Мне плевать, – сказал он.

А затем повернулся и посмотрел на меня так, что я до сих пор вздрагиваю от одного воспоминания о том взгляде.

Маме, судя по всему, понравилось в Вайоминге. Она несколько раз моталась туда, чтобы подыскать дом, найти нам с Джеффри новую школу и уладить переход из калифорнийского офиса «Эппл» на удаленную работу, которой она будет заниматься после переезда. Она часами рассказывала о прекрасных пейзажах, которые теперь станут частью нашей повседневной жизни, о свежем воздухе, дикой природе, погоде и о том, как сильно нам понравится снег.

Вот почему Джеффри едет со мной. Его бесят мамины разговоры о том, какая прекрасная жизнь нас ждет. Когда мы остановились на первую заправку, он вылез из ее машины, схватил рюкзак, а затем завалился в мой «Приус». И все это он проделал молча. Думаю, он решил, что ненавидит ее больше, чем меня.

Я снова выдергиваю наушник из его уха.

– Ты же знаешь, что я не так себе все представляла, – говорю я. – Мне жаль, что так вышло.

– Мне плевать.

Мой телефон начинает звонить. Я копаюсь в кармане и бросаю его на колени Джеффри. Вздрогнув от испуга, он поднимает трубку.

– Может, ответишь? – ласково спрашиваю я. – Я за рулем.

Он вздыхает, принимает звонок и подносит телефон к уху.

– Алло, – говорит он. – Хорошо.

Он прерывает разговор.

– Мама сказала, что мы скоро подъедем к перевалу Титон. Она хочет, чтобы мы остановились на смотровой площадке.

И как по заказу, дорога делает очередную петлю и перед нами открывается долина у подножия гряды низких склонов и зубчатых бело-голубых гор, в которой нам предстоит жить. Вид настолько поразительный, словно сошел с какого-то календаря или открытки. Мама сворачивает на смотровую площадку, и я аккуратно паркуюсь рядом. Она чуть ли не выскакивает из машины.

– Думаю, мама ждет, что мы тоже выберемся на улицу, – говорю я.

Джеффри не отвечает и лишь сверлит взглядом приборную доску.

Я открываю дверь и выхожу навстречу горному воздуху. Но ощущения такие, будто я шагаю в морозилку. Я натягиваю на голову капюшон толстовки Стэнфордского университета, которая сейчас кажется слишком тонкой, и засовываю руки в карманы. А каждый мой выдох улетает от меня облачком пара.

Мама подходит к пассажирской двери «Приуса» и стучит в окно.

– Вылезай из машины, – говорит она Джеффри, и в ее голосе слышатся командные нотки.

Она машет в сторону хребта, где на небольшой деревянной табличке нарисован ковбой, который указывает на долину внизу, а рядом написано: «ПРИВЕТ, НЕЗНАКОМЕЦ. ЭТО ДЖЕКСОН-ХОУЛ. ПОСЛЕДНИЙ УГОЛОК ДИКОГО ЗАПАДА».

Внизу, по обе стороны от сверкающей реки, построены различные здания. Это Джексон, город, где нам предстоит жить.

– Там находится Национальный парк Титон и Йеллоустон, – говорит мама, показывая вдаль. – Съездим туда весной и все проверим.

Джеффри тоже подходит к нам. Он не надел куртку, и сейчас на нем только джинсы и футболка, но кажется, ему не холодно. Видимо, злости в нем столько, что даже мороз нипочем. А еще он старательно удерживает равнодушное выражение на лице, пока изучает окрестности. Солнце скрывается за облаком, и долина погружается в тень. Кажется, воздух тут же становится градусов на десять холоднее. Меня вдруг охватывает беспокойство, словно уже сейчас, стоило мне прибыть в Вайоминг, деревья вспыхнут, и мне придется исполнить свое предназначение. От меня так много ожидают здесь.

– Не волнуйся. – Мама кладет руки мне на плечи и слегка сжимает их. – Твое место здесь, Клара.

– Знаю. – Я пытаюсь изобразить храбрую улыбку.

– Тебе понравится местный спорт, – подойдя к Джеффри, говорит мама. – Катание на горных и водных лыжах, скалолазание и прочие экстремальные занятия. И я разрешаю тебе попробовать все, что только захочется.

– Я подумаю, – бормочет он.

– Замечательно! – восклицает она с довольным видом.

А затем быстро фотографирует нас и поворачивается к машинам.

– Поехали.

Я еду следом за ней вниз, в долину, и замечаю еще один знак на обочине: «ВНИМАНИЕ. ВПЕРЕДИ КРУТЫЕ ПОВОРОТЫ».

Не доезжая до Джексона, мы сворачиваем на Спринг-Галч-Роуд и едем до больших железных ворот с кодовым замком, за которыми виднеется еще одна длинная извилистая дорога. И тут у меня появляется подозрение, что наше скромное жилище будет совсем не скромным. Это же подтверждают большие бревенчатые дома, выглядывающие из-за деревьев. Я сворачиваю следом за мамой на недавно вычищенную дорогу и медленно еду между сосен, берез и осин, пока не оказываюсь на поляне, на которой на небольшом возвышении стоит наш новый дом.

– Ого, – уставившись в лобовое стекло, выдыхаю я. – Джеффри, смотри.

Дом построен из цельных

ревен и речного камня, крышу, как на пряничном домике, укрывает одеяло чистого белого снега, а вдоль края свисают идеальные серебристые сосульки. Он намного больше, чем тот, в котором мы жили в Калифорнии, но почему-то кажется уютнее. Возможно, из-за длинной веранды и огромных окон, сквозь которые открывается потрясающий вид на заснеженный горный хребет.

– Добро пожаловать домой, – объявляет мама.

Она прислонилась к машине и смотрит на нас, пока мы с ошеломленным видом вылезаем на вычищенную круглую площадку. Она так довольна, что нашла для нас этот дом, что чуть ли не пускается в пляс.

– Наши ближайшие соседи живут в полутора километрах отсюда. Так что этот маленький кусочек леса полностью в нашем распоряжении.

Легкий ветерок шевелит ветви деревьев, срывая с них снежинки, отчего кажется, будто мы оказались в снежном шаре на каминной полке. Здесь немного теплее. А еще абсолютно тихо. И меня охватывает невероятное спокойствие.

Кажется, здесь мой дом. От этой мысли я чувствую себя в безопасности. И это приносит некоторое облегчение, потому что после нескольких недель, наполненных тревожными и скорбными видениями, неуверенностью из-за переезда и необходимости оставить все позади, а также безумными сборами, я наконец могу представить, какой будет жизнь в Вайоминге. А не только как я иду навстречу огню.

Я смотрю на маму. Она буквально светится, с каждой секундой становясь все ярче и ярче, и от нее расходятся низкий гул и волны ангельской радости. Кажется, еще чуть-чуть, и мы увидим ее крылья.

Джеффри кашляет. Он еще не привык к подобному зрелищу, и это пугает его.

– Мам, – зовет он. – Ты призвала венец.

Ее сияние тускнеет.

– Ну и что? – говорю я. – Вокруг все равно никого нет. Здесь мы можем быть самими собой.

– Да, – тихо соглашается мама. – На самом деле задний двор прекрасно подходит для тренировок полетов.

Я с ужасом смотрю на нее. Она пыталась научить меня летать целых два раза, и оба раза закончились полной катастрофой. На самом деле я уже отказалась от мысли о полете и смирилась, что останусь единственной обладательницей ангельской крови, которая привязана к земле. Нелетающей птицей. Что-то типа страуса или, если принять в расчет здешний климат, пингвина.

– Возможно, здесь тебе придется летать, – немного натянуто говорит мама. – Да и тебе, возможно, захочется попробовать, – повернувшись к Джеффри, добавляет она. – Держу пари, у тебя получится.

Мое лицо тут же начинает гореть. Конечно, у Джеффри все получится сразу, хотя я даже не могу оторваться от земли.

– Пойду посмотрю на свою комнату, – говорю я и убегаю в дом.

Днем мы впервые отправляемся на прогулку по Бродвей-авеню в Джексоне. Даже в январе здесь много туристов. Каждые несколько минут мимо нас проезжают дилижансы, а также запряженные лошадьми экипажи, и это не говоря о бесконечной веренице машин. Я не свожу с них взгляда, стараясь разглядеть серебристый пикап с надписью «Аваланш» и номером «99CX».

– Почему тут так много машин? – восклицаю я, глядя на проезжающие автомобили.

– Что бы ты сделала, если бы встретила того парня прямо сейчас? – спрашивает мама.

На ней новая ковбойская соломенная шляпа, перед которой она не смогла устоять в первом же сувенирном магазине на нашем пути. Ковбойская шляпа. Мне кажется, мама чуть переборщила с игрой в Дикий Запад.

– Клара, скорее всего, грохнется в обморок, – говори Джеффри.

Он с невероятной скоростью хлопает ресницами и делает вид, что обмахивается веером, а затем в шутку валится на маму, после чего они начинают громко смеяться.

Джеффри уже купил себе футболку со сноубордистом и подумывает о настоящем, всамделишном сноуборде, который приглядел в витрине одного из магазинов. С тех пор как мы приехали и он увидел, что не все потеряно, у него вновь улучшилось настроение. Он снова ведет себя, как старый Джеффри, – улыбается, дразнит меня и иногда удостаивает нас целыми фразами.

– Вы такие смешные, – закатывая глаза, говорю я.

А затем направляюсь в сторону небольшого парка, который заметила на другой стороне улицы. Его вход украшает огромная арка из оленьих рогов.

– Давайте посмотрим, что там? – предлагаю я маме и Джеффри.

Заметив, что замигал зеленый, мы поспешно переходим дорогу по пешеходному переходу. А затем с минуту рассматриваем арку из рогов, которые напоминают кости. Небо над нашими головами темнеет от набежавших облаков, и поднимается холодный ветер.

– Я чувствую запах жаренного на огне мяса, – говорит Джеффри.

– Ты настоящий обжора.

– А что я могу поделать, если у меня метаболизм быстрее, чем у обычных людей? Может, поедим там?

Он показывает на ковбойский бар «Миллион долларов», у которого собралась очередь.

– Отличная идея, может, мне еще тебе пива купить? – спрашивает мама.

– Давай!

– Нет.

Пока они препираются по этому поводу, меня внезапно охватывает желание запечатлеть этот момент, чтобы я могла оглянуться назад и вспомнить, с чего все начиналось. Первый шаг на пути к предназначению Клары. Грудь

раздувается от эмоций при этой мысли. Новое начало для всех нас.

– Простите, мэм, можете нас сфотографировать? – спрашиваю я у проходящей мимо дамы.

Она кивает и берет у мамы фотоаппарат. Мы с Джеффри встаем по обе стороны от мамы под аркой. И улыбаемся. Женщина пытается сделать снимок, но ничего не происходит. Мама подходит к ней и показывает, как работает камера.

И в этот момент вновь выглядывает солнце. Я внезапно осознаю, что происходящее вокруг меня замедляется и распадается на отдельные кусочки: голоса прогуливающихся рядом людей и блеск их зубов во время разговора, рев двигателей и визг тормозов, когда автомобили останавливаются у светофора. Сердце грохочет в груди, словно барабан. Звуки дыхания, которое наполняет и опустошает легкие. Нос свербит от запахов конского навоза, каменной соли, моего лавандового шампуня, маминых ванильных духов, мужского дезодоранта Джеффри и даже от легкого запаха гнили, которая все еще окутывает рога над нами. Из-за стеклянных дверей одной из картинных галерей доносится классическая музыка. Вдалеке лает собака. Где-то плачет ребенок. Мне кажется, на меня обрушилось слишком много, и я сейчас взорвусь, пытаясь принять это. И при этом все невероятно яркое. Позади нас, на дереве в парке, нахохлившись от холода, сидит маленькая птичка. Как я ее увидела, если она у нас за спиной? Но я чувствую на себе взгляд ее выразительных черных глаз. Вижу, как она склоняет голову то в одну, то в другую сторону, наблюдая за мной. А потом срывается с ветки и взмывает в небо, где исчезает, словно дымка на солнце.

– Клара, – настойчиво шепчет Джеффри мне на ухо. – Очнись!

Я резко возвращаюсь на землю. Джексон-Хоул. Джеффри. Мама. Дама с фотоаппаратом. И все они смотрят на меня.

– Что происходит?

Я ошеломлена и еще не пришла в себя, будто какая-то часть меня все еще парит в небе с птицей.

– У тебя волосы сияют, – бормочет Джеффри и отводит взгляд, будто это его смущает.

Я опускаю взгляд. Дыхание перехватывает. Сияют не то слово. Волосы превратились в радужное золотисто-серебристое буйство цвета и света. Они пылают. Отражают солнечный свет, словно зеркало. Я провожу рукой по теплым, светящимся прядям, и мое сердце, которое так медленно билось несколько мгновений назад, начинает колотиться как сумасшедшее. Что со мной происходит?

– Мама? – тихо зову я и смотрю в ее большие голубые глаза.

Она поворачивается к даме.

– Какой прекрасный день, правда? – совершенно спокойно произносит мама. – Знаете, как говорят: если тебе не нравится погода в Вайоминге, просто подожди десять минут.

Дама рассеянно кивает, не сводя взгляда с моих сверхъестественно сияющих волос, словно пытается разгадать фокус иллюзиониста. Мама подходит ко мне и быстро собирает мои волосы в кулак, а затем засовывает их за воротник толстовки и натягивает капюшон мне на голову.

– Постарайся успокоиться, – шепчет она, вставая между мной и Джеффри. – Все в порядке. Мы готовы.

Дама несколько раз моргает и качает головой, словно пытаясь прийти в себя. И теперь, когда мои волосы скрыты под капюшоном, все возвращается в норму, словно ничего необычного и не происходило. Словно нам это показалось.

– Скажите: «сыр», – подняв камеру, говорит дама.

И я изо всех сил стараюсь натянуть на лицо улыбку.

Мы отправляемся на ужин в кафе «Пироги и пицца в высоких горах», потому что это ближайшее к нам заведение. Джеффри как ни в чем не бывало сметает кусок за куском, а мы с мамой еле жуем свою пиццу. За столом повисла тишина. Я чувствую себя так, словно меня застукали за чем-то ужасным. Чем-то постыдным. Каждые несколько секунд я поправляю капюшон на голове, не успокаиваясь даже в машине по дороге домой.

Как только мы доезжаем, мама сразу уходит в свой кабинет и закрывает двери. А мы с Джеффри за неимением других вариантов заваливаемся смотреть телевизор. Но он смотрит не на экран, а на меня, и при этом так, словно я вот-вот вспыхну.

– Может, перестанешь на меня таращиться? – наконец не выдерживаю я. – Мне от этого не по себе.

– То, что случилось в парке, выглядело так странно. Что ты сделала?

– Я ничего не делала. Это произошло само по себе.

В дверях появляется мама в пальто.

– Мне нужно уехать, – говорит она. – Пожалуйста, не выходите из дома, пока я не вернусь.

И прежде чем мы успеваем что-то спросить, она исчезает.

– Отлично, – бормочет Джеффри.

Я бросаю ему пульт и поднимаюсь в свою комнату. Мне еще нужно распаковать много вещей, но в голове все время возникает тот момент под аркой, когда мне показалось, что весь мир пытается уместиться у меня в голове. А мои волосы! Это что-то сверхъестественное. Когда та дама их увидела, на ее лице появилась сначала озадаченность, затем смущение, а после и вовсе испуг. Словно я была каким-то инопланетным существом, которому самое место в лаборатории, чтобы ученые могли изучить меня под микроскопом. Каким-то уродцем.

Видимо, я засыпаю. А когда открываю глаза, вижу маму, застывшую в дверях спальни. Она бросает на мою кровать коробку

с краской для волос.

– Закатное солнце, – читаю я. – Ты шутишь? Красный?

– Золотисто-каштановый. Как у меня.

– Но почему? – спрашиваю я.

– Давай нанесем краску, – говорит она. – А потом поговорим.

– С таким цветом меня не пустят в школу! – хнычу я, пока мама втирает краску мне в волосы.

Я сижу в ванной на унитазе с опущенной крышкой со старым полотенцем на плечах.

– А мне нравятся твои волосы. И я бы не делала этого, если бы не считала важным. – Мама отступает на шаг и осматривает мою голову в поисках мест, которые могла пропустить. – Отлично. Все готово. Теперь нужно подождать, пока краска впитается.

– Хорошо. Может, наконец объяснишь мне все?

Целых пять секунд она нервно переступает с ноги на ногу, но потом опускается на край ванны и кладет руки на колени.

– То, что произошло сегодня, – вполне нормальное явление, – говорит она.

Этот разговор напоминает мне тот, когда она рассказывала мне про месячные или про секс. Беспристрастно, рассудительно и так доходчиво, будто она репетировала эту речь несколько лет.

– Что? Ты действительно считаешь это «нормальным»?

– Хорошо, это не нормально, – тут же поправляется она. – Вернее, нормально, но только для нас. По мере того как твои способности станут расти, твоя ангельская сущность начнет проявляться все сильнее.

– Моя ангельская сущность. Отлично. Будто у меня без этого мало проблем.

– Все не так плохо, – говорит мама. – И скоро ты научишься это контролировать.

– Я научусь контролировать свои волосы?

Она смеется.

– Да, со временем ты научишься скрывать их цвет, приглушать его так, чтобы сделать незаметным для человеческого глаза. Но пока проще их окрашивать.

Теперь я понимаю, почему она всегда носит шляпы. На пляже. В парке. Практически каждый раз, когда мы выходим из дома, она надевает головной убор. У нее десятки шляп, бандан и шарфов. Я всегда считала, что она делает это потому, что придерживается старых традиций.

– У тебя тоже так бывало? – спрашиваю я.

Она поворачивается к двери, и на ее лице появляется слабая улыбка.

– Заходи, Джеффри.

Джефри крадется от двери моей комнаты, где он подслушивал нас. Но чувство вины на его лице быстро сменяется безудержным любопытством.

– У меня тоже так будет? – спрашивает он. – Светящиеся волосы?

– Да, – отвечает она. – Это случается у большинства из нас. Со мной такое произошло впервые где-то в июле тысяча девятьсот восьмого года. Я читала книгу на скамейке в парке. А потом… – Она поднимает кулак к макушке и раскрывает его, имитируя взрыв. – Все как будто замедлилось, и ты будто видишь и слышишь то, что не должен. Да?

Она поворачивается ко мне. Ее глаза насыщенного цвета индиго, как сумеречное небо, и в них виднеются крошечные точки света, словно что-то освещает ее изнутри. Я вижу в них себя. И свое беспокойство.

– У тебя было так же? – спрашивает мама. – Время замедлилось?

Я киваю.

Она задумчиво хмыкает и кладет теплую ладонь на мою руку.

– Бедняжка. Неудивительно, что ты выглядишь такой потрясенной.

– А что сделала ты, когда это случилось впервые? – спрашивает Джеффри.

– Я надела шляпу. В те дни приличные молодые леди носили на улице шляпки. К счастью, к тому времени, когда они вышли из моды, уже изобрели краску для волос. Я двадцать лет была брюнеткой. – Она морщит нос. – И мне это не очень нравилось.

– Но почему так происходит? – спрашиваю я. – Из-за чего?

Мама молчит пару секунд, словно подыскивает слова.

– Так прорывается венец, – наконец выдавливает она из себя с таким видом, словно поделилась с нами информацией, которую не следовало разглашать. – Ну, на сегодня достаточно. Если такое случится снова и на людях, то лучше всего вести себя так, словно ничего не произошло. В большинстве своем люди начнут убеждать себя, что им показалось и это всего лишь игра света или иллюзия. Но на всякий случай, Джеффри, постарайся носить почаще головные уборы.

– Ладно, – ухмыляется он.

Джеффри практически спит в бейсболке «Джайентс»[9 - Сан-Франциско Джайентс (англ. San Francisco Giants) – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола.].

– И постарайся не привлекать к себе много внимания, – добавляет она и многозначительно смотрит на него, явно подразумевая его желание быть лучшим во всем: квотербеком, питчером и просто звездным мальчиком. – Не выпендривайся.

Он стискивает зубы.

– Да не вопрос, – сквозь стиснутые зубы выдавливает он. – В январе все равно нечем заняться, верно? Отборочные тренировки в футбол были в ноябре. А в бейсбол только весной.

– Может, это и к лучшему. У тебя будет время привыкнуть к новому месту, прежде чем ты выберешь, каким видом спорта займешься.

– Ты права. Это к лучшему.

Лицо Джеффри вновь превращается в угрюмую маску. А затем он разворачивается и уходит в свою комнату, захлопнув за собой дверь.

– Хорошо, что все решилось, – повернувшись ко мне, с улыбкой говорит мама. – Давай смывать краску.

Мои волосы стали оранжевыми. Цвета морковки. Как тол

ко я вижу это, то всерьез задумываюсь о том, чтобы побриться налысо.

– Мы это исправим, – стараясь не смеяться, говорит мама. – Первым же делом займемся этим завтра. Клянусь.

– Спокойной ночи.

Я захлопываю дверь перед ее носом, а затем бросаюсь на кровать. И долго оплакиваю свой шанс произвести впечатление на таинственного парня с великолепными волнистыми каштановыми волосами.

Успокоившись, я переворачиваюсь на спину и слушаю, как ветер стучит в окно. Лес снаружи кажется необъятным и наполненным темнотой. Я чувствую, как горы возвышаются над домом. Со мной происходят вещи, которые невозможно контролировать – я меняюсь и уже не буду такой, как прежде.

Видение приходит ко мне, как закадычный друг, сметая на пути спальню и перенося меня в наполненный дымом лес. Воздух такой горячий, сухой и тяжелый, что трудно дышать. Серебристый «Аваланш» припаркован на обочине. Не раздумывая, я поворачиваюсь к холмам и следую туда, где, как мне известно, найду парня. Я медленно пробираюсь вперед, когда на меня накатывает скорбь, и она настолько сильна, будто с каждым шагом в сердце врезаются ножи. Глаза наполняются непрошеными слезами. Стерев их, я иду дальше, чтобы добраться до парня, а когда вижу его, останавливаюсь на минутку и наблюдаю за ним. От того, как он стоит там в полном неведении, меня вновь накрывает волной боли и скорби.

«Я здесь», – думаю я.

3

Я пережила чуму

Первое, что бросается мне в глаза, когда я въезжаю на парковку Старшей школы Джексон-Хоул – большой серебристый пикап в дальнем углу. Прищурившись, я пытаюсь рассмотреть номерной знак.

– Эй! – вскрикивает Джеффри, когда я чуть не врезаюсь в другой проржавевший синий пикап передо мной. – Научись водить!

– Прости.

Я пытаюсь мимикой и руками извиниться перед парнем, сидящим за рулем синего пикапа, но он кричит что-то из окна, и мне совершенно не хочется знать, что именно, а затем с визгом уносится подальше. Я осторожно паркую «Приус» на свободное место и с минуту пытаюсь взять себя в руки.

Здание Старшей школы Джексон-Хоул больше похоже не на учебное заведение, а на какой-то отель. Оно большое и кирпичное, а вдоль фасада вместо колонн установлены большие бревна, что придает ему деревенский стиль. Как и все остальное в этом городе, оно словно сошло с открытки. Горящий в окнах свет, посаженные на равном расстоянии деревья, которые прекрасно смотрятся даже без листьев, и конечно же, возвышающиеся позади горы. Даже облака в небе добавляют красоты в эту картину.

– Увидимся позже, – говори Джеффри и выскакивает из машины.

Он хватает свой рюкзак и направляется к школе с таким важным видом, словно все здесь принадлежит ему. Несколько девчонок на парковке провожают его взглядом. Он одаривает их легкой улыбкой, которая тут же порождает шепотки и хихиканье, всегда следовавшие за ним по пятам в нашей старой школе.

– Это так он не привлекает к себе внимания? – бормочу я.

Обновив блеск на губах, я рассматриваю свое отражение в зеркале заднего вида и морщусь от позорного цвета волос. Несмотря на все наши с мамой усилия, они все такие же оранжевые. За последнюю неделю мы красили их пять раз и даже покупали черный цвет, но стоило смыть краску, как волосы вновь становились отвратительного, режущего глаза оранжевого цвета. И теперь это казалось жестокой шуткой.

– Ты не сможешь всегда полагаться на свою внешность, Клара, – сказала мама после неудачной попытки номер пять.

Кто бы говорил. Она-то всегда выглядит великолепно.

– Я никогда не полагалась на свою внешность, мама.

– Ну конечно, – чересчур весело ответила она. – Ты не тщеславна, но все же знала, что когда ученики в Старшей школе Маунтин-Вью смотрели на тебя, то видели хорошенькую рыжеватую блондинку.

– Ага, зато теперь я не блондинка и не хорошенькая, – расстроенно сказала я.

Да, я ужасно жалела себя. А как иначе, если волосы стали такого ужасного оранжевого цвета?

Мама аккуратно обхватила рукой мой подбородок и приподняла мою голову, чтобы я посмотрела на нее.

– Даже если у тебя волосы вдруг станут неоново-зелеными, ты все равно будешь такой же красивой, – сказала она.

– Ты моя мама. Тебе по закону положено говорить это.

– Давай по-другому. Ты приехала сюда не для того, чтобы выиграть конкурс красоты. А для того, чтобы исполнить свое предназначение. Возможно, из-за цвета волос тебе будет сложнее освоиться здесь, чем в Калифорнии. А может, на это есть причина.

– Ты права. Уверена, на это есть веская причина.

– По крайней мере, краска скроет сияние. Так что ты можешь не бояться, что кто-то его увидит.

– Ура-ура.

– Так что постарайся извлечь из этого пользу, Клара, – сказала она.

И вот я здесь, и собираюсь использовать свои возможности по максимуму. Будто у меня есть выбор. Я выхожу из машины и направляюсь в дальний угол парковки, чтобы посмотреть на серебряный пикап. На заднем крыле виднеется надпись: «Аваланш». А на знаке заветный номер: «99CX».

Он здесь. Я заставляю себя сделать вдох. Он действительно здесь.

И т

перь мне и моим непослушным безумным ярко-оранжевым волосам действительно остается лишь отправиться на уроки. Я смотрю, как школьники маленькими группами исчезают в здании. Они смеются, разговаривают, дурачатся. И никто из них мне не знаком. Кроме одного парня. Хотя он не знает меня. Ладошки становятся потными и липкими. Стая бабочек порхает у меня в животе. Я никогда в жизни так не нервничала.

«Ты справишься, Клара, – думаю я. – По сравнению с ангельским предназначением учеба в школе – легкотня».

Поэтому я расправляю плечи и, стараясь выглядеть такой же уверенной в себе, как Джеффри, направляюсь ко входу.

Моя первая ошибка в том, что я решаю, будто за таким красивым фасадом скрывается обычная старшая школа. Как же я не права! Внутри школа выглядит такой же крутой, как и снаружи. Почти во всех классах высокие потолки и окна во всю стену, через которые видно горы. А столовая больше похожа на лыжный домик или на художественный музей. Картины, разрисованные стены и коллажи можно найти практически в каждом уголке и закоулке. Здесь даже пахнет лучше, чем в обычных школах: сосна, мел и ароматная смесь дорогих духов. Моя старая школа в Калифорнии, построенная из шлакоблоков, по сравнению с этим местом кажется тюрьмой.

А еще я попадаю в край красивых людей. Хотя мне казалось, что я приехала из края красивых людей. Знаете, почему, когда по телевизору показывают школьную фотографию какой-либо знаменитости, она выглядит совершенно обычно и не выделяется среди других учеников? Думаете, почему так? Почему теперь Дженнифер Гарнер выглядит так классно? Да потому что у нее появились деньги. Различные кремы, причудливые стрижки, дизайнерская одежда и персональные тренеры. А вот у детей в Старшей школе Джексон-Хоул уже есть этот лоск знаменитостей. Ну, за исключением нескольких ребят, которые выглядят как настоящие ковбои в шляпах «Стетсон», клетчатых рубашках с жемчужными пуговицами, чересчур узких джинсах «Вранглерс» и потертых сапогах.

К тому же здесь прекрасная учебная программа. При желании можно записаться в художественный класс, если вы хотите научиться живописи и по окончании поучаствовать в настоящей выставке со своими работами. Еще есть курсы под названием «Мощный спорт», где вас научат ремонтировать мотоцикл, вездеход или снегоход. Здесь можно узнать, как начать свой бизнес, создать проект дома своей мечты, научиться готовить блюда французской кухни или изучить основы инженерного дела. А если вам захочется получить лицензию пилота, в школе можно пройти пару курсов по аэродинамике. Если вы в Джексон-Хоул, мир у вас в кармане.

И к этому определенно нужно привыкнуть.

Я надеюсь, что у других студентов мое появление вызовет воодушевление или хотя бы любопытство. Ведь я – «свежее мясо», к тому же из Калифорнии, и, возможно, у меня есть знания о жизни в большом городе, которыми я могу поделиться с местными жителями. И я опять ошибаюсь. В основном они не обращают на меня внимания. После трех уроков (тригонометрии, французского языка и химии) никто даже не пытается заговорить со мной. И от этого мне хочется сесть в машину и уехать обратно в Калифорнию, где я всех прекрасно знаю, а все знают меня. Где в эту самую минуту я могла бы обсуждать с друзьями каникулы и сравнивать расписания. Где осталась бы красивой и популярной. Где шла бы привычная жизнь.

Но затем я вижу его.

Он стоит спиной ко мне возле моего шкафчика. И мое тело простреливает электричество, когда я узнаю эти плечи, волосы, форму головы. В мгновение ока меня вновь накрывает видение, и я вижу его в черной флисовой кофте среди деревьев и одновременно в школе в конце коридора, словно видение – тонкая вуаль, прикрывающая реальность.

Я делаю шаг вперед и открываю рот, чтобы окликнуть его. Но тут же вспоминаю, что не знаю его имени. Только он, как и всегда, будто слышит меня, потому что начинает поворачиваться. Сердце пропускает удар, потому что я не просыпаюсь, как обычно, а вижу его лицо и изогнутый в полуулыбке рот, когда стоящий рядом парень выдает какую-то шутку.

А затем он поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Коридор растворяется. И мы вдвоем оказываемся в лесу. За его спиной с невероятной скоростью в нашу сторону мчится огонь.

Я понимаю, что должна спасти его. Но вместо этого падаю в обморок.

Когда я прихожу в себя, то лежу на полу, а рядом, положив руку мне на лоб, сидит девушка с длинными золотисто-каштановыми волосами и что-то говорит таким тихим голосом, словно пытается успокоить взбесившееся животное.

– Что случилось?

Я оглядываюсь по сторонам в поисках парня, но его нигде нет. Что-то твердое упирается мне в спину, и я понимаю, что лежу на учебнике химии.

– Ты упала в обморок, – говорит девушка, будто я и сама этого не знаю. – У тебя что, эпилепсия? Было похоже на какой-то припадок.

Вокруг нас собралась толпа, и я чувствую, как жар приливает к щекам.

– Все в порядке, – говорю я и сажусь.

– Не торопись.

Девушка вскакивает и протягивает руку, чтобы помочь мне. Я обхватываю ее ладонь

с ее помощью поднимаюсь на ноги.

– Я немного неуклюжая, – говорю я, словно это все объясняет.

– С ней все в порядке. Идите в класс, – говорит девушка собравшимся школьникам, которые продолжают таращиться на нас.

– Ты ела сегодня утром? – спрашивает она у меня.

– Что?

– Может, все дело в уровне сахара в крови. – Она обнимает меня за плечи и ведет по коридору. – Как тебя зовут?

– Клара.

– А я Венди, – представляется она.

– Куда мы идем?

– В медкабинет.

– Нет, – возражаю я и вырываюсь из ее рук. – Я правда в порядке.

Я выпрямляюсь и пытаюсь улыбнуться.

Звенит звонок, и коридор внезапно пустеет. Но тут из-за угла медленно появляется полноватая женщина с волосами пшеничного цвета и в синем медицинском халате. А за ней парень. Тот самый парень.

– Ну вот опять, – говорит Венди, когда я, пошатнувшись, приваливаюсь к ней.

– Кристиан! – вскрикивает медсестра, и они бросаются ко мне.

Кристиан. Так вот как его зовут.

Его рука оказывается у меня под коленями, и он поднимает меня на руки. Я инстинктивно обхватываю его плечи, отчего пальцы замирают всего в паре сантиметров от его волос. Меня тут же окутывает его запах – смесь мыла «Айвори» и каких-то чудесных пряных духов. Я так близко, что вижу золотые искорки в его зеленых глазах.

– Привет, – улыбнувшись, говорит он.

И у меня в голове вспыхивает лишь одна мысль: «Боже, помоги мне».

– Привет, – покраснев до корней своих рыжих распущенных волос, бормочу я и отвожу взгляд.

– Держись крепче, – просит он и уносит меня дальше по коридору.

Посмотрев ему за плечо, я вижу, как Венди провожает нас взглядом, а затем разворачивается и уходит в другую сторону.

Когда мы заходим в медкабинет, Кристиан аккуратно опускает меня на кушетку. Я изо всех сил стараюсь не пялиться на него.

– Спасибо, – заикаясь, выдавливаю я.

– Мне несложно. – На его лице вновь появляется улыбка, и я молча радуюсь, что сижу. – Ты довольно легкая.

Мой взбудораженный разум пытается придумать ответ, но ничего не выходит.

– Спасибо, – запинаясь, повторяю я.

– Спасибо, мистер Прескотт, – говорит медсестра. – А теперь отправляйтесь в класс.

Кристиан Прескотт. Его зовут Кристиан Прескотт.

– Увидимся, – прощается он и уходит.

Я машу ему вслед рукой, пока он не заворачивает за угол, чувствуя себя при этом идиоткой.

– Итак, – поворачиваясь ко мне, говорит медсестра.

– Я в порядке. Правда, – уверяю я.

Но, похоже, ее не убеждают мои слова.

– Хотите, я попрыгаю, чтобы доказать это? – предлагаю я с глупой улыбкой, которую мне не удается стереть с лица.

В результате я опаздываю на урок углубленного изучения английского языка. Когда учитель, пожилой мужчина с короткой белой бородой, жестом приглашает меня войти, я замечаю, что школьники сидят кружком.

– Возьмите, пожалуйста, стул. Мисс Гарднер, полагаю?

– Да.

Я чувствую устремленные на меня взгляды, когда хватаю стул из дальней части класса и возвращаюсь к кругу. Среди одноклассников я вижу Венди, девушку, которая помогла мне в коридоре. Она немного пододвигается, чтобы я могла сесть рядом с ней.

– Меня зовут мистер Фиббс, – представляется учитель. – И мы сейчас как раз выполняем задание, которое очень вам поможет, поэтому я рад, что вы смогли присоединиться к нам. Каждый должен рассказать о себе три уникальных факта. Если для кого-то из сидящих ваш факт тоже подходит, то он поднимает руку, а вам необходимо рассказать что-то другое. Сейчас мы слушаем Шона, который утверждает, что у него самый… изогнутый сноуборд в округе Титон. – Мистер Фиббс поднимает кустистые брови. – А Джексон с этим не согласен.

– Я катаюсь на прекрасной «Пинк леди», – хвастается, судя по всему, Шон.

– Ну, думаю, это уникальный факт, – усмехнувшись, говорит мистер Фиббс. – Итак, Кей, твоя очередь. Представься, пожалуйста, для новенькой.

Все поворачиваются к миниатюрной брюнетке с большими карими глазами. А она улыбается так, словно привыкла быть в центре внимания.

– Я Кей Паттерсон, – говорит она. – Мои родители владеют самым старым магазином в Джексоне. Еще я множество раз встречалась с Харрисоном Фордом, – продолжает она. – Потому что он очень любит наши ириски. Он как-то сказал, что я похожа на Кэрри Фишер из «Звездных войн».

Ого, сколько тщеславия! Хотя, если надеть на нее белое платье и сделать крендели из косичек по бокам, она действительно сможет сойти за принцессу Лею. Кей очень привлекательна с миленьким личиком, персиково-кремовой кожей и каштановыми волосами, которые спадают на плечи идеальными локонами и вдобавок так блестят, что даже не верится, что они натуральные.

– И я встречаюсь с Кристианом Прескоттом, – добавляет Кей.

После этих слов она мне окончательно разонравилась.

– Очень хорошо, Кэй, – говорит мистер Фиббс.

Следующей отвечает Венди. Ее лицо раскраснелось от смущения из-за того, что приходится рассказывать о себе перед всем классом.

– Меня зовут Венди Эйвери, – пожимая плечами, говорит она. – Моя семья управляет ранчо на окраин

Уилсона. Не знаю, что еще во мне такого уникального. Я хочу стать ветеринаром, но это неудивительно, потому что я очень люблю лошадей. А еще я сама шью себе одежду с шести лет.

– Спасибо, Венди, – благодарит мистер Фиббс.

Она откидывается на спинку стула и вздыхает от облегчения. Сидящая по соседству Кей прикрывает зевок рукой. После этого скромного женственного жеста она мне нравится еще меньше.

В классе повисает тишина.

«О черт, – понимаю я. – Они ждут меня».

Все факты, которые я придумала, тут же вылетают у меня из головы. А их место занимают те, о которых мне рассказывать нельзя: «Я могу поговорить на любом языке в мире. У меня есть крылья, которые появляются от одной мысли. У меня пока плохо получается летать. Я натуральная блондинка. Я прекрасно умею определять направление, только это никак не помогает с полетами. О, и конечно же, я приехала сюда, чтобы спасти парня Кей».

– Итак, – прокашлявшись, начинаю я. – Меня зовут Клара Гарднер, и я приехала сюда из Калифорнии.

Одноклассники начинают хихикать, а парень, сидящий на другой стороне круга, поднимает руку.

– Это один из уникальных фактов мистера Ловетта, – объясняет учитель. – Он рассказал нам о нем, когда вас тут не было. Вы удивитесь, но здесь учится много школьников, которые переехали из Золотого штата.

– Хорошо, давайте попробую еще раз. – Видимо, тут все дело в конкретике. – Я переехала сюда из Калифорнии примерно неделю назад, потому что слышала много хорошего о здешних ирисках.

Все смеются, и даже Кей, которая при этом выглядит довольной. И внезапно я чувствую себя комиком, первая шутка которого оказалась удачной. Но уж лучше так, чем прослыть рыжеволосой мужланкой, которая потеряла сознание посреди коридора на третьей перемене. Так что нужно продолжить шутить.

– А еще меня почему-то любят птицы, – продолжаю я. – Они просто преследуют меня.

И это правда. Мне кажется, их привлекает запах моих перьев, хотя тут невозможно знать наверняка.

– Для тебя это не уникальный факт, Анджела? – спрашивает мистер Фиббс.

Вздрогнув, я поворачиваюсь направо, и вижу, как черноволосая девушка в фиолетовой тунике и черных легинсах быстро опускает руку.

– Нет, я просто потягивалась, – неспешно отвечает она, сверля меня своими серьезными янтарными глазами. – Но мне нравятся птицы. Это смешно.

Только в этот раз никто не смеется. Все одноклассники смотрят на меня. Я сглатываю.

– Что ж, еще один, да? – с нотками отчаяния говорю я. – Моя мама программист, а папа профессор физики в Нью-Йоркском университете, но если вы думаете, что я хорошо разбираюсь в математике, то… – Я строю грустную рожицу.

Это, конечно, неправда. Я прекрасно знаю математику. Ведь это, по сути, тоже язык. Именно поэтому мама так хорошо понимает, как компьютеры общаются друг с другом. И возможно, это и привлекло ее к папе, который даже без ангельской крови в венах похож на ходячий калькулятор. Нам с Джеффри всегда легко давалась математика. Но мои слова снова не вызывают смеха. Только жалкую ухмылку у Венди. Видимо, мне не суждено стать комиком.

– Спасибо, Клара, – говорит мистер Фиббс.

Последней ученицей, которой предстоит поделиться с нами тремя фактами, оказывается черноволосая девушка, которая пристально посмотрела на меня, когда я упомянула о странностях с птицами. Ее зовут Анджела Зербино.

– «Розовая подвязка» принадлежит моей матери. Я никогда не видела своего отца. Я пишу стихи, – заправив челку за ухо, быстро перечисляет она.

Снова повисает неловкое молчание. Она оглядывает всех присутствующих, словно бросает нам вызов. Но никто не смотрит ей в глаза.

– Хорошо, – прочистив горло, говорит учитель и просматривает свои записи. – Теперь мы узнали друг друга получше. Но как люди на самом деле узнают нас? Какие факты и особенности отличают нас от шести миллиардов людей на этой планете? Ответственен ли за это наш мозг? Неужели каждый человек похож на компьютер, на котором установлено различное программное обеспечение, отвечающее за память, привычки и генетические особенности? Неужели именно от этого зависят наши поступки? Интересно, что бы вы рассказали сегодня, если бы я попросил вас назвать самые определяющие поступки в вашей жизни?

Перед моими глазами тут же вспыхивает лесной пожар.

– В этой четверти мы будем много говорить о том, что значит быть уникальным, – продолжает мистер Фиббс.

Он встает и, прихрамывая, подходит к маленькому столу в дальней части класса. Взяв стопку книг, он начинает раздавать их нам.

– Это первая книга, которую мы прочитаем, – говорит он.

«Франкенштейн».

– Он живой! – вскрикивает парень со сноубордом «Пинк леди», держа книгу так, словно в нее вот-вот ударит молния.

Кей Паттерсон закатывает глаза.

– Судя по всему, вы уже слышали о докторе Франкенштейне.

Мистер Фиббс поворачивается к доске и выводит на ней «Мэри Шелли», а чуть ниже «1817 год».

– Эту книгу написала девушка чуть старше вас, и в ее основе размышления о борьбе между наукой и природой.

Учитель рассказывает нам

о Жан-Жаке Руссо и о том, как его идеи повлияли на Мэри Шелли, когда она писала эту книгу. Я стараюсь не смотреть на Кей Паттерсон, но не могу не задаться вопросом, как ей удалось подцепить такого парня, как Кристиан. И это приводит меня к мысли, что я знаю о нем лишь то, как выглядит его затылок. И еще что он любит спасать девушек, которые теряют сознание посреди коридора. Поэтому тут же задумываюсь, а какой на самом деле Кристиан.

Осознав, что я невольно начала грызть ластик на карандаше, я откладываю его в сторону.

– Мэри Шелли захотелось понять, что делает нас людьми, – заканчивает он.

А затем смотрит на меня и встречается со мной взглядом, будто знает, что я не слушала его последние десять минут. Но вскоре отворачивается.

– Это нам и предстоит выяснить, – поднимая книгу, говорит он.

А через мгновение звенит звонок.

– Если хочешь, во время ланча можешь сесть со мной, – предлагает Венди, когда мы выходим из класса. – Ты принесла обед с собой? Или планировала уехать в город?

– Нет, я думала купить что-нибудь здесь.

– Ну, сегодня вроде бы дают жареного цыпленка.

Я морщусь.

– Но ты всегда можешь купить пиццу или сэндвич с арахисовым маслом. Это наше постоянное меню.

– Отлично.

Отстояв очередь и купив еду, я иду к столику Венди, за которым сидят несколько похожих друг на друга девушек и выжидающе смотрят на меня. Венди перечисляет их имена: Линдси, Эмма и Одри. Они выглядят достаточно дружелюбными. Их не назовешь красивыми, к тому же все они в футболках и джинсах, с косичками и хвостиками и без грамма косметики на лице. Но от этого они выглядят милыми. Обычными.

– Так это твоя компания? – усаживаясь, спрашиваю я.

Венди смеется.

– Мы зовем себя Невидимками.

– О… – Я не понимаю, шутит она или нет, поэтому не могу придумать ответ.

– Мы не чудачки и не вундеркинды, – говорит Линдси, Эмма или Одри. – Мы просто, ну, знаешь, будто невидимые.

– Невидимы для…

– Популярных ребят, – говорит Венди. – Они нас не замечают.

Отлично. Я великолепно впишусь в их коллектив.

В столовой я замечаю Джеффри в школьной куртке, который сидит в компании парней. Миниатюрная блондинка не сводит с него обожающего взгляда. Брат что-то говорит, и все за его столом начинают смеяться.

Невероятно. Прошла только половина уроков, а он уже стал Мистером Популярность. Кто-то двигает соседний стул. Я поворачиваюсь и вижу Кристиана, сидящего на стуле верхом. Наши взгляды встречаются на мгновение. Может, я не такая уж невидимая.

– Я слышал, ты приехала из Калифорнии, – говорит он.

– Да, – бормочу я и торопливо прожевываю кусок бутерброда с арахисовым маслом.

Вокруг повисает тишина. Девушки-невидимки смотрят на него широко раскрытыми глазами, так, словно он никогда раньше не появлялся на их территории. На самом деле почти все в столовой смотрят на нас с любопытством и каким-то хищническим блеском в глазах.

Я отпиваю глоток молока и расплываюсь в улыбке, надеясь, что на губах не осталось крошек.

– Мы переехали из Маунтин-Вью. Это чуть южнее Сан-Франциско.

– Я родился в Лос-Анджелесе и прожил там до пяти лет, правда, мало что помню с того времени.

– Как мило.

Мой разум лихорадочно ищет интересный ответ на его слова, какой-то способ выяснить, что у нас есть нечто общее. Но ничего не получается. И все, что удается придумать – это нервное хихиканье. Хихиканье, представляете?

– Меня зовут Кристиан, – учтиво говорит он. – У меня так и не получилось представиться раньше.

– Клара.

Я протягиваю ему руку, чтобы обменяться рукопожатием, что он, кажется, находит очаровательным. Кристиан обхватывает мою ладонь, и в этот момент видение и реальный мир вновь сливаются воедино. Он одаривает меня своей ошеломляющей кривоватой улыбкой. В реальности. Его теплая рука уверенно сжимает мою. И у меня тут же начинает кружиться голова.

– Приятно познакомиться, Клара, – говорит он.

– Взаимно.

Он снова мне улыбается.

«Сексуальный» недостаточно сильное слово для этого парня. Он безумно красив. И дело не только во внешности: в старательно растрепанных волнах темных волос, в четко очерченных бровях, придающих ему серьезный вид, даже когда он улыбается, в глазах, которые, как я заметила, иногда кажутся изумрудными, а иногда карими, в выразительных чертах лица, в изгибе полных губ. Я смотрю на его лицо всего десять минут, а уже одержима его губами.

– Спасибо за помощь, – говорю я.

– Всегда пожалуйста.

– Кристиан, ты готов идти? – Кей подходит к нам, кладет руку ему на затылок и собственническим жестом запускает пальцы в его волосы.

У нее невероятно безразличное выражение лица, словно ей все равно, с кем разговаривает ее парень. Кристиан поворачивается, чтобы посмотреть на нее, и его лицо оказывается практически на уровне ее груди. На шее Кей виднеется блестящий серебряный кулон в виде половинки сердца с инициалами «К.П.». Он улыбается.

И чары рассеиваются.

– Да, сейчас пойдем, – говорит он. – Кей, это…

– Клара Гарднер, – кивает она. – Мы вместе ходим

на английский. Переехала сюда из Калифорнии. Не любит птиц. Плохо разбирается в математике.

– Да, это если коротко, – говорю я.

– Что? Я что-то пропустил? – смущенно спрашивает Кристиан.

– Ничего. Просто глупое задание от мистера Фиббса. Нам нужно идти, если мы не хотим опоздать на следующий урок, – говорит она, а затем поворачивается ко мне и расплывается в улыбке, сверкая идеальными белыми зубами. Держу пари, раньше она носила брекеты. – Примерно в полутора километрах отсюда есть замечательное китайское кафе, где мы часто обедаем. Можешь сходить как-нибудь туда со своими друзьями.

Думаю, это означало: «Даже не надейся, что мы подружимся».

– Мне нравится китайская кухня, – говорю я.

Кристиан вскакивает со стула. Кей тут же берет его под руку и, с улыбкой смотря на него из-под ресниц, медленно тянет к выходу из столовой.

– Приятно было познакомиться, – отвечает он мне. – Снова.

А затем исчезает.

– Ого, – выдыхает Венди, которая все это время просидела рядом, не издав и звука. – Поразительная попытка пофлиртовать.

– Думаю, на меня снизошло вдохновение, – слегка ошеломленно говорю я.

– Ну, не думаю, что в школе найдется много девушек, которых бы не вдохновил Кристиан, – отвечает она, и остальные начинают хихикать.

– В восьмом классе я мечтала о том, чтобы он пригласил меня на танцы и меня объявили королевой вечера, – покраснев, вздыхает девушка, которую вроде бы зовут Эмма. – Но это давно прошло.

– Уверена, в этом году на танцах королем станет Кристиан. – Венди морщит нос. – А Кей – королевой. Я бы на твоем месте была осмотрительнее.

– Она настолько ужасна?

Венди смеется, а потом пожимает плечами:

– Мы с ней были лучшими подругами в начальной школе, ночевали друг у друга, устраивали чаепития для кукол и все такое. Но как только перешли в среднюю школу… – Венди печально качает головой. – Она избалована. Хотя достаточно любезна, если тебе удастся познакомиться с ней поближе. Даже может быть милой. Но у нее есть и плохая сторона.

Я почти уверена, что уже познакомилась с плохой стороной Кей Паттерсон. Это было заметно по тому, как она старалась, чтобы ее голос звучал легкомысленно и дружелюбно, но все же в нем слышались нотки презрения.

Я обвожу взглядом столовую и замечаю черноволосую девушку с английского, Анджелу Зербино. Она сидит в одиночестве и читает толстую книгу в черной обложке, а перед ней на столе стоит поднос с нетронутым ланчем. Она поднимает голову и смотрит на меня, а затем едва заметно кивает в знак приветствия. Задержав на мгновение взгляд, я отвожу глаза, после чего она возвращается к чтению.

– Почему она одна? – спрашиваю я у Венди, кивнув в сторону Анджелы.

– Анджела? Она не отщепенка или что-то в этом роде. Просто предпочитает одиночество. Она немного напористая. И при этом сосредоточенная. Она всегда была такой.

– А что за «Розовая подвязка»? Похоже на… ну, знаешь… место, где…

Венди смеется.

– На бордель?

– Да, – смутившись, отвечаю я.

– Это ресторан, в котором показывают различные представления, – продолжая смеяться, говорит Венди. – Ковбойские мелодрамы и несколько мюзиклов.

– Ааа, – понимающе выдыхаю я. – Просто, когда она сказала об этом на уроке и добавила, что никогда не видела отца, я слегка смутилась. Ну, знаете, это не то, что хочется знать о своих одноклассниках.

Теперь все за столом смеются. Я снова смотрю на Анджелу, но она слегка повернулась, и теперь мне не видно ее лица.

– Она кажется милой, – добавляю я.

Венди кивает.

– Так и есть. Мой брат давно влюблен в нее.

– У тебя есть брат?

Она фыркает, словно ей хотелось бы, чтобы это было не так.

– Да. Вообще-то мы близнецы. Но он настоящая заноза в заднице.

– Как мне знакомо это чувство.

Я смотрю на Джеффри и его новых друзей.

– Помяни черта, – говорит Венди и хватает за рукав парня, который идет мимо нашего стола.

– Эй! – вскрикивает он. – Чего тебе?

– Ничего. Я как раз рассказывала новенькой о своем потрясающем брате, а ты тут как тут. – Она одаривает его ослепительной улыбкой, по которой сразу понятно, что это ложь.

– Это Такер Эйвери, – представляет своего брата Венди.

Они невероятно похожи – те же серо-голубые глаза, тот же загар, те же золотисто-каштановые волосы – только у него короткая стрижка и он примерно на тридцать сантиметров выше сестры. Такер определенно из компании ковбоев, только это не так заметно, как у других, потому что на нем простая серая футболка, джинсы и ковбойские сапоги. Его тоже можно назвать «сексуальным», хотя он отличается от Кристиана – менее утонченный, более загорелый и мускулистый, а на подбородке легкая щетина. Он выглядит так, словно всю свою жизнь работал под палящим солнцем.

– Это Клара, – продолжает она.

– А, та девушка из «Приуса», которая чуть не протаранила мой пикап сегодня утром, – говорит он.

– Ох, я сожалею.

Он осматривает меня с ног до головы, и я чувствую, как краснею, наверное, в сотый раз за день.

– Ты приехала из Калифорнии?

Слово «Калифорния»

 его исполнении звучит как оскорбление.

– Такер, – предупреждающим тоном говорит Венди и дергает его за руку.

– Вообще-то я сомневаюсь, что твой пикап пострадал бы, если бы я в тебя врезалась, – парирую я. – Похоже, его задняя часть так проржавела, что сама вот-вот отвалится.

Глаза Венди округляются. Кажется, она искренне обеспокоена происходящим.

А Такер лишь усмехается.

– Скорее всего, именно этот ржавый пикап вытащит тебя из сугроба во время следующей бури.

– Такер! – восклицает Венди. – Разве тебе не нужно идти на собрание команды по родео?

Я пытаюсь придумать ответную колкость о том, что мой милый «Приус» ест намного меньше бензина, чем его пикап, и это сэкономит мне невероятно много денег, но ничего не приходит на ум.

– Ты же сама меня остановила, – говорит он сестре.

– Я не думала, что ты будешь вести себя как свинья.

– Ну простите. – Он ухмыляется мне. – Приятно познакомиться, морковка, – говорит он, глядя на мои волосы. – Ох, простите, Клара.

Мое лицо пылает.

– И мне, любитель ржавых ведер, – отвечаю я, но он уже отвернулся.

Отлично. Я не пробыла в школе и пяти часов, а уже нажила себе двух врагов.

– Я же говорила, что он заноза, – вздыхает Венди.

– Мне кажется, ты его перехвалила, – говорю я.

И мы обе начинаем смеяться.

Зайдя в кабинет на следующий урок, я тут же вижу Анджелу Зербино. Она сидит в первом ряду, склонившись над тетрадью. Я занимаю место на несколько рядов дальше и осматриваю класс. На стенах висят портреты английских монархов. На большом столе недалеко от доски стоит модель лондонского Тауэра из палочек для мороженого, а рядом копия Стоунхенджа из папье-маше. Один из углов занят манекеном в кольчуге, а второй – большой деревянной доской с тремя отверстиями: настоящие колодки[10 - Колодки – деревянная конструкция с прорезями для головы и рук, а иногда и для ног. В старину использовались для удержания пленных или заключенных либо как орудие пытки или наказания преступника.].

Похоже, здесь будет что-то интересное.

Одноклассники постепенно занимают свои места. А когда звенит звонок, из задней комнаты выходит учитель. Им оказывается тощий парень с длинными волосами, собранными в хвост, и в очках с толстыми стеклами. Но несмотря на это, он выглядит круто в рубашке, галстуке, черных джинсах и ковбойских сапогах.

– Здравствуйте, я мистер Эриксон. Рад приветствовать вас в третьей четверти на уроке «История Британии», – говорит он и поднимает со стола банку, в которой виднеются какие-то бумажки. – Для начала я предлагаю вам разделиться на граждан Британии. В этой банке лежат три листочка со словом «крепостной». Если вы вытащите один из них, то будете считаться рабом. Постарайтесь смириться с этой участью. Также там есть три листочка со словом «священнослужитель», вытащив которые вы становитесь служителями церкви.

Он смотрит на дверь за нашими спинами, в которую только что вошел кто-то опоздавший.

– Кристиан, как мило с твоей стороны присоединиться к нам.

Мне приходится призвать всю свою силу воли, чтобы не обернуться.

– Извините за опоздание, – говорит Кристиан. – Этого больше не повторится.

– Конечно, ведь иначе придется провести пять минут в колодках.

– Сто процентов, больше не повторится.

– Отлично, – говорит мистер Эриксон. – На чем мы остановились? Ах да. Еще здесь лежат пять листочков со словами «лорд или леди», и если вы вытаскиваете один из них – поздравляю, у вас есть земля и, возможно, один или два раба. Три листочка со словом «рыцарь» – думаю, эту роль объяснять не нужно. И один-единственный листок со словом «монарх». Тот, кому он достанется, станет править всеми.

Он протягивает банку Анджеле.

– Я стану королевой, – говорит она.

– Посмотрим, – отвечает мистер Эриксон.

Достав листок из банки, Анджела читает то, что там написано. И ее улыбка исчезает.

– Леди.

– Я бы не стал жаловаться, – говорит ей мистер Эриксон. – У вас относительно хорошая жизнь.

– Конечно, вот только меня в любой момент могут продать человеку, который предложит за меня самую большую сумму.

– Туше, – говорит мистер Эриксон. – Знакомьтесь, леди Анджела.

Он медленно обходит класс. Он уже знаком с учениками и называет их по именам.

– Хмм, рыжие волосы, – подойдя ко мне, говорит он. – Возможно, вы станете ведьмой.

Кто-то хихикает у меня за спиной. Я быстро оглядываюсь и вижу несносного брата Венди, сидящего позади меня. Такер одаривает меня дьявольской ухмылкой.

Я достаю листок. «Священнослужитель».

– Очень хорошо, сестра Клара. Теперь ваша очередь, мистер Эйвери.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что Такер достанет из банки.

– Рыцарь, – с явным самодовольством читает он.

– Сэр Такер.

Листок со словом «монарх» достается незнакомому парню по имени Брейди, который, судя по мускулатуре и тому, как он воспринимает свою роль – будто он заслужил это право, а не получил его случайно, – явно футболист.

Последним тянет листок Кристиан.

– Ах, – с фальшивой печалью в голосе вздыхает он. –

крепостной.

После этого мистер Эриксон вновь обходит класс с набором игральных костей, которые мы бросаем, чтобы выяснить, выживем или нет после чумы. Самые низкие шансы у крепостных и священников, потому что они ухаживали за больными, но мне повезло. Мистер Эриксон награждает меня ламинированным значком с надписью: «Я пережила чуму».

Мама явно будет мной гордиться.

Кристиан не выжил. Он получает значок с черепом и скрещенными костями, на котором написано: «Я погиб во время чумы». Мистер Эриксон записывает его смерть в свою тетрадь, где собирается отслеживать наши новые судьбы, а затем заверяет нас, что обычные правила жизни и смерти не применяются в этой игре.

Но я все же воспринимаю такую быструю смерть Кристиана как плохой знак.

Когда мы возвращаемся домой, мама встречает нас у двери.

– Рассказывай все скорее, – приказывает она, как только я переступаю порог. – И в мельчайших подробностях. Он учится в твоей школе? Ты его видела?

– О, она его видела, – говорит Джеффри, прежде чем я успеваю ответить. – Она увидела его и грохнулась в обморок посреди коридора. Все в школе только и говорили об этом.

Ее глаза расширяются, и она поворачивается ко мне. Я пожимаю плечами.

– Я же говорил, что так все и будет, – усмехается брат.

– Ты гений.

Мама пытается взъерошить ему волосы, но Джеффри уворачивается.

– И слишком быстрый для тебя, – добавляет он.

– Я приготовила чипсы и сальсу. Они на кухне.

– Что случилось? – спрашивает она, когда брат отправляется набивать рот.

– Джеффри же все рассказал. Я просто потеряла сознание на глазах у всех.

– О, милая. – Мама сочувственно надувает губы.

– Когда я очнулась, рядом сидела девушка. Думаю, мы с ней подружимся. И… – Я сглатываю. – Он вернулся с медсестрой, а потом отнес меня в медкабинет.

У нее отвисает челюсть. Я никогда не видела, чтобы она так удивлялась.

– Он отнес тебя?

– Да, как какую-то попавшую в беду девицу.

Мама смеется. А я вздыхаю.

– Ты рассказала, как его зовут? – доносится из кухни голос Джеффри.

– Отстань! – кричу я.

– Его зовут Кристиан, – отвечает он. – Можешь в это поверить? Мы приехали сюда, чтобы Клара спасла парня по имени Кристиан.

– Какая ирония[11 - Имя Кристиан на английском звучит Christian, что можно перевести как «христианин».].

– Теперь ты знаешь его имя, – тихо говорит мама.

– Да. – Я не могу сдержать улыбку. – Я знаю его имя.

– И все это происходит. Кусочки складываются в единую картину. – Теперь она выглядит серьезной. – Ты готова к этому, малышка?

Два года я знала, что мое время придет, а последние недели только об этом и думала. Но готова ли я?

– Думаю, что да, – говорю я.

Надеюсь, что так оно и есть.

4

Размах крыльев

Мне было четырнадцать, когда мама впервые рассказала мне об ангелах. Одним прекрасным утром во время завтрака она объявила, что я не пойду в школу, а вместо этого мы с ней отправимся на прогулку. Высадив Джеффри у школы, мы выехали из Маунтин-Вью и, проехав около пятидесяти километров, очутились в Государственном парке Биг-Бейсин-Редвудс, который расположен в горах недалеко от побережья. Мама припарковалась на главной стоянке, закинула рюкзак на плечо и направилась к вымощенной тропе, бросив напоследок: «Кто последний, тот слабак». Мне пришлось попотеть, чтобы не отставать от нее.

– Обычно мамы ведут своих дочерей прокалывать уши, – прокричала я ей вслед.

На тропе были лишь мы. По земле между секвойями стелился туман. Деревья достигали шести метров в диаметре и оказались такими высокими, что их верхушки было не разглядеть, и я видела лишь небольшие промежутки между ветками, сквозь которые проникали косые солнечные лучи.

– Куда мы идем? – с трудом дыша, спросила я.

– К скале Баззардс-Руст, – бросила мама через плечо.

Словно это что-то объясняло.

Мы проходили мимо пустующих кемпингов, пересекали ручьи, пролезали под поваленными деревьями, которые преграждали тропу. И все это время мама молчала. Так что это совсем не напоминало наши девчачьи вылазки, когда она водила меня на Рыбацкую пристань[12 - Рыбацкая пристань (англ. Fisherman’s Wharf) – портовый район на северо-востоке Сан-Франциско, одна из главных туристических достопримечательностей города.] или в Дом Винчестеров[13 - Дом Винчестеров – дом-лабиринт, построенный Сарой Винчестер по совету медиума, который сообщил ей, что для того, чтобы избавиться от проклятия, ей нужно построить особый дом, в котором духи не смогут навредить ей. В настоящее время в доме насчитывается около 160 комнат, 13 ванных, 6 кухонь, 40 лестниц. В комнатах 2000 дверей, 450 дверных проемов, около 10 000 окон (до наших дней сохранились витражные окна), 47 каминов и один душ.], или в «ИКЕА». Тишина леса нарушалась лишь нашим дыханием, а также шорохом шагов и казалась такой гнетущей, что мне хотелось громко закричать, чтобы разбить ее вдребезги.

Пока мы добирались до огромного камня, выступающего из склона горы, словно указательный палец, направленный в небо, мама не произ

есла ни слова. Чтобы оказаться на вершине, нам предстояло взобраться по шестиметровой отвесной скале, что она сделала очень легко и даже не оглядываясь.

– Мама, подожди! – воскликнула я и бросилась за ней.

В своей жизни я взбиралась лишь на стену для скалолазания в спортзале и уж точно не на такую высоту. Из-под маминой обуви вниз полетели мелкие камушки. А затем она добралась до вершины и исчезла из виду.

– Мама! – закричала я.

Она посмотрела на меня сверху.

– У тебя все получится, Клара, – сказала она. – Поверь мне. Уверяю, оно того стоит.

У меня не осталось выбора. Я протянула руку, ухватилась за выступ и начала карабкаться, уговаривая себя не смотреть вниз. Туда, где подо мной обрывалась гора. Я и сама не заметила, как оказалась наверху и встала рядом с мамой, пытаясь отдышаться.

– Ух ты, – оглядывая окрестности, сказала я.

– Потрясающе, правда?

Под нами простиралась долина секвой, окаймленная горами вдали. Казалось, словно мы очутились на вершине мира, откуда можно было разглядеть все на километры вокруг. Я закрыла глаза и раскинула руки, подставляя тело ветру и вдыхая пьянящее сочетание запахов деревьев, мха и разных трав с примесью земли, воды из ручьев и чистого воздуха. Над лесом медленно кружил орел. Я с легкостью могла представить, как он чувствует себя, паря в бесконечном голубом небе, в котором нет ничего, кроме маленьких облачков.

– Садись, – сказала мама.

Я открыла глаза и, обернувшись, увидела, что она сидит на валуне. Она похлопала рядом с собой, и я приняла ее приглашение. Порывшись в рюкзаке, мама достала бутылку воды, открыла ее и сделала большой глоток, а затем протянула мне. Не сводя с нее взгляда, я утолила жажду. Она выглядела расстроенной и задумчивой, а ее взгляд казался рассеянным.

– Я что-то натворила? – спросила я.

Вздрогнув, мама нервно рассмеялась.

– Нет, милая, – сказала она. – Я просто хочу сказать тебе кое-что важное.

В голове тут же пронеслись предположения о том, что она собиралась обрушить на меня.

– Я очень давно хожу сюда, – сказала мама.

– Ты кого-то встретила, – догадалась я. Это казалось самым вероятным.

– О чем ты? – спросила она.

Мама никогда не ходила на свидания, хотя она нравилась мужчинам и они часто провожали ее взглядами. Обычно она говорила им, что у нее нет времени на серьезные отношения. Что она постоянно пропадает на работе, а остальную часть дня тратит на общение с детьми. Мне казалось, она все еще любила папу. Но возможно, мама завела тайного поклонника, о котором и собиралась мне сейчас рассказать. Не удивлюсь, если через пару месяцев в розовом платье и с цветами в волосах буду смотреть, как она выходит замуж за мужчину, которого мне предстоит называть папой. Такое случалось с парочкой моих друзей.

– Ты привела меня сюда, чтобы рассказать, что встретила мужчину, которого полюбила, и теперь собираешься выйти за него замуж или что-то в этом роде, – протараторила я, не глядя на нее, потому что мне не хотелось, чтобы она видела, как мне претит эта мысль.

– Клара Гарднер.

– Я за тебя рада, правда.

– Это очень мило, но ты ошибаешься, – сказала она. – Я привела тебя сюда, потому что считаю тебя достаточно взрослой, чтобы рассказать тебе правду.

– Ладно, – протянула я с тревогой в голосе, так как за этим явно скрывалось что-то значительное. – Какую правду?

Мама сделала глубокий вдох и медленно выдохнула, а затем склонилась ко мне.

– Когда мне было столько же лет, сколько и тебе, я жила в Сан-Франциско с бабушкой, – начала она.

Я уже знала об этом. Ее отец исчез еще до ее рождения, а мать умерла при родах. Мне всегда казалось, что это звучало, как волшебная сказка, словно мама была бедной сироткой из одной из моих книг.

– Мы жили в большом доме на Мейсон-стрит.

– Почему ты не возила меня туда?

Мы бывали в Сан-Франциско два или три раза в год, но она никогда не упоминала об этом доме.

– Он сгорел много лет назад, – сказала мама. – Кажется, там сейчас находится сувенирная лавка. Как бы там ни было, однажды утром я проснулась из-за того, что дом сильно трясся. Мне пришлось ухватиться за столбик кровати, чтобы не слететь на пол.

– Это было землетрясение? – предположила я.

Прожив почти всю свою жизнь в Калифорнии, я наблюдала несколько землетрясений, но ни одно из них не длилось больше нескольких секунд и не причинило никакого реального ущерба, хотя все равно было страшно.

Мама кивнула.

– Я слышала, как падали фарфоровые тарелки из буфета и разлетались оконные стекла. А затем раздался громкий треск. Стена в спальне обвалилась, и на меня посыпались кирпичи от дымохода.

Я в ужасе уставилась на нее.

– Не знаю, сколько я там пролежала, – через минуту продолжила мама. – Но когда вновь открыла глаза, то увидела, что надо мной стоит мужчина. Он наклонился ко мне и сказал: «Успокойся, дитя». А потом поднял меня на руки, и кирпичи соскользнули с моего тела, словно ничего не весили. Мужчина отнес меня к окну. Все стекла разбились, и я видела, как люди выбегали на ул

цу. Но тут случилось что-то странное – мы оказались в другом месте. Вернее, мы все еще находились в моей комнате, но она выглядела совершенно по-другому. Словно там жил другой человек. Словно землетрясения никогда не было. А за окном было так много света, и он казался таким ярким, что резало глаза.

– И что случилось потом?

– Мужчина опустил меня на пол. И я поразилась, что могу стоять. Моя ночнушка выглядела ужасно, а голова кружилась, но в остальном я чувствовала себя хорошо. Я поблагодарила мужчину и замолчала, не зная, что еще сказать. У него были золотистые волосы, которые невероятно сильно блестели на свету. А еще он был высоким, самым высоким мужчиной, которого я когда-либо видела. И при этом самым красивым.

Она улыбнулась своим воспоминаниям. А я потерла руки, пытаясь успокоить мурашки, побежавшие по телу. Я попыталась представить себе высокого красивого парня с блестящими волосами, похожего на Бреда Питта, который пришел маме на помощь, и тут же нахмурилась. От этой картины мне почему-то стало не по себе.

– Он ответил: «Не за что, Маргарет», – продолжила мама.

– Откуда он знал твое имя?

– Я тоже удивилась и спросила его об этом. Мужчина сказал мне, что дружил с моим отцом. Что они служили вместе. И добавил, что наблюдал за мной с самого рождения.

– Ого. Он словно твой ангел-хранитель.

– Точно. Словно мой ангел-хранитель, – кивнула мама. – Хотя он, конечно, себя так не называл.

Я, затаив дыхание, ждала продолжения.

– Но именно им он и был, Клара. Постарайся понять, он действительно был ангелом.

– Хорошо, – сказала я. – Ангел. С крыльями и всем прочим. Я поняла.

– Я увидела его крылья позже, но в целом ты права. – Она выглядела невероятно серьезной.

– Ага, – буркнула я.

И представила ангела, каким видела его на витражах в церкви – с нимбом, в пурпурном одеянии и с огромными золотистыми крыльями за спиной.

– А что случилось потом? – спросила я, подумав при этом, что не слышала ничего страннее.

И тогда это произошло.

– Мужчина сказал мне, что я особенная, – объявила мама.

– Что значит – особенная?

– Он сказал, что мой отец – ангел, а мать была человеком. Поэтому я – Димидиус, полукровка.

Я не сдержалась и залилась смехом.

– Да ладно. Ты же шутишь, правда?

– Нет. – Она пристально посмотрела на меня. – Это не шутка, Клара. Это правда.

Я уставилась на нее. Я всегда верила ей. Больше, чем кому-либо. Насколько я знала, она никогда не лгала мне раньше. Не было даже невинной лжи о зубных феях и прочих существах, о которых рассказывают родители, чтобы заставить детей вести себя хорошо. Конечно, она была моей мамой, но при этом еще была и моей близкой подругой. И как бы слащаво это ни звучало, но так оно и было. А теперь она просила меня поверить во что-то невероятное, что даже не укладывалось в голове. И смотрела на меня так, будто от моей реакции зависело многое.

– Так ты утверждаешь… ты утверждаешь, что наполовину ангел, – медленно произнесла я.

– Да.

– Мама, ну правда, перестань.

Мне хотелось, чтобы она рассмеялась, чтобы сказала, что ей приснился сон про ангела, как в «Волшебнике страны Оз», когда Дороти проснулась и поняла, что все приключения оказались реалистичной галлюцинацией после удара по голове.

– И чем все закончилось?

– Он вернул меня на землю. И помог мне найти бабушку, которая уже билась в истерике, решив, что меня придавило. А когда огонь охватил наш район, он помог нам добраться до парка «Золотые ворота», где собирали всех выживших. Он провел с нами три дня, а затем исчез на много лет.

Я молча обдумывала подробности ее истории. Примерно за год до того разговора мы с классом ездили в музей Сан-Франциско, где открыли новую выставку о том сильном землетрясении. Мы рассматривали фотографии разрушенных зданий, канатных дорог, изогнутых рельсов, почерневших от копоти руин домов. Слушали старые записи, на которых люди дрожащими голосами эмоционально рассказывали об ужасной катастрофе.

В тот год много вспоминали о ней, потому что была столетняя годовщина землетрясения.

– Там еще начался пожар? – спросила я.

– Ужасный пожар. Дом бабушки сгорел дотла.

– И когда это случилось?

– В апреле тысяча девятьсот шестого года, – ответила мама.

Я почувствовала, как тошнота подкатила к горлу.

– Значит, тебе сто десять лет?

– В этом году мне исполнится сто шестнадцать.

– Не верю – пробормотала я.

– Да, в это трудно поверить.

Я встала. Мама потянулась к моей руке, но я отшатнулась в сторону. В ее глазах мелькнула боль. Она тоже поднялась на ноги и сделала шаг назад, давая мне немного пространства. А затем кивнула, словно прекрасно понимала, что я испытываю. Словно знала, как мир рушился вокруг меня.

Легкие загорелись от нехватки кислорода.

Она сошла с ума. Это было единственное разумное объяснение. Мама – которая до этого момента казалась мне лучшей матерью на свете, моей личной версией «Девочек Гилмор»[14 - «Девочки Гилмор» (англ. Gilmore Girls) – американский комедийно-драматический телес

риал о матери-одиночке Лорелай Виктории и ее дочери Лорелай «Рори» Ли Гилмор, живущих в маленьком городке.], предметом зависти моих друзей с этими красивыми каштановыми волосами, фантастически молодой кожей и причудливым чувством юмора, – оказалась сумасшедшей.

– Зачем? Зачем ты мне это рассказала? – смаргивая слезы ярости, спросила я.

– Потому что тебе пора узнать, что ты тоже особенная.

– Особенная, – недоверчиво уставившись на нее, повторила я. – Потому что раз в тебе течет ангельская кровь, то и во мне тоже?

– Таких, как ты, называют Квартариусами.

– Я хочу вернуться домой, – отрешенно сказала я.

Мне хотелось позвонить папе. Он должен знать, что делать. Мне нужно было найти того, кто поможет маме.

– Я бы тоже не поверила, – сказала она. – Если бы не увидела доказательств.

Сначала я решила, что солнце вышло из-за облаков и внезапно осветило выступ, на котором мы стояли, но потом медленно осознала, что это свечение было сильнее. Обернувшись, я заслонила глаза рукой от света, источаемого мамой. Казалось, она превратилась в солнце и сияла так ярко, что мои глаза наполнились слезами. Но через мгновение свет потускнел, и я увидела, что у нее есть крылья – огромные белоснежные крылья, которые раскрылись за ее спиной.

– Это венец, – сказала она.

И я поняла ее, хотя слова прозвучали не на английском, а на каком-то странном языке, в котором словно бы две музыкальные ноты повторялись в каждом слоге. И это казалось таким жутким и чужеродным, что у меня волосы на голове встали дыбом.

– Мама, – беспомощно выдохнула я.

Ее крылья распахнулись, словно пытались уловить порыв ветра, а затем взмахнули один раз. Тишину разрезал хлопок, походивший на биение сердца, спрятанного в толще земли. Мои волосы тут же взметнулись за спиной. А мама, продолжая сиять, невероятно грациозно и легко взмыла в небо, пролетела над самыми деревьями и превратилась в маленькое яркое пятнышко на горизонте. Я осталась в одиночестве с открытым ртом на каменном выступе, который теперь стал пустым и безмолвным. А день уже не казался таким ярким, каким был, когда она освещала его.

– Мама! – завопила я.

Развернувшись, она полетела обратно ко мне, но на этот раз медленнее. Зависнув на мгновение у самого края скалы, она неспешно вступила на камень.

– Я тебе верю, – сказала я.

Ее глаза заблестели.

А я почему-то не могла остановить слезы.

– Милая, – сказала мама. – Все будет хорошо.

– Ты ангел, – сдерживая рыдания, выдохнула я. – А значит, я…

Я не могла заставить себя сказать это слово.

– Ты тоже частично ангел, – сказала она.

Тем же вечером я заперла дверь, встала посреди спальни и попыталась выпустить крылья. Мама заверила меня, что со временем у меня получится вызывать их и даже летать. Но это пока не укладывалось у меня в голове. И казалось настоящим безумием. Я стояла перед большим зеркалом в одном топике и трусиках и думала о моделях «Викториа’c Сикрет», которые рекламировали нижнее белье в образе ангелов. Крылья за их спиной смотрелись так сексуально. Но мои при этом так и не появились. Поэтому мне внезапно захотелось рассмеяться над этой нелепицей. Я с крыльями, торчащими из лопаток. Частично ангел.

Меня не удивляло, что в маме текла ангельская кровь, ведь она и вправду была каким-то сверхъестественным существом. Мне всегда казалось подозрительным то, насколько она красива. Ей были несвойственны упрямство, вспышки гнева и сарказм, а скорее грациозность и уравновешенность. Она была настолько идеальной, что это даже раздражало. Я не видела в ней ни одного недостатка.

«Если, конечно, не считать таковым то, что она обманывала меня всю мою жизнь, – выплескивая свою обиду, подумала я. – Разве не существует правила, что ангелы не должны лгать?»

Вот только она не лгала. Мама ни разу не сказала мне: «Ты же знаешь, что ничем не отличаешься от остальных». Нет, она всегда твердила мне прямо противоположное. Уверяла, что я особенная. Просто до этого момента я ей не верила.

– У тебя многое получается лучше, чем у твоих сверстников, – сказала она, когда мы стояли на Баззардс-Руст. – Ты сильнее, быстрее, умнее. Разве ты этого не замечала?

– Хм, нет, – тут же ответила я.

Хотя не была с ней полностью честна. Меня давно преследовало чувство, что я отличаюсь от других людей. У мамы есть видео, как я хожу по лужайке, хотя мне было всего семь месяцев. И как читаю книгу в три года. Я всегда первая среди одноклассников запоминала таблицу умножения, пятьдесят штатов и так далее. К тому же у меня прекрасная физическая форма. Я всегда была быстра и проворна. Могла высоко подпрыгнуть и далеко метнуть снаряд. А стоило нам на физкультуре начать играть во что-нибудь, меня первой звали в команду.

И все же я не считала себя вундеркиндом или кем-то подобным. Да и исключительных способностей у меня не было. Я не играла с детства в гольф, как Тайгер Вудс[15 - Элдрик Тонт (Тайгер) Вудс – американский гольфист, многократно побеждавший на различных турах, и первый спортсмен-миллиардер, заработавши

большую часть своего состояния на рекламе.], не писала симфонии в пять, не разбиралась в шахматах. Но в целом мне многое давалось легче, чем другим детям. Конечно, я это заметила, но никогда особо об этом не задумывалась. И если честно, я списывала это на то, что не тратила все свое свободное время на просмотр разного дерьма по телевизору. Или на то, что мама – из тех родителей, которые заставляют детей тренироваться, учиться и читать книги.

А теперь я не знала, что и думать. Мне многое стало понятно. И в то же время я еще больше запуталась.

Мама улыбнулась.

– Мы часто делаем только то, что от нас ожидают, – сказала она. – Хотя способны на гораздо большее.

В этот момент у меня так закружилась голова, что мне пришлось сесть. А мама принялась рассказывать мне основы. У нас есть крылья. Мы сильнее, быстрее, умнее. И на многое способны. Что-то насчет языков. И еще пара правил: «Не рассказывать Джеффри – он еще слишком мал. Не рассказывать людям – они тебе не поверят, а даже если и поверят, то не смогут принять это». Шею все еще покалывало от воспоминания о том, как мама сказала «люди», словно это слово внезапно перестало относиться к нам. А потом она рассказала о предназначении и о том, что скоро я узнаю, зачем рождена на свет. И добавила, что хоть это нелегко объяснить, но оно очень важно. Больше мама ничего не сказала и игнорировала мои вопросы, потому что, по ее словам, со временем я многому научусь. На собственном опыте. К тому же существовали и другие вещи, которые мне следовало знать.

– Почему ты не рассказала мне об этом раньше? – спросила я.

– Потому что хотела, чтобы ты как можно дольше жила нормальной жизнью, – ответила она. – Чтобы была обычной девушкой.

Теперь мне уже никогда не стать обычной. Это было очевидно. Я посмотрела на свое отражение в зеркале.

– Ладно, – сказала я. – Покажитесь… крылья!

Ничего.

– Быстрее пули! – выпалила я, уперев руки в бока, как это делает Супермен[16 - Здесь идет отсылка к слогану из мультфильма о Супермене, появившемся в первом мультфильме о нем: «Быстрее пули! Сильнее локомотива! Способен запрыгивать на высотные здания одним прыжком! Удивительный странник с планеты Криптон! Стальной человек – Супермен!»].

Улыбка в зеркале погасла, а девушка в отражении скептически посмотрела на меня.

– Ну давайте же, – разводя руки в стороны, простонала я.

Сгорбившись, чтобы выставить лопатки как можно сильнее, я зажмурилась и начала старательно думать о крыльях. Представила, как они вырываются из тела, пронзают кожу и распрямляются у меня за спиной, как у мамы на скале. Я открыла глаза.

Но крылья так и не появились.

Вздохнув, я плюхнулась на кровать, а затем выключила лампу. На потолке мерцали звезды, которые теперь казались чем-то глупым и детским. Я посмотрела на часы. Уже наступил новый день. А утром в школу. Мне придется пересдавать контрольную по правописанию, которую я пропустила, что казалось мне еще более несправедливым.

– Квартариус, – сказала я, вспомнив, как мама назвала тех, в ком текла одна четверть ангельской крови. – К-В-А-Р-Т-А-Р-И-У-С. Клара – Квартариус.

Я подумала о странном языке, на котором говорила мама. Она сказала, что он ангельский. Он звучал так поразительно и красиво, как ноты в песне.

– Покажитесь, крылья, – сказала я.

Голос прозвучал странно, и мне показалось, словно следом раздалось более высокое и более низкое эхо. У меня перехватило дыхание.

Я могла говорить на ангельском языке.

И тут я почувствовала, как мое тело слегка приподнимается, потому что под спиной вырастают крылья. Они растянулись почти до пяток, сияя белизной даже в темноте.

– Черт побери! – воскликнула я и тут же зажала рот обеими руками.

Опасаясь, что они снова исчезнут, я невероятно медленно поднялась с кровати и включила свет. А затем встала перед зеркалом и впервые посмотрела на свои крылья. Они были настоящим – настоящие крылья с настоящими перьями – весомым, щекочущим и неоспоримым доказательством того, что мама не шутила. И выглядели настолько красивыми, что у меня сжалось сердце.

Я осторожно прикоснулась к ним. Крылья оказались теплыми и живыми. Я поняла, что могу двигать ими так же, как руками. Словно они действительно были частью меня, еще одной парой конечностей, которые я не замечала до этого мига. А размах их, наверное, составлял три с половиной метра. Они даже не помещались в зеркале.

«Размах крыльев, – подумала я и покачала головой. – Я рассуждаю о размахе собственных крыльев».

Это безумие.

Я посмотрела на перья. Некоторые оказались очень длинными, гладкими и острыми, а другие мягкими и округлыми. Самые короткие, примерно с большой палец, росли у самой спины, в месте, где крылья соединялись с телом и были мягкими и пушистыми. Я ухватилась за одно из них, а затем дернула, чтобы вырвать, и почувствовала такую боль, что на глазах выступили слезы. Пристально посмотрев на перо в моей руке, я попыталась осознать, что оно принадлежит мне. Через пару секунд перышко начало медленно исчезать и растворять

я в воздухе, пока на ладони ничего не осталось.

У меня были крылья. И перья. Во мне текла ангельская кровь.

«Что теперь будет? – задалась я вопросом. – Я научусь летать? Буду сидеть на облаке и бренчать на арфе? Начну получать послания от Бога?» Все внутри сжалось от страха. Вряд ли нашу семью можно назвать религиозной, но я всегда верила в существование Бога. Правда, разница между верой и знанием, что Бог существует и у него есть какой-то грандиозный план на меня, просто колоссальна. Мягко говоря, это довольно странно. Мое представление о вселенной и моем месте в ней перевернулось с ног на голову меньше чем за сутки.

Я не знала, как заставить крылья исчезнуть вновь, поэтому просто сложила их поплотнее за спиной, легла на кровать и положила на них руки. В доме царила тишина. И казалось, будто спали все в мире. Ведь для них ничего не изменилось, только для меня. Но в ту ночь, несмотря на изумление и испуг, я могла лишь попытаться принять эти знания и лежать, нежно поглаживая крылья, пока меня не сморил сон.

5

Сексуальная клоунесса

Мы с Кристианом ходим вместе лишь на один урок, так что привлечь его внимание не просто. Каждый день на истории Британии я сажусь на новое место, в надежде, что он займет соседнее. И трижды за две недели мне везет. Я улыбаюсь ему и здороваюсь. Кристиан улыбается и здоровается в ответ. На мгновение неоспоримая сила притягивает нас друг к другу, как магниты. Но затем он открывает тетрадь и заглядывает под стол, чтобы проверить телефон, давая понять, что на этом наша приятная беседа «о погоде» закончена. И кажется, будто на одном из магнитов поменялись полярности и теперь они отталкивают друг друга. Нет, Кристиан не грубит и не делает гадостей, просто не заинтересован в том, чтобы узнать меня поближе. Да и зачем ему это? Он же не знает о будущем, которое нас ждет.

Поэтому каждый день на уроке я тайком слежу за ним, стараясь запомнить все, что только можно, вдруг это пригодится мне в дальнейшем. Кристиан любит носить рубашки и при этом застегивает их на все пуговицы, но закатывает рукава до локтя. А еще джинсы «Севен» различных оттенков черного и синего. Он предпочитает тетради из переработанной бумаги и пишет зеленой шариковой ручкой. Стоит мистеру Эриксону обратиться к нему, как Кристиан сразу выдает ответ, а если не знает его, то шутит. Так что он умный, а к тому же скромный и смешной. А еще он любит леденцы. Время от времени он достает из кармана маленькую серебристую жестяную коробочку и засовывает в рот мятную конфету. На мой взгляд, это означает, что он любит целоваться.

К слову, Кей встречает его у кабинета каждый день. Наверное, она заметила, как новенькая пялилась на ее парня во время разговора в столовой, поэтому не хочет повторения этой ситуации. Так что в моем распоряжении есть лишь драгоценная перемена перед уроком, но пока ничего из того, что я сказала или сделала, не привлекло внимания Кристиана.

Но завтра День футболок. А значит, надо постараться и найти такую, которая поможет завязать разговор.

– Не придавай этому такого значения, – говорит Венди, рассматривая футболки, которые я разложила перед ней в своей спальне.

Она сидит на полу у окна, поджав под себя ноги. И уже одна эта картина в стиле «Лучшие друзья навсегда» помогает мне принять такое важное решение.

– На ней должно быть изображение группы? – спрашиваю я.

А затем демонстрирую футболку «Дикси Чикс»[17 - «Дикси Чикс» (англ. Dixie Chicks) – популярное женское кантри-трио.].

– Только не эту.

– Почему?

– Доверься мне.

Я поднимаю одну из моих любимых зеленых футболок с изображением Элвиса, которую купила в Грейсленде несколько лет назад. Молодого и мечтательного Элвиса, склонившегося над гитарой.

Венди фыркает.

Я поднимаю ярко-розовую футболку с надписью: «ВСЕ ЛЮБЯТ КАЛИФОРНИЙСКИХ ДЕВУШЕК». Она мой фаворит, потому что напомнит Кристиану о том, что у нас с ним общего. Вот только вряд ли подойдет к моим ярко-рыжим волосам.

Венди усмехается.

– Кажется, брат хотел надеть футболку с надписью: «Возвращайтесь в вашу Калифорнию».

– Не может быть! Чем ему не нравятся калифорнийцы?

Она пожимает плечами.

– Это долгая история. И если коротко, дедушка раньше владел ранчо «Ленивая собака», а теперь им владеет какой-то богатый калифорниец. Родители лишь управляют им. К тому же Такер не умеет сдерживать свою ярость. Плюс ты обидела «Блюбелл».

– «Блюбелл»?

– В этих краях нельзя безнаказанно обидеть чей-то пикап.

Я смеюсь.

– Ну, ему придется смириться с этим. Вчера он пытался сжечь меня на костре на истории Британии. Я просто спокойно сидела и, как прилежная ученица, писала в тетради, как вдруг Такер поднял руку, а затем обвинил меня в том, что я ведьма.

– Вот про это я и говорила, – признает Венди.

– Объявили общее голосование. Меня спасло от сожжения лишь то, что я монашка. Видимо, придется отплатить ему тем же.

Меня порадовало, что Кристиан проголосовал «против». Правда, его голос, как крепостного, не имел большого веса. Но это о

начает, что ему не хочется видеть меня мертвой, пусть и теоретически.

– Ты же понимаешь, что это лишь подзадорит его? – спрашивает Венди.

– Да, но твой брат мне по зубам. К тому же уверена, есть какой-то приз для тех школьников, кто продержится целую четверть. И я точно из их числа.

Теперь уже смеется Венди.

– Да, ну Такер тоже.

– Мне не верится, что ты делила с ним утробу.

– Иногда, мне и самой в это не верится, – улыбнувшись, говорит она. – Но Такер хороший парень. Просто слишком хорошо это скрывает.

Она смотрит в окно, ее щеки покраснели. Я обидела ее? Несмотря на все ее шутливые высказывания, какой у нее горе-брат, Венди беспокоится о нем? Думаю, мне понятны ее чувства. Я могу издеваться над Джеффри сколько угодно, но стоит кому-то сказать что-то обидное о нем, как они познают силу моего гнева.

– Так стоит остановиться на Элвисе? У меня заканчиваются варианты.

– Конечно. – Она прислоняется к стене и закидывает руки за голову, словно разговор утомил ее. – Всем на это наплевать.

– Да, но ты живешь здесь уже целую вечность, – напоминаю я. – Ты одна из них. А у меня такое чувство, что стоит мне сделать хоть один неверный шаг, как в мою сторону тут же двинется разъяренная толпа.

– Да ладно тебе. Ты тоже станешь одной из нас. Я же приняла тебя в свой круг.

Это так. Две прошедшие недели я обедала за столом Невидимок.

За это время я выделила для себя два основных лагеря в Старшей школе Джексон-Хоул. Богачи – красивые школьники, которые сорят деньгами, а их родители владеют ресторанами, художественными галереями и отелями. И намного менее заметные и менее выделяющиеся Бедняки – это дети, чьи родители работают на богатых жителей Джексон-Хоула. Чтобы увидеть, чем они отличаются, достаточно взглянуть на Кей с ее безупречными прической и французским маникюром и на Венди, которая хоть и хорошенькая, это бесспорно, но обычно заплетает свои выгоревшие на солнце волосы в простую косу, а ее коротко стриженные ногти давно не покрывались лаком.

Так где мое место?

Я быстро поняла, что такой большой дом с видом на горы, как у нас, подразумевает наличие больших денег, о которых мама никогда не говорила в Калифорнии. Похоже, мы в них не нуждаемся. Но нас с Джеффри воспитывали так, что мы даже не догадывались об этом. Мама жила во времена Великой депрессии, и может, именно поэтому настаивала, чтобы мы с братом каждую неделю откладывали часть карманных денег и съедали все, что лежало на тарелке. Она штопала нам носки и одежду, а зимой экономила на тепле, потому что мы всегда могли надеть еще один свитер.

– Да, ты приняла меня, но я все еще не понимаю почему, – говорю я. – Думаю, ты просто чудачка. Или пытаешься приобщить меня к своей тайной лошадиной религии.

– Черт, как ты догадалась? – театрально вздыхает она. – Ты сорвала все мои коварные планы.

– Я так и знала!

Мне нравится Венди. Она чудаковатая, добрая и просто хороший человек. И она спасла меня от ярлыка «уродина» или «одиночка», а также от тоски по друзьям в Калифорнии. Когда я звоню им, то кажется, что у нас больше нет тем для разговоров, ведь мне теперь неизвестно, что там происходит. Очевидно, они продолжают жить дальше.

Но на самом деле не так важно, из какого я лагеря. Моя настоящая проблема не в том, богатая я или бедная, а в том, что большинство учеников в Старшей школе Джексон-Хоул знают друг друга с детского сада. Они сформировали свои круги общения много лет назад. И несмотря на то что мне привычнее держаться в тени, Кристиан – один из Богачей, а значит, и мне нужно присоединиться к ним. Но мне мешают препятствия. Огромные и явные препятствия. Первое – ланч. Все популярные школьники обычно отправлялись в город. Что неудивительно. Если у вас есть деньги и машина, стали бы вы торчать в столовой и есть жареные куриные стейки? Думаю, нет. У меня есть деньги и машина, но в первую неделю учебы меня развернуло на сто восемьдесят градусов на обледенелой дороге по пути в школу. Джеффри сказал, что это понравилось ему больше, чем поездка на любом из аттракционов. Но с тех пор мы ездим на автобусе, а значит, я не могу отправиться в город на обед, если кто-нибудь не подвезет меня. Вот только очереди из желающих что-то не видно. И тут мы подходим ко второму препятствию: я слишком застенчива, по крайней мере с людьми, которые не обращают на меня особого внимания. В Калифорнии я этого не замечала. Да этого и не требовалось в моей старой школе. Мои друзья сами тянулись ко мне. А здесь все совершенно по-другому, но думаю, тут еще влияет и препятствие под номером три: Кей Паттерсон. Трудно завести друзей, когда самая популярная девочка в школе смотрит на тебя исподлобья.

На следующее утро Джеффри зашел на кухню в футболке с надписью: «Если бы идиоты могли летать, то это место выглядело бы как аэропорт». Уверена, все в школе посчитают это смешным и ни капли не обидятся, потому что мой брат им нравится. У него все так просто.

– Привет, не хочешь сегодня сесть за руль? – спрашивает он. – Я не хочу тащиться до авт

бусной остановки. Слишком холодно.

– Решил умереть сегодня?

– Конечно. Люблю рисковать. Это помогает держаться в тонусе.

Я кидаю в него бейгл[18 - Бейгл (англ. bagels) – выпечка в форме бублика из предварительно обваренного дрожжевого теста.], но он ловит его в воздухе. Я перевожу взгляд на закрытую дверь маминого кабинета. А на его лице появляется полная надежды улыбка.

– Ладно, – отвечаю я. – Пойду разогрею машину.

– Видишь, – говорит он, пока мы медленно едем в школу. – Ты прекрасно справляешься с ездой по снегу. Уверен, скоро ты станешь профессионалом.

Его любезность кажется мне подозрительной.

– Так, что случилось? – спрашиваю я. – Что ты натворил?

– Я попал в команду по спортивной борьбе.

– И как ты это провернул, если отбор проводили в ноябре?

Он пожимает плечами, будто в этом не было ничего особенного.

– Я бросил вызов самому лучшему борцу в команде. И выиграл. А это маленькая школа. Им нужны соперники.

– Мама знает?

– Я сказал ей, что попал в команду. Она, конечно, не обрадовалась. Но она же не может нам запретить ходить в секции, верно? Я устал от этого дерьма: «Нам нужно залечь на дно, а то вдруг кто-то узнает, что мы отличаемся от всех». Даже если я выиграю бой, вряд ли кто-то скажет: «Ой, что это за парень, он действительно хороший боец, должно быть, он – ангел».

– Это точно, – неуверенно соглашаюсь я.

Но мама не из тех, кто устанавливает правила без причины. Уверена, существует объяснение для ее осторожности.

– Но дело в том, что мне теперь придется ездить на некоторые тренировки, – говорит он, неловко ерзая на сиденье. – Ну, если честно, то на все.

На минуту в машине повисает тишина, которую нарушает лишь жужжание печки, которая дует нам в ноги.

– Когда? – наконец спрашиваю я.

И мысленно готовлюсь к плохим новостям.

– В половину шестого утра.

– Ха.

– Да ладно тебе.

– Пусть тебя возит мама.

– Она сказала, что если я так хочу ходить на тренировки команды по спортивной борьбе, то должен сам решить эту проблему. Взять ответственность на себя.

– Ну, удачи, – смеюсь я.

– Пожалуйста. Это всего на несколько недель. А затем моему приятелю Даррину исполнится шестнадцать, и он сможет забирать меня.

– Уверена, маме это понравится.

– Брось, Клара. Ты у меня в долгу, – тихо говорит он.

И это действительно так. Ведь из-за меня его жизнь перевернулась с ног на голову.

Хотя по нему не скажешь, что он страдает.

– Я тебе ничего не должна, – говорю я. – Но… так уж и быть. Только это на шесть недель, а потом ищи себе кого-то другого в качестве шофера.

Джеффри выглядит по-настоящему счастливым. Возможно, мы с ним вновь станем общаться, как раньше. Разве не это называется «искуплением»? Шесть недель ранних подъемов не такая уж большая цена за то, чтобы он перестал ненавидеть меня.

– Но есть одно условие, – говорю я.

– Какое?

Я загружаю диск Келли Кларксон.

– Мы будем слушать музыку.

Венди надела футболку с надписью: «ЛОШАДЬ СЪЕЛА МОЕ ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ».

– Ты восхитительна, – шепчу я, пока мы усаживаемся за наши места на уроке углубленного изучения английского языка.

Парень, который ей нравится, Джейсон Ловетт, смотрит в нашу сторону с другого конца класса.

– Не оглядывайся, но твой прекрасный принц пялится на тебя.

– Заткнись.

– Надеюсь, он умеет ездить верхом, раз уж вы решили отправиться навстречу закату.

Раздается звонок, и мистер Фиббс тут же заходит в класс.

– Десять дополнительных баллов тому, кто первым сможет сказать, из какой книги цитата на моей футболке, – объявляет он.

А затем выпрямляется и расправляет плечи, чтобы мы смогли прочитать слова, написанные у него на груди. Все тут же наклоняются вперед и, прищурившись, читают крошечную надпись: «ЕСЛИ НАУКА ЧЕМУ-ТО И УЧИТ, ТО ЛИШЬ ТОМУ, ЧТОБЫ ПРИНИМАТЬ СВОИ НЕУДАЧИ И ПОБЕДЫ С МОЛЧАЛИВЫМ ДОСТОИНСТВОМ И ИЗЯЩЕСТВОМ».

Это просто. Мы закончили читать эту книгу на прошлой неделе. Я оглядываюсь по сторонам, но никто не поднимает руку. Венди старательно отводит глаза, чтобы мистер Фиббс не спросил ее. А Джейсон Ловетт старательно пытается поймать взгляд возлюбленной. Анджела Зербино, которая обычно раньше всех дает правильный ответ, что-то строчит в блокноте. Вероятно, сочиняет какую-то запутанную и бесподобную поэму о несправедливости жизни. Кто-то сморкается. Какая-то девушка барабанит ногтями по столу. И все молчат.

– Ну, хоть кто-нибудь? – удрученно спрашивает учитель.

Вероятно, ему пришлось постараться, чтобы напечатать эту цитату на футболке, но никто из его учеников не понял, что он взял ее из книги, которую они только закончили читать.

К черту все. Я поднимаю руку.

– Мисс Гарднер, – оживляется мистер Фиббс.

– Это из «Франкенштейна», верно? Ирония в том, что доктор Франкенштейн говорит это как раз перед тем, как задушить монстра, которого создал. Думаю, в этом много достоинства.

– Да, это очень иронично, – усмехается учитель.

Он отмечает у себя мои десять дополнительных баллов. А я стараюсь выгл

деть обрадованной этому.

Венди кладет мне записку на стол. Улучив момент, я осторожно разворачиваю ее.

«Заучка. Угадай, кого сегодня нет на уроке?» – написала она. И пририсовала смайлик. Я вновь осматриваю класс. А потом понимаю, что никто не пытается прожечь дыру у меня в затылке.

На уроке нет Кей.

Я расплываюсь в улыбке. Сегодня будет прекрасный день.

– Я принесла тебе буклет о ветеринарной стажировке, о которой рассказывала, – говорит Венди, как только звенит звонок на обеденную перемену.

Она следует за мной, когда я вырываюсь в коридор и спешно спускаюсь по лестнице, чтобы положить учебники в шкафчик. Но ей приходится бежать, чтобы не отстать.

– Ого, ты что, умираешь с голоду? – рассмеявшись, спрашивает она, пока я пытаюсь быстро ввести код. – Сегодня в меню фрикадельки. Они и запеченный картофель – лучшее, что подают здесь за весь год.

– Что?

Я отвлеклась, вглядываясь в лица проходящих мимо школьников в поисках знакомых зеленых глаз.

– Так вот, стажировка проходит в Монтане. Это потрясающе, правда.

Вот он. Кристиан стоит у своего шкафчика, и Кей нигде не видно. Он надевает кофту – черную флисовую! – и хватает ключи. Дрожь волнения тут же простреливает мой живот.

– Я сегодня уеду в город, – хватая куртку, выпаливаю я.

Рот Венди вытягивается в удивленную «о».

– Ты приехала на машине?

– Да. Джеффри уговорил меня возить его на тренировки ближайшие несколько недель.

– Круто, – говорит она. – Мы можем сходить в кафе «У Бабба». Такер раньше там работал, поэтому мне всегда делают скидку. Там хорошо кормят, поверь мне. Подожди, я схожу за пальто.

Но Кристиан уже уходит. И у меня нет времени ждать.

– Вообще-то, Венди, мне нужно на прием к врачу, – неуверенно выдавливаю я, надеясь, что она не станет меня расспрашивать об этом.

– Ох, – выдыхает она.

Думаю, она не поверила мне.

– Да, и я не хочу опаздывать.

Кристиан почти у двери. Я закрываю шкафчик и поворачиваюсь к Венди, стараясь не смотреть ей в глаза. Я ужасная лгунья. Но сейчас нет времени на самобичевание. К тому же это касается моего предназначения.

– Увидимся после уроков, хорошо? Мне надо идти.

А затем я поворачиваюсь и практически бегу к выходу.

Я следую по пятам за серебристым «Аваланшем», стараясь, чтобы между нами всегда оставалась пара машин и Кристиан ничего не заподозрил. Он едет в пиццерию, расположенную в нескольких кварталах от школы. Припарковавшись, он вылезает из машины с парнем, который, если я не ошибаюсь, ходит со мной на английский.

Я раздумываю, как поступить. Наверное, лучше притвориться, что я случайно наткнулась на них.

– О, привет, – изображая удивление в зеркале заднего вида, бормочу я. – Вы тоже сюда ходите? Не возражаете, если я к вам присоединюсь?

Он посмотрит на меня своими бездонными зелеными глазами и скажет «да» хрипловатым голосом, после чего подвинется, чтобы освободить мне место. А стоит мне усесться за стол, как я пойму, что сиденье все еще сохранило тепло его тела. И дело останется за малым – развязать себе язык и сказать что-то невероятно остроумное, чтобы он наконец увидел, какая я на самом деле.

Конечно, это не самый надежный план, но за такой короткий срок мне больше ничего не приходит в голову.

Пиццерия переполнена. Я обнаруживаю Кристиана в глубине зала в маленькой круглой кабинке с пятью другими людьми. Там точно нет места для меня, да и пройти случайно мимо не получится, а значит, все тут же разгадают мои намерения. Снова все сорвалось.

Я отыскиваю крошечный столик в углу, напротив игрового автомата. И сажусь так, чтобы оказаться спиной к Кристиану и его приятелям. Мне не хочется, чтобы они видели мое лицо, хотя я не сомневаюсь, что они с легкостью узнают мои безумные оранжевые волосы, если бросят на меня хотя бы беглый взгляд. Нужно срочно придумать новый план.

Пока я жду кого-нибудь, кто примет заказ, Кристиан и двое парней вскакивают из-за стола и несутся к игровому автомату, словно маленькие мальчики на перемене. И внезапно они оказываются у меня перед глазами, столпившись вокруг пинбольного автомата. Кристиан закидывает четвертаки. Я смотрю, как он наклоняется к аппарату, его четко очерченные брови сосредоточенно нахмурены, а руки быстро ударяют по кнопкам. Сегодня он надел темно-синюю футболку с длинными рукавами, на которой белыми буквами написано: «Какой у тебя знак?» А ниже нарисована белая полоса, на которой изображены черный ромб, синий квадрат и зеленый круг. Понятия не имею, что это означает.

– Ну ты чего, – стонут парни, как кучка сочувствующих пещерных людей, когда Кристиан, судя по всему, пропускает шарик мимо лапок не один или два, а целых три раза. Видимо, пинбол не его любимая игра.

– Чувак, что с тобой сегодня? – говорит парень, с которым мы ходим на английский. Вроде бы его зовут Шон, и он пугающе одержим сноубордом. – Ты проиграл, мужик. Где твои молниеносные рефлексы?

Кристиан не отвечает ему, а продолжает играть.

Но через минуту стонет и отворачивается от автомата.

– Прост

куча мыслей в голове, – говорит он.

– Ага. Например, как приготовить куриный суп бедной малютке Кей, – дразнит другой парень.

Кристиан качает головой:

– Тебе это покажется смешным, но женщины любят суп. И даже больше, чем цветы. Поверь мне.

Я пытаюсь собраться с духом и подойти к ним. В Калифорнии все знали, что у меня прекрасно получается играть в пинбол. Я из тех цыпочек, которые невероятно круты в видеоиграх. Это намного лучше, чем подойти к его столу, как потерявшийся щенок. Вот он – мой шанс.

– Эй, – восклицает Шон, когда я встаю, чтобы подойти к ним. – Разве это не клоунесса?

Кто?

– О ком ты? – спрашивает Кристиан. – Что за клоунесса?

– Ну, знаешь, новенькая. Та, что приехала из Калифорнии.

Самое печальное, что мне потребовалась минута, чтобы осознать, что они говорили обо мне. Иногда иметь сверхъестественный слух невероятно отстойно.

– Она пялится на тебя, чувак, – говорит Шон.

Я тут же отвожу глаза, чувствуя, как это прозвище оседает у меня в животе, словно цемент. Клоунесса. Черт возьми. Я больше и носа (или волос) не суну в школу до конца жизни.

Но это оказывается не единственным ударом.

– Видел, какие у нее большие глаза? Как у совы, – говорит другой. – Эй, Прескотт, может, она влюблена в тебя? Она, конечно, сексуальная, но сразу же видно, что это сумасшедшая цыпочка, тебе так не кажется?

Шон смеется.

– Ну ты даешь. Сексуальная клоунесса. Отличное прозвище.

Я понимаю, что он не пытается высказать мне гадости в лицо, ведь он бы никогда не догадался, что мне прекрасно его слышно на другом конце пиццерии, несмотря на шум. Но его слова отдаются в ушах, словно их произнесли в микрофон. Вспышка обжигающего жара пронзает меня с ног до головы. Желудок сжимается. Мне срочно нужно выбраться отсюда, потому что стоит застрять тут хоть на секунду, как я начну плакать или меня стошнит. Но я скорее умру, чем сделаю что-то подобное на глазах у Кристиана Прескотта.

– Хватит, парни, – бормочет Кристиан. – Уверен, она просто приехала сюда пообедать.

Да, да. И уже ухожу. Прямо сейчас.

Тридцать минут спустя я сижу на уроке истории Британии. В этот раз я заняла место подальше от двери. И стараюсь не думать о прозвище «Клоунесса». Жаль, что у меня нет с собой толстовки, чтобы спрятать под капюшоном эти клоунские волосы.

Мистер Эриксон сидит на краю стола в черной футболке большого размера с надписью: «ЦЫПОЧКИ ЛЮБЯТ ИСТОРИКОВ».

– Сначала я хочу разделить вас на пары, в которых вы будете выполнять специальный проект, – открывая классный журнал, объявляет он. – Вам нужно вместе выбрать тему – все, что связано с историей Англии, Уэльса, Ирландии или Шотландии, – тщательно изучить ее в течение нескольких месяцев, а затем рассказать все, что удалось узнать, классу.

Кто-то пинает мой стул.

Я решаюсь оглянуться через плечо. Такер. Как он умудряется всегда усесться позади меня?

Я старательно игнорирую его.

А он снова пинает стул. Как же с ним трудно.

– У тебя какие-то проблемы? – шепчу я через плечо.

– Ты моя проблема.

– А можно поподробнее?

Он ухмыляется. И я изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не развернуться и не ударить его по голове здоровенным учебником «Оксфордской иллюстрированной истории Британии». Но вместо этого я говорю привычную всем фразу:

– Отстань.

– Что-то случилось, сестра Клара? – спрашивает мистер Эриксон.

Я подумываю пожаловаться, что Такер не может держать ноги при себе. Но затем чувствую, как взгляды всех в классе устремляются на меня, а это последнее, чего бы мне хотелось. Особенно сегодня.

– Нет, просто радуюсь возможности поработать над проектом, – отвечаю я.

– Приятно, что кто-то радуется на истории, – говорит учитель. – Но постарайся сдерживать свои эмоции, пока я не назначу тебе напарника, хорошо?

«Только не ставь мне в пару Такера», – взмолилась я с таким рвением, которого не испытывала в жизни. Интересно, молитвы людей с ангельской кровью важнее, чем молитвы обычных людей? Может, если я закрою глаза и всем сердцем пожелаю попасть в пару с Кристианом, то так и случится? И тогда нам придется тусоваться вместе после уроков, чтобы поработать над проектом. А у меня появится время, когда Кей не сможет нам помешать. Время, чтобы доказать, что я не сумасшедшая цыпочка-клоунесса с совиными глазами. И наконец-то сделать что-то правильно.

«Пусть это будет Кристиан, – обращаюсь я к небесам. А затем, подумав, добавляю вежливо: – Пожалуйста».

Но Кристиану достается в партнеры король Брейди.

– Не забывай, что ты крепостной, – говорит Брейди.

– Не забуду, сир, – смиренно отвечает Кристиан.

– И последняя, но не менее интересная пара. Я подумал, что у сестры Клары и леди Анджелы получится отличный и динамичный дуэт, – говорит мистер Эриксон. – А теперь я дам вам несколько минут на общение в парах, чтобы вы могли определить удобное время для работы над проектом.

Я пытаюсь выдавить улыбку, чтобы скрыть свое разочарование.

Анджела, как и всегда, сидит в первом ряду. Я пододвигаю соседнюю парту

поближе и усаживаюсь рядом.

– Элвис, – посмотрев на мою футболку, говорит она. – Мило.

– О. Спасибо. Мне твоя тоже нравится.

На ее рубашке напечатана знаменитая картина французского художника Вильяма Бугро с двумя голыми ангелочками. Мальчик повернулся к девочке и целует ее в щеку.

– Это же «Il Primo Bacio»? «Первый поцелуй»?

– Да. Мама каждое лето тащит меня в Италию к своей родне. Я купила эту футболку там за два евро.

– Круто.

Я не знаю, что еще сказать. И вместо этого принимаюсь рассматривать ее футболку. На картине у мальчика-ангела крошечные белые крылья. Вряд ли бы они смогли оторвать его пухлое тело от земли. Девочка смотрит вниз, словно думает о чем-то другом, а не о поцелуе. Она выше мальчика, стройнее и выглядит более взрослой. И у нее крылья темно-серые.

– Я подумала, что мы могли бы встретиться в понедельник в мамином театре-ресторане «Розовая подвязка». Сейчас нет репетиций, поэтому он будет полностью в нашем распоряжении, – говорит Анджела.

– Звучит потрясающе, – с энтузиазмом отвечаю я. – Значит, в понедельник после уроков?

– У меня репетиции в оркестре. Мы заканчиваем примерно в семь. Может, встретимся у «Подвязки» в полвосьмого?

– Отлично, – соглашаюсь я. – Буду ждать тебя там.

Она молча смотрит на меня. Интересно, она с друзьями, кем бы они ни были, тоже называют меня Клоунессой?

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Да, извини.

Мое лицо так раскраснелось и напряглось, словно кожа сгорела на солнце. Я с трудом выдавливаю скупую улыбку.

– Просто не самый удачный день.

Ночью мне снова снится пожар. Все, как и всегда: сосны и осины, жар, приближающееся пламя, Кристиан, стоящий спиной ко мне и смотрящий на него. Воздух наполнен дымом. Я подхожу к нему.

– Кристиан, – зову я.

Он поворачивается ко мне и встречается со мной взглядом. А затем открывает рот, чтобы что-то сказать, и я понимаю, что это станет еще одной подсказкой, чем-то, что поможет понять смысл моего предназначения.

– Мы знакомы? – спрашивает он.

– Мы учимся в одной школе, – напоминаю я.

Никакой реакции.

– Мы вместе ходим на историю Британии.

По-прежнему ничего.

– Ты отнес меня в медкабинет в мой первый день в школе. Я потеряла сознание в коридоре, помнишь?

– Ах да, вспомнил, – говорит он. – Как тебя зовут?

– Клара.

Сейчас не время напоминать ему о собственном существовании. Огонь все ближе.

– Я должна вытащить тебя отсюда, – говорю я и хватаю его за руку.

Я не знаю, что мне делать. Но понимаю, что мы должны убраться отсюда.

– Что?

– Я здесь, чтобы спасти тебя.

– Спасти меня? – недоверчиво говорит он.

– Да.

Он улыбается, а затем подносит кулак ко рту, пытаясь сдержать смех.

– Прости, – выдавливает он. – Но как ты можешь спасти меня?

– Это был просто сон, – говорит мама.

Она наливает мне чашку малинового чая и садится за кухонный стол. У нее, как и всегда, невозмутимый вид, но сейчас она выглядит слегка усталой и помятой, что неудивительно, ведь на часах четыре утра, а я настолько разнервничалась, что подняла ее с кровати.

– Сахара? – предлагает она.

Я качаю головой.

– С чего ты решила, что это просто сон? – спрашиваю я.

– Потому что твои видения появляются, пока ты бодрствуешь. Некоторым из таких, как мы, снятся вещие сны, но не тебе. К тому же мне почему-то с трудом верится, что Кристиан не помнит твоего имени.

Я пожимаю плечами. А потом, как и всегда, рассказываю ей все. О том, как меня тянет к Кристиану, о тех редких разговорах перед уроком, о том, что в такие моменты все мысли и слова вылетают у меня из головы. Я рассказываю ей о Кей, о том, как решила напроситься на ланч с Кристианом, а все обернулось против меня. И конечно же, рассказываю про Клоунессу.

– Клоунесса? – говорит она со спокойной улыбкой, когда я наконец заканчиваю свой рассказ.

– Да. Хотя один из парней назвал меня Сексуальной Клоунессой. – Я вздыхаю и делаю глоток чая, который тут же обжигает мне язык. – Меня считают какой-то чудачкой.

Мама слегка пихает меня в бок.

– Клара! Они назвали тебя сексуальной.

– Но совсем не в том смысле, – возражаю я.

– Хватит жалеть себя. Лучше подумай, как они еще могли тебя назвать.

– Еще?

– Они могут придумать тебе другие прозвища. И если ты когда-нибудь услышишь их, то воспримешь совершенно по-другому.

– Это какие?

– Тыквоголовая.

– Тыквоголовая, – медленно повторяю я.

– В моем детстве это считалось ужасным оскорблением.

– Это когда? В начале прошлого века?

Она наливает себе еще чаю.

– Меня часто называли Тыквоголовой. А еще Маленькой сироткой Энни[19 - Героиня ссылается на стих «Маленькая сиротка Энни» Дж. У. Райли, в котором рассказывается о девушке сиротке Энни, которая прибиралась в доме, а потом рассказывала расшалившимся детям страшилки про гоблинов.]. И даже Слизняком. Это прозвище я ненавидела больше всего.

Мне трудно представить ее ребенком, а еще труднее, что ее дразнили другие дети. И я чувствую себя немного (самую капельку) лучше оттого

что меня зовут всего лишь Клоунессой.

– Хорошо, что еще можно придумать?

– Ну, например, Морковка. Это очень распространенный вариант.

– Кое-кто уже называл меня так, – признаюсь я.

– Ох… Ну тогда Пеппи Длинный Чулок.

– О боже, – смеюсь я. – Давай еще. Спичка!

И мы продолжаем обмениваться прозвищами, пока не начинаем истерически хохотать, а в дверях кухни не появляется недовольный Джеффри.

– Прости, – продолжая хихикать, говорит мама. – Мы тебя разбудили?

– Нет. У меня тренировка.

Он проходит мимо нас к холодильнику и достает коробку апельсинового сока. Налив полный стакан, Джеффри осушает его в три глотка и ставит на стойку, пока мы пытаемся успокоиться.

Но как же сложно остановиться. Я поворачиваюсь к маме.

– Вы, случайно, не родственник Уизли?[20 - Героиня говорит о семье Уизли из серии книг «Гарри Поттер», отличительной чертой которых являются их рыжие волосы.] – спрашиваю я.

– Неплохо придумано, Имбирная печенька.

– Да кто так говорит? Может, у тебя рыжанка?

И мы снова заливаемся хохотом, как пара гиен.

– Вам двоим нужно поменьше пить кофеина. Клара, ты помнишь, что через двадцать минут тебе нужно отвезти меня на тренировку? – спрашивает Джеффри.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

«Я люблю Люси» (англ. I Love Lucy) – американский комедийный телесериал, считающийся одним из самых популярных на телевидении, о домохозяйке Люси, которая мечтает оказаться на сцене.

2

«Прикосновение ангела» (англ. Touched by an Angel) – американский драматический сериал об ангеле Монике, помогающей людям в разных ситуациях.

3

Название разновидности сосны, которую обсуждают герои, на английском звучит Lodgepole pine, что дословно можно перевести «сосна «шест для дома».

4

Медведь Смоки – талисман службы лесного хозяйства США, печатающийся на плакатах с предупреждением об опасности лесных пожаров.

5

Суахили – один из самых распространенных языков африканского континента.

6

Grand Jete en Tournant – прыжок со шпагатом в воздухе с одной ноги на другую.

7

Большое яблоко (англ. The Big Apple) – самое известное прозвище Нью-Йорка.

8

Дерек Джитер – знаменитый американский бейсболист.

9

Сан-Франциско Джайентс (англ. San Francisco Giants) – профессиональный бейсбольный клуб, выступающий в Главной лиге бейсбола.

10

Колодки – деревянная конструкция с прорезями для головы и рук, а иногда и для ног. В старину использовались для удержания пленных или заключенных либо как орудие пытки или наказания преступника.

11

Имя Кристиан на английском звучит Christian, что можно перевести как «христианин».

12

Рыбацкая пристань (англ. Fisherman’s Wharf) – портовый район на северо-востоке Сан-Франциско, одна из главных туристических достопримечательностей города.

13

Дом Винчестеров – дом-лабиринт, построенный Сарой Винчестер по совету медиума, который сообщил ей, что для того, чтобы избавиться от проклятия, ей нужно построить особый дом, в котором духи не смогут навредить ей. В настоящее время в доме насчитывается около 160 комнат, 13 ванных, 6 кухонь, 40 лестниц. В комнатах 2000 дверей, 450 дверных проемов, около 10 000 окон (до наших дней сохранились витражные окна), 47 каминов и один душ.

14

«Девочки Гилмор» (англ. Gilmore Girls) – американский комедийно-драматический телесериал о матери-одиночке Лорелай Виктории и ее дочери Лорелай «Рори» Ли Гилмор, живущих в маленьком городке.

15

Элдрик Тонт (Тайгер) Вудс – американский гольфист, многократно побеждавший на различных турах, и первый спортсмен-миллиардер, заработавший большую часть своего состояния на рекламе.

16

Здесь идет отсылка к слогану из мультфильма о Супермене, появившемся в первом мультфильме о нем: «Быстрее пули! Сильнее локомотива! Способен запрыгивать на высотные здания одним прыжком! Удивительный странник с планеты Криптон! Стальной человек – Супермен!»

17

«Дикси Чикс» (англ. Dixie Chicks) – популярное женское кантри-трио.

18

Бейгл (англ. bagels) – выпечка в форме бублика из предварительно обваренного дрожжевого теста.

19

Героиня ссылается на стих «Маленькая сиротка Энни» Дж. У. Райли, в котором рассказывается о девушке сиротке Энни, которая прибиралась в доме, а потом рассказывала расшалившимся детям страшилки про гоблинов.

20

Героиня говорит о семье Уизли из серии книг «Гарри Поттер», отличительной чертой которых являются их рыжие волосы.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить