Университет
Бентли Литтл

Стивен Кинг поражен…
Некогда южнокалифорнийский университет Брея славился своими незыблемыми традициями; казалось, все в нем неизменно и чинно. Но в этом семестре он начал меняться. Начал… оживать. На темную парковку из ниоткуда заползают странные тени, что чернее ночи. Университетский смотритель ни с того ни с сего хочет сам стать профессором – причем весьма необычных наук. А шестой этаж библиотеки, где хранятся особо ценные книги, вечером закрывается для обычных читателей. Те, кто бывал там, хорошо знают почему…

Потому, что университет собирается преподать своим беззаботным студентам хороший урок. Урок страха.

Бентли Литтл

Университет

Bentley Little

University

© Петухов А.С., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Моим бабушкам, Фэй Добрынин и Херме Литтл

Глава 1

I

Казалось, что Калифорния осталась где-то за много тысяч километров.

Джим Паркер нажал на тормоз культиватора и выключил мотор. Спина болела просто непереносимо – тупая пульсирующая боль начиналась прямо от пояса. Он потянулся, прижав обе руки к пояснице, затем наклонился сначала влево, а потом вправо. Сегодня вечером ему придется сполна заплатить за эти упражнения. Вот уже много лет он не работал так много физически, и тело попросту отвыкло от таких нагрузок.

И тем не менее, в боли было что-то успокаивающее. Она говорила о том, что ему удалось совершить нечто настоящее и стоящее.

Он намеренно откладывал работы в саду на потом, проведя большую часть лета в походах и развлечениях с друзьями. Ма не возражала. Она только сказала ему в июне, когда он приехал, чтобы избавился от толокнянки и освободил место под кукурузу и кабачки, которые она собиралась посадить на следующий год – в этом году посевная уже закончилась, и она дала понять, что никакой спешки нет.

Хотя время летело стремительно. Лето проходило гораздо быстрее, чем он ожидал, – казалось, что дни и недели пронеслись с небывалой скоростью, и до конца каникул оставалась всего неделя. Джим уже получил по почте информацию о том, в каком общежитии будет жить, и необходимые регистрационные материалы; в письме также указывалось время, когда он должен лично явиться для регистрации. Поэтому, проснувшись сегодня утром, Джим решил, что пора приступать к работе.

Он вытер пот со лба тыльной стороной руки и, облокотившись на поднятую ручку культиватора, взглянул на низкий горизонт Уильямса – туда, где маячил хребет Сан-Франциско-Пикс. На таком расстоянии горные пики над Флагстаффом казались багровыми – их темный цвет грязноватого оттенка резко контрастировал с голубым цветом безоблачного неба и зеленью сосен.

Возвращаться в университет не хотелось.

Осознавать это было странно, но это была чистая правда. Джим провел весь выпускной год в школе, надрывая задницу, чтобы получить приличные оценки, следуя совету Фрэнка Заппы[1 - Фрэнк Заппа (1940–1993) – американский композитор, певец, мультиинструменталист, продюсер, автор песен, музыкант-экспериментатор, а также звуко- и кинорежиссер.], на обложке одного из старых альбомов которого было написано: «Забудьте о том, чему вас учили в школе, идите в библиотеку и займитесь самообразованием, если у вас хватит на это духу». Альбом он обнаружил в куче старого отцовского барахла, валявшегося в сарае, и, хотя и не стал забывать о том, чему его учили в школе, нашел в себе достаточно мотивации, чтобы пойти в библиотеку и серьезно погрузиться в книги, посвященные предметам, выходящим за рамки стандартной программы городской средней школы, что впоследствии здорово помогло ему при прохождении теста на проверку академических способностей. А когда он получил стипендию в университетском колледже Бреи[2 - Брея – город в Калифорнии, в округе Ориндж, к юго-западу от Лос-Анджелеса.], то ему показалось, что сбылись его самые заветные мечты.

Жизнь в колледже оказалась не такой замечательной, какой он ее себе представлял. Хотя нельзя сказать, что с ним случилось что-то ужасное. Его не исключили за неуспеваемость, и он не обнаружил, совершенно неожиданно, что учеба ему не по силам. Как раз напротив. Оценки у него были вполне приличные. Кроме того, за прошедшие четыре семестра Джим дошел до поста редактора студенческой газеты. И завел себе друзей.

Ему просто… не нравился университетский колледж Бреи.

Именно так. Ему не нравилось его учебное заведение. Ничего конкретного, что Джим мог бы описать словами. Просто некий дискомфорт, который он испытывал, находясь там, этакое ощущение смутного ужаса, которое появлялось, не успевал он подумать об этом месте. И дело было не в преподавателях, которые ему не нравились, не в расписании, не в студентах и не в самом кампусе. Совсем нет. Это было связано со всем сразу.

И ни с чем по отдельности.

Джим знал, что в его ощущениях нет никакой логики. Черт, он не мог объяснить их даже самому себе. В этом семестре он начнет трудиться редактором

еженедельной студенческой газеты. Три года он потратил на то, чтобы получить этот пост, который должен стать кульминацией его академической карьеры и, кроме этого, превратиться в важный пункт в профессиональной биографии Джима, практически гарантировавший ему получение работы после окончания колледжа. Может быть, университетский колледж Бреи и нельзя сравнить с Колумбийским университетом, но в области журналистики его диплом ценился достаточно высоко, и один из редакторов тамошней студенческой газеты стал одним из лучших репортеров в «Лос-Анджелес таймс».

И все-таки ему хотелось послать все это к черту и остаться здесь, в Уильямсе, вместе с мамой. Получить работу в «Тру-Вэлью»[3 - «Тру-Вэлью» – крупная сеть супермаркетов, торгующая инструментами и садовым инвентарем.] и забыть о колледже.

С ним явно что-то не так…

Над головой пролетел самолет, и его след протянулся до самого горизонта, где смешался с облаками.

Джим выпрямился, подвигал туловищем в разные стороны и наклонился, чтобы завести мотор культиватора. Хватит заниматься самокопанием. Об этом можно подумать позже, и, может быть, даже обсудить с ма. А сейчас надо делать дело.

Он дернул за шнур, мотор вернулся к жизни. Джим отпустил тормоз и двинул культиватор по каменистой почве прочь от сарая.

* * *

Разговор Джим начал за обедом.

Ма приготовила стейк и яблочный пирог, чтобы наградить его за труды праведные, и они вдвоем устроились на диване в гостиной перед телевизором. Пока показывали рекламу слабительного, Джим сделал большой глоток молока и прочистил горло.

– Я вот все думаю – может, мне остаться?

– Что? – ма нахмурилась.

– Понимаешь, я не уверен, что в этом семестре мне хочется вернуться. Может быть, лучше подождать какое-то время, поработать здесь, понять, чего я хочу в этой жизни…

– Это что, шутка такая?

Джим покачал головой.

Мать медленно поставила тарелку на кофейный столик и повернулась к нему лицом.

– Прямо-таки хочется надрать тебе задницу, – сказала она дрожащим голосом. – Все последние годы в школе ты говорил лишь о том, как поступишь в колледж. Ты в него поступил, тебе остался год до выпуска, ты получаешь хорошие оценки, стал редактором студенческой газеты – и вдруг решил все это бросить? Не для этого мы растили тебя с твоим отцом. Ты знаешь, что больше всего на свете отец хотел, чтобы ты получил образование. И ты получил шанс, которого у него не было, а теперь хочешь сунуть этот шанс псу под хвост?

– Потом я вернусь. Мне кажется, что мне надо какое-то время на…

– Если ты остановишься сейчас, то уже никогда не вернешься. Вспомни отца. Ты что, думаешь, целью всей его жизни было стать механиком? Ты что, думаешь, он не хотел заняться чем-то еще? Но у него не было шансов. А у тебя они есть. Образование даст тебе возможность выбора, возможность стать тем, кем ты хочешь, а не тем, кем будешь вынужден стать под давлением обстоятельств. Ты сможешь выбирать профессию, а не хвататься за то, что подвернется под руку.

– Знаю, ма. Я просто…

– Что «просто»?

Джим отвернулся, не в силах ответить и не в силах встретиться с ней глазами. Он вдруг понял, что она разозлилась. Действительно разозлилась. Больше даже, чем тогда, когда он, сдавая задом, врезался в какой-то пикап и повредил ее «Бьюик». Это было давно, когда он еще учился в школе. До сего момента Джим даже не задумывался о том, насколько ма рассчитывала на его высшее образование и как много оно для нее значило. Она с ним об этом никогда не говорила, а ему это и в голову не приходило; но сейчас он понял, насколько она гордилась его успехами, и это, даже в нынешней ситуации, согрело его. И заставило почувствовать стыд за то, что он решил соскочить.

Но как объяснить ей это… это ощущение ужаса, это тяжелое, безымянное чувство, переполнявшее его? Он и себе-то его объяснить не мог. И тут на ум ему пришел Хови. Друг обещал приехать в Аризону на целую неделю, но отменил поездку в самый последний момент. Потом было несколько телефонных разговоров и коротких открыток, но не видел он Хови с самого мая.

И это его беспокоило.

Наверное, вот что было основной причиной.

И в то же время Джим знал, что ма права. Бросить все сейчас – глупо и безответственно. Это была бы пощечина памяти об отце.

Кроме того, хотя это и звучало избито и заезженно, Джим знал, что образование – его билет в лучшую жизнь; и, несмотря на свои чувства и рассуждения, он не мог бросить колледж – так же, как и совершить самоубийство.

Но возвращаться в колледж все-таки не хотел.

– Так я тебя слушаю, – раздался требовательный голос матери.

– Вкусно. – Он попытался улыбнуться.

– Джим?

– Я пошутил. – Он вздохнул. – Это была шутка. Прости.

– Но ты же сказал, что это не шутка.

– Нет, шутка.

Ма пристально посмотрела на него. Джим понял: она понимает, что он врет. Но, к счастью, мать решила не продолжать. Взяв тарелку, она вернулась к еде, попросив:

– Переключи программу. Сейчас начнется «Развлечения сегодня вечером»[4 - Ежедневная передача, посвящен

ая новостям шоу-бизнеса, которая идет на канале CBS вот уже 26 лет.].

Голос ее был бесцветным, и в нем все еще слышалась злость, но Джим знал, что больше она об этом не заговорит.

II

Фэйт[5 - Имя может быть переведено с английского как «судьба».] Пуллен направила свой «Фольксваген» чуть левее, чтобы дать больше места бездомной женщине с магазинной тележкой, перебиравшейся через канаву. Левое переднее колесо «жука» попало в глубокую колею, и машину мгновенно отбросило в соседний ряд – рулевое колесо дернулось так резко и с такой силой, что ей пришлось приложить максимум усилий, чтобы выровнять «Фольксваген». Раздался громкий и долгий сигнал ехавшей сзади машины, и, посмотрев в заднее зеркало, она увидела красный автомобиль с очень низкой посадкой и тонированными стеклами, объезжавший ее справа. Фэйт притормозила, надеясь, что машина ее обгонит, и с облегчением вздохнула, увидев, как та свернула с Семнадцатой и направилась направо, в сторону Гранд.

Включив поворотник, она вернулась в правый ряд.

Наступили сумерки; прямо перед ней, над домами и строениями, висел оранжевый солнечный шар, чья обычная яркость была ослаблена смогом, накрывшим Южную Калифорнию. Фэйт взглянула на солнце и тут же отвела глаза. Она так и не выяснила, безопасно ли смотреть на солнце таким образом. Людей предупреждают, что не стоит смотреть на него во время затмений, хотя оно и выглядит вполне безопасно. А сейчас разве не то же самое? Фэйт сомневалась в этом, но продолжала бросать быстрые взгляды на затянутый смогом шар, снедаемая любопытством и в то же время боящаяся испортить глаза.

Казалось, что красный сигнал светофора на Мейн будет длиться до бесконечности. Потом Фэйт проехала мимо мясной лавки Бада, полноразмерное чучело оленя на крыше которой сейчас превратилось в неуклюжий силуэт. Миновав еще несколько кварталов, оказалась на перекрестке, на котором в прошлом году из проезжавшей машины застрелили Хулио.

После этого Фэйт повернула налево. Теперь, когда она больше не ехала на восток, навстречу солнцу, узкая улица, ведущая в ее район, стала значительно темнее. Фэйт взглянула на часы «Свотч», висевшие на зеркале. Половина седьмого. Половина седьмого, а солнце уже садится…

Отлично.

Она не могла дождаться, когда закончится это лето.

Она не могла дождаться, когда сможет выбраться из этой дыры.

Подъезжая к дому, девушка притормозила. Она ждала начала учебы, но уже не с таким нетерпением, как ждала его последние два года в неполном колледже[6 - В них в США получают образование, соответствующее нашему среднему специальному.]. Наверное, потому, что ощущала себя немного испуганной. Школу Фэйт закончила без всяких усилий, но в школу ходили все – и практически все ее успешно закончили. В колледже было чуть посложнее, но, в общем-то, ничего страшного.

Теперь же она перешла на другой уровень.

Университет, в котором ей предстоит учиться четыре года.

Она благополучно выжила в колледже – этом буфере между высшей лигой и всеми остальными, – но сейчас ей предстояло войти в башню из слоновой кости, вступить в ряды избранных, и, хотя она ни за что никому в этом не признается, перспектива ее пугала. А ведь она знала, что бояться нечего. В средней школе учеба давалась ей легко, но она хорошо помнила, как предки предупреждали ее, что в выпускных классах все будет гораздо труднее. Однако этого не случилось. Потом ма то же самое говорила ей про колледж. И опять ошиблась.

Правда, ее оценок не хватило для того, чтобы получить стипендию, и это, по всей видимости, было причиной ее страха перед университетом.

Но если Брук Шилдс[7 - Брук Шилдс (р. 1965) – американская актриса и модель.] смогла закончить Принстон[8 - Один из восьми университетов Лиги плюща.], то она, Фэйт, наверняка пробьется в университете Бреи.

Подъехав к дому, Фэйт с радостью увидела, что машины матери нет на месте. Она вышла из «жука», перебирая связку ключей до тех пор, пока не нашла ключ от входной двери.

– Кит! – крикнула она, открыв дверь. – Ты дома?

Ответа не последовало. Должно быть, ее братец тоже отсутствует. Фэйт заперла входную дверь и наклонилась, чтобы поднять почту, которую бросили в почтовый ящик.

И увидела его.

Конверт из отдела финансовой помощи университета Бреи.

Фэйт облизала мгновенно высохшие губы. Плохие новости. Она это сразу почувствовала. Хорошие новости не появляются так небрежно и незаметно. Фэйт дотронулась до конверта. Руки ее вспотели, сердце бешено колотилось. Она не думала, что так разволнуется. И не думала, что от этого так много зависит. А зависело действительно очень многое. Грант или заем были для нее единственным способом выбраться из этого дома. Ее заработка едва хватало на оплату обучения и учебников, даже когда она работала полный рабочий день. Только заем мог позволить ей уйти из дома и зажить самостоятельно.

Дрожащими пальцами Фэйт раскрыла конверт.

Официальное письмо было коротким и лаконичным:

«С сожалением сообщаем вам, что ваша просьба о гранте в рамках программы пом

щи учащимся студентам штата Калифорния отклонена. Доход вашей семьи не отвечает требованиям…»

Фэйт смяла письмо и бросила его на пол. Что же в наше время надо сделать, чтобы получить грант? Стать бездомным? Или отсосать кому-то в Отделе финансовой помощи? Она ведь не милостыню просит. Она просит о займе. О займе, который потом выплатит. Это никому ничего не будет стоить.

– Твою мать… – произнесла Фэйт.

Теперь она навечно привязана к этому дому.

И к своей мамочке.

Девушка оставила письмо валяться на полу, а остальную почту захватила в гостиную, где свалила ее на исцарапанный кофейный столик, и наморщила нос. В комнате стоял тяжелый, резкий запах «травки». Все окна были открыты, комната полнилась ароматом клубничного освежителя воздуха, которым пытались скрыть запах, но он никуда не исчез – этот едкий дух ни с чем нельзя было спутать. Фэйт оглянулась. В пепельнице лежал мундштук для курения марихуаны, а покрывало с единорогом, обычно лежавшее на диване, было сброшено на пол и скомкано.

Мамочка опять привела мужика.

И трахнула его прямо на диване.

Полная омерзения, Фэйт прошла через небольшую столовую на кухню. В поисках чего-нибудь съедобного открыла сначала холодильник, а потом морозильную камеру, но нашла лишь старые макароны и пирог с сыром. Кому-то в этом гребаном доме придется скоро отправиться за провизией, и будь она проклята, если сделает это сама. Не сейчас. И не снова. Развернув пирог, Фэйт засунула его в микроволновку.

Ну, и где теперь искать мамашу?

Хотя знать ей этого не хотелось.

Она прекрасно могла себе это представить.

Фэйт взяла стакан из шкафа и налила себе воды из бутылки, стоявшей рядом с раковиной. На буфете она заметила стопку книг, которые ее брат купил в каком-то букинистическом магазине и намеренно оставил так, чтобы она могла их увидеть: «Козлик Джайлс» Джона Барта, «Радуга тяготения» Томаса Пинчона, «Обед нагишом» Уильяма Берроуза. Фэйт покачала головой. Где-то она даже жалела Кита. Он так старается произвести впечатление, так отчаянно и трогательно хочет доказать миру – и ей в особенности, – что является глубоким и утонченным мыслителем… Если б он хотя бы половину того времени, что тратит на выпендреж, употребил бы на учебу, то смог бы кое-чего добиться в жизни. Но Кит окончательно уверовал в миф о настроенном против всего мира городском интеллектуале. За год, прошедший после окончания школы, он одевался и действовал только в рамках этого персонажа. Ее брат был далеко не дурак, и Фэйт неоднократно говорила, что ему необходимо приподнять свою задницу и, на худой конец, записаться на какие-нибудь курсы при местном колледже, но он высмеял ее веру в традиционные образовательные ценности и процитировал ей старую песню «Пинк Флойд». После этого, с видом полного превосходства, сообщил ей о том, что не собирается заморачиваться подобными земными, материалистическими вопросами.

В конце концов он превратился в одного из этих жалких псевдоинтеллектуалов, осколков богемы, заполнявших супермаркеты Южной Калифорнии, – в одного из продавцов в магазине грампластинок, глядящих сверху вниз на своих покупателей и уверенных, что они умнее и круче всех их вместе взятых. И при этом получающих, в возрасте тридцати пяти лет, самую низкую из возможных зарплат…

Раздался звонок микроволновки, и Фэйт вытащила пирог. Быстро съела его, прислонясь к раковине, а потом бросила остатки в мусорное ведро и прошла к себе в спальню, чтобы посмотреть новости, потому что не хотела оказаться в общих комнатах, когда ее мамочка вернется домой.

Кит вернулся около десяти и сразу же заперся у себя в комнате, а мамаша появилась лишь в начале двенадцатого. Фэйт уже лежала в постели с книгой, когда та вошла в дом, стараясь не шуметь – и создавая при этом невероятный шум.

Фэйт быстро отложила книгу, погасила свет и притворилась спящей.

На улице послышался звук сирены: полиция, пожарные или «Скорая помощь» – она так и не смогла понять. Он приближался, становясь все громче, пока не достиг крещендо, а потом растворился в других звуках города. Где-то в темноте послышались выстрелы, но Фэйт так и не разобралась, был ли это слишком громко работающий телевизор или выстрелы раздались где-то по соседству.

Потом на кухне открылась дверь холодильника. Она знала, что это. Ее мамаша доставала кока-колу.

Еще звуки. Хорошо знакомые: шаги в направлении ванной, закрывающаяся дверь, выдвинутый ящик шкафчика под раковиной.

Шипение.

Тошнотворный звук текущей жидкости.

Боже, какое счастье, что семестр скоро начнется… Тогда она сможет оставаться в университетской библиотеке до тех пор, пока ее мамочка не угомонится.

Фэйт заставила себя крепко зажмурить глаза и дышать ровно и ритмично.

Она заснула под журчание самого популярного в мире прохладительного напитка, которым ее мать вымывала мужское семя из своей вагины.

III

– Мне понадобятся ваши документы.

Вики Солтис устроила целое представление из поисков в своей сумочке. Никаких документов у нее с собой не было, если

не считать нагрудную карточку с именем, оставшуюся у нее с прошлого семестра. Она обнаружила это, пока стояла в тридцатиминутной очереди, но, тем не менее, притворилась, что ищет их, тайно надеясь, что ей поможет, если она притворится дурочкой и проявит достаточное упрямство. Вообще-то, во всем этом ее вины не было. К тому моменту, когда Вики поняла, что для того, чтобы у нее приняли регистрационный взнос и плату за парковку, ей понадобятся два документа, подтверждающие ее личность, было слишком поздно бежать за ними домой, потом возвращаться в кампус и вновь вставать в конец очереди. Поэтому она решила никуда не уходить и рискнуть, надеясь на то, что служащие уже слишком устанут и будут настолько хотеть попасть домой после тяжелого трудового дня, чтобы не настаивать на точном исполнении правил.

Вики прекратила свои фиктивные поиски и приготовилась перейти к мольбам о снисхождении.

Женщина-испанка за стойкой улыбнулась.

– У тебя нет никакого удостоверения личности? – спросила она с сильным акцентом.

Вики удрученно покачала головой.

– Только студенческая нагрудная карточка.

Женщина взглянула на часы на стене. Без пяти девять. За Вики в очереди стояло еще как минимум пятнадцать студентов.

– Ладно, – сказала она. – Если по правилам, то я должна отправить тебя домой за документами, а потом ты должна будешь встать в очередь и повторить всю процедуру еще раз. Но сегодня последний день, уже поздно, и я не буду к тебе придираться.

– Спасибо, – поблагодарила ее Вики с искренней улыбкой. – Спасибо. Вы мне жизнь спасли.

– Мы же здесь не монстры какие-то. – Женщина рассмеялась. – Но тебе придется прийти к нам в офис в течение ближайших двух дней и принести документы. Если мы не увидим твои права и хотя бы еще одно действующее удостоверение личности, то не сможем принять твой чек и тебя не зачислят.

– Хорошо.

– Я отложу твой чек в сторону. Если не увидишь меня за кассой, то попроси, чтобы позвали. Меня зовут Мария.

– Спасибо. Огромное спасибо.

– Не стоит благодарностей. – Мария протянула Вики ее регистрационные материалы и студенческий билет и улыбнулась на прощание. – Следующий!

Вики прошла вдоль очереди из студентов, опаздывающих на регистрацию, и вышла из административного здания. Ночь была темная и безлунная, а фонари в кампусе, которые должны были освещать тропинки, выключены… Какая глупость. Они что, не знают, что некоторые все еще не зарегистрировались? Вики посмотрела на длинную дорожку, ведущую к парковке, где ряды блестящих машин освещались тусклыми, горящими вполнакала фонарями.

Она поежилась, словно ей стало холодно.

Об этом стоит написать жалобу. Напрямую президенту. В этом семестре стоимость обучения подняли на сто пятьдесят долларов, за стоянку надо теперь платить на пятнадцать баксов больше, а на нормальное освещение улицы денег все равно не хватает…

Фантик, подхваченный легким ветерком, пролетел возле ее ноги. Ветерок был теплым, но он ее не согрел. Вики оглянулась на освещенные окна административного здания и подумала, не лучше ли будет подождать еще студентов, чтобы пойти с ними вместе. Но потом ей пришло в голову, что все они, скорее всего, пойдут на стоянку. А ей надо было в прямо противоположную сторону – через улицу и к дому.

А кроме того, в наши дни никому нельзя верить.

Даже студентам.

Так что придется пробежаться.

Вики сложила регистрационные материалы, засунула их между страницами расписания занятий, свернула расписание в трубочку и трусцой направилась по бетонной дорожке в сторону справочной будки перед кампусом и фонаря сразу за ней.

Все произошло очень быстро. Слишком быстро, чтобы она сумела среагировать. Настолько быстро, что даже не успела вскрикнуть. Из темного пятна рядом с будкой с быстротой молнии выскочил мужчина, который толкнул ее на тротуар. Толкнул сильно. Прежде чем Вики смогла выставить перед собой руки для защиты, она уже врезалась в землю, и ее материалы разлетелись в разные стороны. Головой она ударилась об асфальт, и ее нос сломался. Мощный поток крови залил лицо. Локтями и коленями она проехала по асфальту и ободрала их.

Затем чужая рука зажала ей рот, голову дернули назад, и из-за крови в носу и горле Вики потеряла возможность дышать. Девушка попыталась бороться, но она была слишком напугана и изранена, чтобы делать это эффективно, – тело не подчинялось ей и отказывалось выполнять приказания мозга.

Рука залезла ей под юбку; грубые, жесткие пальцы ухватили ее за трусики, потянули их вниз, одновременно вырывая волосы из лобка, и Вики поняла, что ее будут насиловать.

Она все еще не могла вздохнуть, не могла сплюнуть кровь или издать хоть звук, а в глазах у нее темнело и контуры окружающего стали расплываться. Потом рука, зажимавшая ей рот, исчезла, голова ее резко наклонилась вперед, – и Вики начало тошнить, тошнить кровью, которую она старалась не сглотнуть, инстинктивно хватая ртом воздух.

Ее ноги грубо раздвинули.

«Прошу тебя, Господи, – подумала Вики, попав щекой в кровавую блевотину, – пус

ь это будет быстро…»

Но Бог ее не услышал.

Глава 2

I

Доктор Йен Эмерсон стоял во главе аудитории и смотрел на лица сидевших перед ним, стараясь не показать своего разочарования.

Студентов было еще меньше, чем три семестра назад, когда он начал вести курс; такой низкой посещаемости он еще никогда не видел. Открыв портфель, Эмерсон достал свои заметки к первой лекции и положил их на кафедру рядом с доской. А ведь бывали времена, когда аудитория была забита, все места заняты, а проходы и фойе перед ней полны на что-то надеющихся вольных слушателей… Но времена меняются, и сегодня такое посещение можно было увидеть на лекциях по коммерческим дисциплинам. Даже «развлекательные» лекции вроде этой теряли свою популярность.

Когда Кифер увидит количество записавшихся, он вполне может вообще прикрыть курс.

Йен вновь поднял глаза. Студенты были разбросаны по всей аудитории. На первых рядах, прямо по центру, сидели «поклонники» – четыре или пять студентов, которые в прошлом семестре посещали его лекции по американскому модернизму; это были молодые люди, которым он или понравился как личность, или которых привлекла его манера преподавания, так что они решили записаться еще на один курс. Рядом с ними расположилась группа «отличников» – хорошо одетых учащихся с горящими глазами, прямыми спинами и внимательным выражением на лицах. «Профессиональные» студенты – более возрастные мужчины с бородами и вышедшими из моды длинными волосами и рационального вида женщины в деловых костюмах – заняли места по бокам. А на задних рядах устроились «чудики», выглядевшие так, как будто не только читали романы ужасов, но и жили в них. Эта группа состояла из двух девиц с белыми лицами, в темных одеждах и с торчащими в разные стороны волосами, одного худого парнишки нервного вида, в очках и одежде, успевших выйти из моды года четыре назад, и жирного юноши в футболке Мискатоникского университета[9 - Вымышленный университет, расположенный в вымышленном городе Аркхем, шт. Массачусетс. Был придуман американским писателем Г. Лавкрафтом. Известен своим собранием оккультной литературы.].

А еще рядом с дверью сидел один студент, который не принадлежал ни к одной из этих групп. Взгляд Йена задержался на нем. Мужчине было лет пятьдесят – пятьдесят пять; одет был в твидовый пиджак, под которым виднелась спортивная сорочка. Он был слишком стар, чтобы относиться к группе «обычных» студентов, но слишком молод для пенсионера, решившего начать новую жизнь. У него была кустистая черная борода с проседью и пронизывающие голубые глаза, которые не отрываясь смотрели на Йена. От этого взгляда тот чувствовал себя не совсем в своей тарелке. На небольшой парте, за которой сидел мужчина и которая подошла бы скорее ребенку, лежала пачка растрепанных папок и книжек в мягких переплетах. Он был похож на ученого – может быть, на коллегу-преподавателя, – но явно не походил на слушателя курса.

Часы на задней стене аудитории показывали три минуты десятого, и Йен решил, что время начинать. Он откашлялся и произнес:

– Добро пожаловать на курс по литературе о сверхъестественном. Я – доктор Йен Эмерсон, и если в вашем расписании стоит другое имя, то вы ошиблись аудиторией.

Студенты, сидевшие на первых рядах, хихикнули. Остальные равнодушно смотрели на него.

– Итак, так как я не большой специалист по перекличкам, я, пожалуй, проведу ее только один раз. Я хочу, чтобы каждый из вас, услышав свое имя, встал и рассказал немного о себе.

Студенты переглянулись. Эмерсон услышал недовольный шепот. Парнишка в очках выглядел так, как будто его охватила паника.

– Это я пошутил, – успокоил их Йен. – Вы ведь ненавидите преподавателей, которые заставляют вас это делать?

Лед был сломан. Доктор Эмерсон почувствовал, как студенты расслабились; теперь в аудитории не было равнодушных лиц. Он поставил себя на место студентов – и теперь они были на его стороне. Несколько человек улыбались и согласно кивали, а все присутствующие выглядели так, будто были готовы на все, что он им предложит. Из чистого любопытства Йен взглянул на «преподавателя», но бородач не улыбался, и по его реакции, в отличие от реакции остальных студентов, невозможно было понять, как он отнесся к его словам.

Эмерсон заглянул в свои записи. Они показались ему нудными и мало подходящими к случаю. И хотя никакого общения между ним и студентами еще не произошло, за пятнадцать лет преподавательской карьеры он научился понимать аудиторию, чувствовать ее пульс и определять, какое направление выбрать для обсуждения. Каждая аудитория обладала индивидуальностью, химия людей, ее составляющих, всякий раз оказывалась совершенно разная, и эта индивидуальность каким-то образом передавалась ему без слов. Обычно он достигал наилучшего результата, когда доверял своим инстинктам. И сейчас они подсказывали ему забыть про домашние заготовки.

Эмерсон обошел кафедру и небрежно присел на крышку стола, раскачивая ногой и повернувшись лицом к первому ряду.

– Ну хорошо, – сказал он. – Дава

те начнем с самого простого. Что такое, по-вашему, хоррор?

Один из «отличников» поднял руку.

– Школа осталась за порогом, – Йен улыбнулся. – В этой аудитории руки поднимать совершенно не обязательно. Если у вас есть что сказать, то говорите.

– Хоррор – это литература страха, – ответил студент.

– Как вас зовут?

– Джон.

– Хороший ответ, Джон. Ответ из учебника, ответ, одобренный кафедрой английского языка, – и, тем не менее, хороший ответ. Романы ужасов действительно обращаются к теме страха, и часто цель их – вызывать этот страх у читателей. В чем, без сомнения, заключается часть их привлекательности. Но есть в них не только это… Кто еще хочет сказать? Что такое литература хоррора?

– Это истории об ужасах, – сказал мискатонец.

– Истории об ужасах… Вариант «литературы страха», но ответ не плох. Еще?

Все молчали.

– Никто из вас не знает, что такое хоррор? – Йен осмотрел аудиторию. Несколько человек отвели глаза, как будто боялись, что он их вызовет. Некоторые студенты отрицательно покачали головой. – Отлично. Потому что если б вы это знали, то вам ни к чему было бы сидеть в этой аудитории. – Он отвел руку назад и достал из портфеля книгу. – В этом семестре мы с вами проследим историю развития литературы ужасов от По до Кинга, изучим различные типы романов ужасов и попытаемся определить, почему они относятся к хоррору, или к дарк фэнтези – эвфемизм, популярный в наше время.

– А мы будем обсуждать работы мастеров фэнтези? – спросила студентка с первого ряда.

Йен взглянул на нее. Она была со вкусом одета в модную юбку и блузку; на носу у нее были большие очки в тонкой оправе.

– Вы, по-видимому, специализируетесь в английском языке? – спросил он, усмехнувшись.

– Да, – призналась девушка.

– Что ж, это будет зависеть от того, сколько времени у нас останется. Не знаю, будем ли мы читать рассказы в жанре так называемого фэнтези, но, возможно, обсудим роль, которую сыграли эти произведения в легитимизации литературы о сверхъестественном. Прямо сейчас я прочитаю вам короткий рассказ Гектора Хью Манро, больше известного под псевдонимом Саки; он совсем короткий, всего несколько страниц. А потом вы расскажете мне, ужастик ли это, и если да, то почему.

Эмерсон начал читать – и, как и всегда, через несколько мгновений полностью растворился в словах. Этот рассказ он читал сотни раз, но не уставал восхищаться им, и даже сейчас, в хорошо освещенной аудитории, в самый разгар дня, окруженный людьми, почувствовал восхитительные мурашки на своих руках. Джания Холман, девушка, спросившая о фэнтези, попыталась увидеть в рассказе намеки на христианские символы, которых в нем не было, а Курт Лодруг, парень в футболке Мискатоникского университета, считал, что рассказ имеет смутные параллели с работами Лавкрафта, чего опять-таки не наблюдалось, но в целом обсуждение прошло успешно. И хотя Эмерсон до сих пор не знал имен всех своих студентов, мысленно он запомнил, кто из них что говорил, и к концу занятия достаточно хорошо понимал уровень начитанности и заинтересованности сидевших в классе.

Дискуссия как раз сходила на нет, когда Йен посмотрел на часы. До конца лекции оставалось пять минут, и он решил сказать несколько слов о следующем занятии.

– Отлично. Все вы сегодня должны пойти в книжный магазин и купить вот эту книгу. – Он поднял вверх «Классические рассказы о сверхъестественном», антологию, которую выбрал как основную книгу курса. – К среде прочитайте «Черного кота» и «Бочонок амонтильядо» По и будьте готовы обсудить темы сумасшествия и преждевременного захоронения. А если будете хорошими мальчиками и девочками, то я расскажу вам несколько сплетен об интимной жизни По.

Раздался смех; студенты заговорили друг с другом, а он убрал свои заметки и книгу в портфель – сигнал, что занятия закончились. Большинство стали выходить из аудитории, но одна из «профессиональных» студенток, женщина лет тридцати, подошла к его столу и стала терпеливо ждать, пока он закроет портфель.

– Простите, – сказала она. – Меня зовут Мэрилу Джонсон, и в среду меня не будет. Я должна отвезти мужа в аэропорт. Не могли бы вы сказать мне, что еще я должна прочитать к следующей пятнице?

– Старая история про мужа и аэропорт в самом начале семестра? – Йен хихикнул. – Так у вас к октябрю никаких оправданий не останется.

Женщина не улыбнулась – она смотрела на него совершенно серьезно.

– Мне вправду надо его отвезти.

– Я вам верю. Я еще не составил план и, честно говоря, не решил, что давать вам дальше. Собирался заняться этим сегодня вечером. Но я человек покладистый. Так что прочитайте эти два рассказа, а остальное сможете нагнать позже.

– Спасибо.

Женщина повернулась и направилась к двери, и вот тогда Йен заметил, что «преподаватель» все еще сидит на своем месте. Лектор слегка занервничал. Улыбнувшись сидящему ничем не обязывающей улыбкой, он тоже собрался уходить.

– Доктор Эмерсон? – Это было произнесено достаточно дружелюбным тоном. Голос у незнакомца был низкий и грубый, с явным акце

том жителя Восточного побережья. Мужчина встал и сделал несколько шагов вперед.

Йен почувствовал мрачное предчувствие, от которого у него дрожь прошла по всему телу.

– Слушаю вас.

– Мне надо с вами поговорить.

– О чем?

– О Зле в этом Университете.

Йен перевел глаза на открытую дверь. Холл за ней наполнялся студентами – лекции в других аудиториях также закончились. Мужчина стоял между ним и дверью, но он сможет позвать на помощь, если тот окажется сумасшедшим. Прямо сейчас это казалось Йену вполне вероятным.

– Как вас зовут? – Он постарался, чтобы его голос звучал спокойно.

– Гиффорд, – ответил мужчина. – Но это не важно. Время кончается, и нам надо торопиться.

– Торопиться куда?

– Нам надо убить Университет. – Голубые глаза Гиффорда не мигая смотрели на Йена. – Прежде чем он убьет нас.

– Это что, шутка такая? – спросил Йен, но еще до того, как услышал ответ, уже понял, что Гиффорд на шутки не способен.

– Это не шутка. Зло с каждым днем становится все сильнее.

Эмерсон почувствовал прилив адреналина. Боже! Психи нынче встречаются на каждом шагу. Волосы у него на руках зашевелились. Он вспомнил рассказ, в котором говорилось о том, как студент издевался над своим профессором за то, что тот не соглашался с его теорией. Йен глубоко вздохнул. С этим надо немедленно заканчивать.

– Послушайте, – сказал он, – то, что я преподаю литературу ужасов, еще не значит, что я куплюсь на подобную ерунду. Хоррор – это искусство, вид развлечения, но он вовсе не заслоняет от меня всю остальную жизнь. Я не хожу в церковь, не провожу время, посещая кладбища или спиритические сеансы, я не верю в передачу мыслей на расстоянии и в лечебную силу кристаллов…

– Я пришел сюда, потому что подумал, что вы меня поймете. Зло…

– Так вот, я вас не понимаю, – прервал его Йен. Ему показалось, что в голосе Гиффорда слышны неуверенность и какой-то намек на страх, и от этого он стал более агрессивным. – Я вообще не помню, чтобы ваше имя было в списке слушателей, мистер Гиффорд. – И он действительно этого не помнил. Более того, заметил, когда делал перекличку, что мужчина не откликнулся ни на одно из названных имен. – И когда я спросил, не пропустил ли кого-нибудь при перекличке и нет ли среди присутствующих вольных слушателей, вы тоже не откликнулись. Вы вообще собираетесь записываться на мой курс?

– Нет. Я просто хотел поговорить с вами; рассказать, что происходит…

– Тогда я предлагаю вам убраться отсюда прежде, чем я позову охрану. – Йен протиснулся мимо Гиффорда и направился к двери.

– Подождите! – Сила этого отчаянного крика заставила Эмерсона обернуться.

Лицо Гиффорда, которое до этого момента ничего не выражало, теперь превратилось в маску ужаса. Его голубые глаза из проницательных превратились в загнанные, а губы в густой бороде тряслись.

– Я и не надеялся, что вы мне сразу же поверите, – сказал мужчина. – Но я должен был попытаться. – Он отошел к столу и взял с него тетрадь. – Просто прочитайте вот это. Это все, о чем я вас прошу.

– А что это?

– Это моя диссертация. Она касается Зла, которое атакует этот Университет, и того, как с ним следует бороться.

– Диссертация? – Йен был удивлен. – Так вы…

Гиффорд собрал со стола оставшиеся книги.

– Я тот, кто бьет тревогу, – ответил он и направился к двери, но потом повернулся к Йену. Его лицо вновь ничего не выражало, но страх никуда не делся. – Мой телефон на первой странице. Позвоните мне. В любое время. Я буду ждать. – Он вышел в холл и растворился в море тел, двигающихся в сторону лестниц и лифтов.

Эмерсон посмотрел на тетрадь в руках и открыл первую страницу. «Изучение повторяющихся проявлений сверхъестественного в американских университетах. Выводы и рекомендации». Под заголовком стояло имя: Гиффорд Стивенс.

Антология, которую он использовал для этого курса, была составлена доктором Г. Стивенсом.

«Нет, – подумал он. – Этого не может быть».

Йен быстро открыл портфель и посмотрел на книгу. Затем прочитал четвертую сторону суперобложки:

«Доктор Стивенс получил степень по современной литературе в Принстонском университете. Он – эксперт по произведениям о поджогах и разрушениях и в настоящее время живет в Нью-Мексико со своей женой Пат».

Закрывая портфель и направляясь на следующую лекцию, Йен еще раз обдумал все, что с ним произошло, но чем больше он об этом размышлял, тем больше убеждался в том, что у человека, который вручил ему диссертацию, не было на руке обручального кольца.

II

Прошло уже целых два часа после того, как Фэйт появилась на работе, когда ей наконец-то устроили ознакомительную экскурсию по библиотеке.

Эту работу она нашла через Центр развития карьеры – увидела объявление на доске для студентов, желающих подработать, и немедленно подала заявку. Это случилось на прошлой неделе, когда Фэйт пришла в кампус, чтобы зарегистрироваться, а через несколько дней по почте ей пришло сообщение о том, что она принята на место помощника библиотекаря.

Ей даже не пришлось ходить на соб

седование.

В письме говорилось, что она должна явиться к Филу Лангу в абонементный отдел после последней лекции в понедельник. Так что после того, как их в час тридцать отпустили с лекции по культурной антропологии на пятнадцать минут раньше положенного, Фэйт направилась прямо в библиотеку.

Фил Ланг оказался высокой и рыжей копией Икабода Крэйна[10 - Худой, долговязый и крайне суеверный учитель, герой рассказа «Легенда о Сонной Лощине» В. Ирвинга.]: галстук-бабочка, очки в проволочной оправе и все такое. Когда она появилась, он стоял за стойкой в главном холле и что-то объяснял трем студентам, очевидно, работавшим в библиотеке. Фэйт пришлось подождать, пока он закончит, прежде чем представиться. Ланг осмотрел ее с ног до головы, кивнул и попросил пройти в его офис за стойкой.

Фэйт думала, что все, что надо, это появиться и приступить к своим обязанностям. Но Ланг заставил ее заполнить кучу бланков, включая форму W-2 и подтверждение возможности учиться и работать одновременно. Потом с этими формами она отправилась в отдел финансовой помощи, где, отстояв в казавшейся бесконечной очереди других студентов, вручила формы измотанной женщине средних лет, которая поставила на одной из них свою закорючку, оторвала желтую копию и направила Фэйт в бухгалтерию, где той пришлось опять стоять в очереди студентов, желающих совмещать учебу с работой, пока не были оформлены необходимые отказы от медстраховки и распечатаны все необходимые разрешения.

И только после этого она вернулась в библиотеку, чтобы пройти ознакомительную экскурсию.

Когда Фэйт вернулась, Ланг уже ждал ее за стойкой.

– Все в порядке? – спросил он.

Фэйт кивнула и передала ему копии всех форм, которые ей велели вернуть в библиотеку. Ланг небрежно взглянул на них и скрылся с ними в своем офисе, из которого вышел буквально через мгновение.

– Отлично, – сказал он, – я покажу вам все этажи библиотеки. Я не жду, что вы запомните всё из того, что я покажу и расскажу сегодня, но вам надо ознакомиться со зданием и понять, где что расположено, с тем чтобы вы могли отвечать на вопросы посетителей, не обращаясь каждый раз за помощью к коллегам.

– Хорошо. – Ланг уже успел достать Фэйт своей снисходительностью, но она заставила себя улыбнуться.

– Тогда – вперед.

Библиотекарь показал ей административные помещения на первом этаже, а потом провел по абонементному отделу, где студенты-помощники доставали книги из ящиков, в которые их опускали читатели, и сканировали штрих-коды с помощью компьютера. Другие студенты брали стопки книг, разбирали их и расставляли книги по временным полкам.

Вернувшись в холл, Ланг подвел ее к компьютерному терминалу, стоявшему на низком металлическом столике.

– Здесь мы используем систему OCLC[11 - Оперативно-доступный компьютеризованный библиотечный каталог.], а это значит, что читатели могут видеть каталог в режиме онлайн, а не рыться в карточках. Вы знакомы с OCLC?

Фэйт отрицательно покачала головой.

Он стал нудно объяснять ей принципы системы, не упуская ни одной мельчайшей детали, и хотя она искренне хотела его слушать, Фэйт поняла, что отключается и думает о чем-то своем. Неужели такая тоска ждет ее каждый день?

Неожиданно плита с котлетами в старом добром «Макдоналдсе» показалась ей не такой уж и плохой альтернативой.

– Все понятно? – спросил Ланг.

Она кивнула.

– Тогда пойдемте наверх.

– Хорошо.

Поднявшись на лифте на второй этаж, они прошли через отдел документов, затем, на третьем этаже, через отдел периодических изданий и, наконец, через справочный отдел на четвертом. Ланг потратил много времени, показывая пятый этаж, где располагались специальные фонды и основное книгохранилище от А до Р[12 - В данном случае используются буквы английского алфавита.].

– В университете Бреи хранится крупнейшая в США коллекция литературы о Холокосте, – сказал Ланг. – У нас имеются документы, дневники и самая большая подборка фотографий, демонстрирующих зверства немцев. Доступ к этому собранию, так же как и к другим собраниям, составляющим специальный фонд, закрыт для студентов и доступен только преподавательскому составу, ведущему исследования в этой области. – Ланг улыбнулся. – Но если вы проработаете у нас достаточно долго, вас могут прикрепить к спецфонду, и вы увидите эти материалы собственными глазами.

Фэйт заставила себя улыбнуться ему в ответ.

Лифт поднял их на шестой этаж.

Она немедленно почувствовала его особенность.

На этаже царила абсолютная, могильная тишина.

На других этажах присутствовал шум. Даже в библиотеках тишина не бывает абсолютной, и хотя шум этот не проникал в ее сознание, она знала, что он присутствует, – шорох переворачиваемых страниц, перешептывание студентов друг с другом, звуки упавших книг, позвякивание мелочи в карманах, шаги по плиточным полам.

На шестом этаже этих звуков не было.

Когда двери лифта закрылись с негромким чмоканьем и жужжащая машинерия замерла в спячке, на этаже воцарилась абсолютная тишина. В первые мгновения Фэйт даже по

азалось, что она слишком громко дышит.

Потом Ланг начал свой рассказ.

Казалось, он не замечает окружавшей их атмосферы, поэтому спокойно, как делал это на предыдущих этажах, продемонстрировал ей план этажа, располагавшийся в стеклянной витрине на стене напротив лифтов. Это было графическое изображение расположения всех шкафов с указанием букв, на которые начинались названия книг, стоявших в каждом из них. Книги от Q до Z располагались по часовой стрелке от лифтов. Затем Ланг повел ее по коридорам, и они удалились от них, углубившись в проходы между шкафами. Книжные шкафы были громадными, гораздо выше Фэйт, и ей казалось, что она находится в лабиринте, вырытом какой-то гигантской крысой. Казалось, что этим проходам нет конца.

Фэйт была удивлена, увидев студентов, склонивших головы над книгами и что-то записывающих, сидя за столами, тянущимися вдоль северной стены. Она не могла понять, как им удается сохранять такую тишину и не производить даже тот практически незаметный шум, который она слышала на других этажах библиотеки. Девушка подумала, что на них, должно быть, тоже давит тяжелая атмосфера на этаже и их неслышность объясняется именно этим очевидным давлением.

– Книги на этом этаже, – говорил меж тем Ланг, но даже его голос понизился до шепота, – очень часто путают. Студенты приходят сюда, берут их с полок, оставляют в тележках, ставят не на те места, а иногда даже бросают на пол. – Он сделал паузу. – Эти книги будут частью вашей заботы.

Он провел Фэйт к западной стене, где находился закрытый проволочными дверями проход между двумя рядами книжных шкафов. Достав ключ, отпер дверь и пригласил Фэйт войти.

– Это сортировочная. Сюда вы приносите собранные вами книги. Сортируете книги по алфавиту, а потом кладете на вот эти тележки. – Тут он показал на несколько металлических тележек, стоявших вдоль стены. – После чего развозите их по полкам.

Они вышли из сортировочной, и Ланг запер за собой двери.

– Главное, не волнуйтесь. Первые несколько недель вы будете работать в паре с кем-то. Коллеги подробно всё объяснят, пока вы не почувствуете, что во всем разобрались.

Они вновь двинулись по бесконечным проходам, пока не оказались возле лифтов. Ланг нажал на кнопку вызова.

– И вот еще что, – сказал он. – У нас здесь иногда бывают проблемы с… посетителями, которые беспокоят наших работников. Это связано с самим принципом работы библиотеки, с тем, что она доступна всем, с тем, что люди могут бесплатно находиться здесь с утра и до момента закрытия. Именно поэтому библиотека привлекает некоторых психов. Я подумал, что лучше сразу предупредить вас. У нас тут бывают разные типы. И очень часто здесь они раскрываются во всей красе. – Ланг машинально нажал на кнопку еще раз, хотя стрелка «вниз» уже давно горела. – Один в прошлом семестре прилепил себе зеркала на носки ботинок, чтобы заглядывать под юбки нашим сотрудницам. А другой для этого же залезал под рабочие столы – несколько семестров назад. Большую часть времени вы будете работать среди людей, наводя порядок на полках и все такое, так что беспокоиться не о чем. Но если останетесь одна, то стоит быть поосторожнее. И немедленно сообщайте о всех происшествиях.

– А я и не знала, что библиотека может быть таким коварным местом. – Фэйт улыбнулась.

– И не говорите.

Двери лифта открылись, и они спустились на первый этаж. Во время спуска Фэйт не отрываясь следила за загорающимися цифрами. Психи ее мало волновали – с ними она вполне может разобраться. Отец научил ее нескольким приемам самозащиты, когда она была еще совсем ребенком, и Фэйт была уверена, что с физической точки зрения может дать отпор любому человеку ее роста или меньшего. Или большего. Главное, чему научил ее отец, было бить первой, а уже потом начинать задавать вопросы. И Фэйт прекрасно знала, что точный удар в пах способен остановить даже самого крутого мужика.

Так что если уж волноваться о чем-то, так это о возможности землетрясения, пожара и о самом здании.

Шестой этаж.

Нет, это глупо.

Но это правда.

Шестой этаж.

Она не хотела себе в этом признаваться, но что-то в последнем этаже библиотеки заставило ее покрыться мурашками.

– Сегодня вы начнете с расстановки книг по полкам в абонементном отделе, – сказал Ланг. – Там я смогу приглядывать за вами. Ренни и Сью приносят книги, а Гленна ставит их на временные полки, так что сегодня вы будете помогать ей…

Фэйт кивнула, хотя уже не слушала его. В действительности ее мало интересовало, с кем она будет работать и что будет делать. Но почему-то она почувствовала облегчение, узнав, что не будет работать на шестом этаже.

* * *

Библиотека закрывалась в половине одиннадцатого вечера, но смена Фэйт закончилась в восемь. На следующий день лекций у нее не намечалось, так что она будет работать с семи утра до часа пополудни.

В этом состояла прелесть работы в кампусе. Расписание было очень гибким. Фэйт даже могла менять его, если надо будет готовиться к тесту.

Домой она ехала по шоссе. И хотя час пик уже

практически закончился, транспорт двигался еле-еле, так что до съезда на Семнадцатую улицу она добралась лишь через час.

Возле светофора в конце съезда банда подростков окружила цветочницу, так что Фэйт, прежде чем проехать мимо, проверила, закрыты ли у нее все двери.

Через несколько минут она проехала мимо колледжа Санта-Ана, своей альма-матер. И хотя выпустилась только в июне, здание уже казалось ей очень маленьким, так что она подумала, что возвращение в него будет напоминать возвращение в начальную школу – крохотные парты, двери и питьевые фонтанчики.

У нее было прекрасное настроение, она была счастлива от того, что учится в университете, во взрослом учебном заведении. Теперь Фэйт уже не сомневалась, что справится с учебным планом, и, хотя закончился лишь первый день ее учебы, она чувствовала себя очень хорошо. Университет ей понравился.

То есть понравилось почти все.

Шестой этаж.

Фэйт отбросила эту мысль.

С правой стороны, через улицу, показалось место, где раньше стоял старый кинотеатр братьев Митчелл. Она посмотрела на пустующую площадку и вспомнила, как Кит, будучи ребенком, громко читал названия фильмов, когда они проезжали мимо: «Откровенная Тата», «Дебби – основательница династии», «Богиня любви»…

Фэйт знала, что если б этот порнотеатр не снесли, Кит был бы в нем постоянным посетителем.

Когда она вспомнила о брате, ей стало немного грустно. Что же произошло? И когда это произошло? Они были так близки, когда были детьми… Даже после смерти папы, а может быть, после нее даже больше, они держались вместе и рассказывали друг другу всё-всё.

А сейчас Фэйт даже не могла вспомнить, когда они последний раз нормально разговаривали.

И что будет, когда она станет жить отдельно? Неужели порвутся все связи? Неужели они окончательно разойдутся и никогда больше не увидят друг друга? Фэйт мало волновало то, что она никогда не увидит свою мать, но связь с братом ей терять не хотелось.

Но что она может с этим поделать?

Фэйт свернула на свою улицу. Ребенок в трусиках, стоявший на лужайке, запустил в нее комком грязи и что-то прокричал. В ответ она посигналила, и он отскочил от неожиданности.

Боже, хоть бы мамочки не было дома…

Но она увидела, что окна их дома горят, а перед ним стоит машина матери и чей-то чужой мотоцикл.

Значит, она притащила кого-то в дом…

Фэйт притормозила, подумала несколько мгновений, а потом, нажав на газ, проехала мимо дома.

Она купит какую-нибудь еду в «Эль Полло Локо», а потом пойдет в городскую библиотеку. Та открыта до девяти. Там она сможет почитать и, может быть, к тому времени, когда вернется, новый «друг» ее мамаши успеет исчезнуть.

Может быть…

Фэйт развернулась в темном переулке и поехала в сторону Семнадцатой улицы.

Глава 3

I

Ричард Джеймсон не торопясь шел в редакцию газеты. Именно это он больше всего любил в своей работе. Свободу. Он мог прийти поздно, мог уйти рано, мог выйти, чтобы съесть бургер. До тех пор, пока он выполнял свою работу, ему многое прощалось.

А свою работу Ричард выполнял.

Насчет себя, любимого, у него не было никаких иллюзий. Он не был ни отличным студентом, ни великим ученым. Большинство предметов давалось ему с большим трудом. Но он хороший фотограф. Все его мысли и усилия направлены на фотографию, и это видно. Он может не знать, кем был эрцгерцог Фердинанд или как вычислить косинус от целого числа, но знает, как надо обращаться с «Кэноном», а многочисленные награды служат лучшим тому доказательством.

У него хорошая техника: художественный подход, способность к редактированию и большой опыт в печати. Но большая часть успеха связана с тем, что он умеет оказаться в нужном месте в нужное время. Можно до умопомрачения трудиться в фотолаборатории, но если предмет фотографии неинтересен, то никакая техника не спасет фото.

Именно поэтому Ричард везде таскал с собой свою камеру. Чтобы быть готовым, на случай, если что-то произойдет и он столкнется с событием, достойным того, чтобы запечатлеть его на пленке.

И именно поэтому у него получались хорошие фотографии.

Именно поэтому он получал награды.

Лекции, которые начались в два тридцать, были в самом разгаре, но на улице кое-где попадались идущие по своим делам студенты, а впереди Ричард увидел сногсшибательную блондинку, скорее всего первокурсницу, которая только что вышла из здания факультета общественных наук. Он поправил камеру на плече и провел рукой по волосам. Ему было хорошо известно впечатление, которое камера производит на женщин. Ее наличие в какой-то степени повышало его статус и придавало ему некий налет оригинальности, которого без камеры он был лишен. Она автоматически ассоциировала его со словом «художник», а это, как он уже выяснил, давало определенное преимущество при съеме куколок. Сейчас же перед ним была настоящая куколка.

Ричард сдвинулся немного влево и ускорил шаги, чтобы догнать ее на ступенях здания. Она заметила его, обратила внимание на камеру, которую он поправлял на плече, их глаза в

третились, и Джеймсон увидел ВЗГЛЯД.

Было ясно, что он произвел впечатление.

– Простите… Мисс… – Ричард громко откашлялся.

Девушка остановилась и повернулась лицом к нему. Боже, какие красивые у нее глаза…

– Я главный фотограф студенческой газеты, – Ричард улыбнулся, – и мне необходим кадр – что-то вроде «Первая неделя учебы» на первую страницу завтрашнего выпуска. Может быть, вы мне попозируете? Вам лишь надо будет спуститься по ступенькам, как вы это только что сделали, и напустить на себя вид человека, направляющегося на лекцию.

Не успел он закончить, как девушка решительно покачала головой:

– Нет. Мне это не подходит.

– Но почему нет? Ваше имя появится в газете… А как, кстати, вас зовут?

– Марсия.

– Так вот, Марсия, ваш портрет и ваше имя будут на первой странице университетской газеты. Вам полагается двадцать бесплатных копий, которые вы сможете послать всем родственникам. Так как?

Девушка вновь покачала головой.

– Не люблю, когда меня фотографируют. Я всегда плохо получаюсь.

– Получитесь, если фото сделаю я. – Ричард победно улыбнулся. – Ну, давайте же. Мне действительно нужен этот кадр. Сроки поджимают.

– Ну, я не знаю… – Девушка заколебалась.

– Прошу вас…

Оно упало прямо между ними. Без всякого предупреждения, крика или звука. Только тело, промелькнувшее перед их глазами, а потом кровь, брызнувшая в момент удара тела об асфальт.

В первые несколько секунд после падения Ричард разглядел, что тело принадлежит мужчине и что оно приземлилось не на голову, не на ноги и не горизонтально, а на колени, и при этом как-то странно изогнулось, отчего внутренности вывалились наружу через рану в боку. Разбитая голова превратилась в мягкую массу – даже та ее часть, которая не соприкоснулась с землей, от страшного удара изменилась до неузнаваемости.

Марсия, замерев на месте, кричала, и при этом не двигаясь смотрела вниз, на то, что осталось от тела. Она совершенно не обращала внимания на кровь, залившую ее голые ноги и белые шорты. Кровавые капли покрывали лицо и светлые волосы девушки, размазывались по ее раскрытым в крике губам.

На какое-то мгновение Ричард окаменел. Затем посмотрел вверх, вниз, по сторонам, пытаясь оценить произошедшее и взвешивая возможности. Уставился на Марсию, на ее светлую одежду и светлую кожу и на красную кровь.

На черно-белом фото это будет выглядеть просто классно. Контраст идеален.

Ричард не колебался ни секунды. Он отошел на шаг, пригнулся, снял крышку с объектива, поднес камеру к глазам…

И начал съемку.

II

В отделе выпуска народу было больше, чем за неделю до начала семестра. Рекламщики только что закончили свою работу и ушли домой, но небольшая комната была полна сотрудников, готовивших макет газеты: литературные редакторы боролись за место, потрясая одобренными материалами, выпускающий редактор сидела перед ТВИ[13 - Терминал визуальной информации.] и вносила последние исправления, которые две ее помощницы сразу же копировали. Из включенного радио несся какой-то отвратительный хэви-метал, и Джиму Паркеру, появившемуся в дверях, пришлось кричать, чтобы его услышали.

– Десять минут! – объявил он. – Через десять минут заканчиваем! Типография ждет макет в восемь!

Ни один человек никак не показал, что услышал его, но Джим знал, что все его услышали, так что он прошел к ближайшему световому столу и взглянул на спортивную страницу. Две статьи и ни одной фотографии – в любое другое время он просто взбесился бы. На первом редакционном совещании Паркер четко определил фотополитику для каждого отдела, и все редакторы знали, что ему не нужны серые страницы – на каждой новостной, культурной и спортивной полосе должна быть по крайней мере одна фотография, а на полосе с редакционной статьей – карикатура. Но сегодня у него были более важные дела.

Протолкнувшись через толпу редакторов, Джим стал изучать первую полосу. В самом конце передовой статьи все еще было небольшое свободное пространство, но Тони скальпелем подрезал фото, чтобы заполнить его.

– «Студент-географ прыгает навстречу смерти со здания факультета общественных наук», – вслух прочитал заголовок Джим. Идеальным его не назовешь, но свою работу он сделает. Под двухполосным заголовком располагалось поясное фото первокурсницы бухгалтерского факультета, Марсии Толмасофф, которая в шоке смотрела на невидимое тело. На заднем фоне хорошо просматривался карниз, с которого сиганул самоубийца.

– Хороший кадр, – сказал Джим.

Ричард был где-то в глубине комнаты, за стеной из людей.

– Спасибо! – крикнул он оттуда.

В темной комнате висели черно-белые негативы других кадров, которые сделал Ричард, – те, которые они не могли использовать. Фотограф отщелкал целую пленку, и Джим все еще помнил некоторые из фотографий. Ошметки внутренних органов, разбросанные по ровной поверхности асфальта. Размозженная голова, снятая с близкого расстояния, – небольшой кусочек беловатого мозга, видный сквозь дырку в черепе, соответствовавшей по размерам сохранившемуся кусочк

скальпа. Кричащая Марсия Толмасофф с лицом, покрытым кровавыми веснушками, с телом, черным от крови, залившей его ниже пояса. И, может быть, самое неприятное – фото всего тела, изломанного, перекрученного, окровавленного – окруженного заинтересованными зрителями, глазеющими на неподвижный труп в ожидании полиции.

«Да и на самого Ричарда это вроде как мало подействовало», – подумал Джим.

Джин и ее помощницы закончили вводить последнее исправление.

– Готово! – объявила она.

– Теперь надо отвезти в типографию… – Джим вздохнул. – Кто возьмется?

– Я, – вызвался Ричард, поправив камеру на плече. – В любом случае я живу в той стороне.

– Спасибо. – Джим взял макет первой страницы и просмотрел его. Покачав головой, положил его в коробку вместе с остальными и протянул ее Ричарду. – На будущее мы установим очередность. В этом семестре мы все будем делать это по очереди.

Ричард уехал, а Джин с помощницами стали счищать скальпелями воск со световых столов и прибираться. Джим повернулся к оставшимся сотрудникам, которые смотрели на него, как будто ждали, когда он их распустит.

– Отличная работа, – сказал Паркер. – Увидимся завтра. – Он кивнул Стюарту. – Выясни все, что сможешь, завтра утром. Может быть, поручим кому-нибудь из репортеров сделать врезку.

– Репортеров? – переспросил Стюарт. – Ты хочешь сказать, что они у нас есть?

Все рассмеялись. Первый номер был написан и сверстан редакторами в течение недели перед началом занятий. Нынешний, второй, номер был сделан ими же.

– По коням, – сказал Джим.

Сотрудники стали постепенно выходить из комнаты. Паркер повернулся к Джин, чтобы извиниться за то, что задержал ее так надолго, – и в этот момент из холла донесся знакомый звук инвалидной коляски Хови.

– Черт, – пробормотал Джим. Во всей этой суете он совсем забыл, что должен был забрать друга из книжного магазина.

Паркер вышел в холл, ожидая увидеть недовольного Хови и зная, что заслужил это, но лицо его друга было спокойным, а поведение – таким же хладнокровным, как и всегда.

– Прости, – сказал Джим прежде, чем Хови успел произнести хоть слово. – Мне пришлось передвинуть сроки из-за самоубийства и…

Тот улыбнулся и отмахнулся от его извинений.

– Проехали. Я понимаю. Всё в порядке. Я так и понял. И поэтому приехал сюда. – На нем был его старый фланелевый пиджак, но Джим сразу же заметил, что на правой груди у него появился новый значок. Он наклонился, чтобы прочитать надпись.

– «Ешь дерьмо и лай на Луну», – помог ему Хови с ухмылкой. – Парень продавал перед студенческим центром. Я не смог удержаться.

– Как раз для тебя, – сказал Джим. – Ладно, сейчас я заберу шмотки из отдела новостей, и мы что-нибудь съедим. Просто умираю от голода.

– Слушаюсь! – Хови нажал на маленький рычажок на подлокотнике коляски и поехал вслед за Джимом, поздоровавшись по пути с Джин и ее помощницами.

– Так что же там произошло? – спросил он. – Слышал, что все это из-за несчастной любви.

– Пока не знаю. Никакой записки не нашли, но уже связались с родителями парня. Может быть, он оставил записку дома, или что-то в этом роде.

– Оценки здесь точно ни при чем. Прошла только первая неделя учебы.

– Никто ничего не знает. – Джим взял рюкзак со стола, засунул в него какие-то бумаги и застегнул молнию, после чего выключил свет. – Пошли на улицу.

Над кампусом стояла тишина. Единственными звуками, пока Джим с Хови шли на парковку, были звуки шагов Джима по асфальту и механическое жужжание коляски Хови. Дневная смена разошлась по домам, вечерники сидели на лекциях, и единственным, кого они увидели на улице, был член студенческого братства, расставлявший столик с кофе и пончиками перед зданием физического факультета. Официально лето еще не закончилось, но ветерок был прохладный, а траву покрывала роса.

Джим понял, что опять думает, почему ему так не хотелось возвращаться в Брею. Когда он приехал на прошлой неделе, записался на нужные курсы и поселился в общежитии, то решил, что все его сомнения были абсолютной глупостью. Дурная детскость, очень напоминающая идиотизм. Но сейчас, когда у него перед глазами стояли фотографии, сделанные Ричардом, а кампус был темным, холодным и пустынным, сомнения вновь показались ему обоснованными. Что-то в этом Университете беспокоило его, что-то раздражало. Даже сейчас, хотя он готов был свалить все на эти тревожные фотографии мертвого студента, Паркер знал, что смущает его что-то другое – нечто, чего он не мог определить, но что, тем не менее, было настолько же реально, насколько и окружающая его темнота.

Дрожь пробежала по его спине и шее.

– Куда мы идем? – спросил Хови. – В «Биллз бургерз»?

– Что? – Джим взглянул на своего друга и сморгнул. – А, ну да. Хороший выбор.

– Я не был там с прошлого семестра.

– Я тоже.

Хови сильнее нажал на рычаг своей коляски и, обогнав Джима, повернул налево и направился к съезду для инвалидных колясок, ведущему на парковку. Джим следил за своим другом. Когда на прошлой неделе он вернулся в Брею, вид Хови

его шокировал. Казалось, что тот стал еще меньше и выглядел еще более хрупким, чем раньше. А его лицо похудело настолько, что напоминало череп. Джим почувствовал боль, когда пришел в общагу к Хови и тот открыл ему дверь, – это было какое-то пугающее, тошнотворное ощущение. Они никогда не обсуждали вопросы мускульной дистрофии – Хови был не такой человек, чтобы рассуждать о своей болезни, – и Джим решил для себя, что, так или иначе, болезнь приостановлена. Он никогда не задумывался о том, что она относилась к категории дегенеративных и Хови могло становиться только хуже.

Тогда он впервые понял, что его друг может умереть.

Джим хотел поговорить об этом, обсудить, оценить, но вместо этого задал вопрос, глупее которого было трудно придумать: «Как ты провел лето?»

– Сам знаешь, – ухмыльнулся Хови, пожав плечами.

А он не знал. Но очень хотел узнать. И поэтому спросил, глубоко вздохнув:

– Хорошо или плохо?

– Всего понемножку… Слушай, а ты слышал, что Симмонс уволился этим летом? Я слыхал, что его обвинили в харрасменте[14 - Харрасмент – причиняющее неудобство или вред поведение, нарушающее неприкосновенность частной жизни лица.]…

И они заговорили об этом, а шанс был упущен.

Сейчас Джим следил за тем, как коляска его друга трясется по асфальту в сторону минивэна. И опять почувствовал странное, тошнотворное ощущение где-то внизу живота. Конечно, Хови проведет остаток жизни в инвалидной коляске. Это данность. А его физическое состояние, скорее всего, не позволит ему жить так называемой «нормальной» жизнью. Но неужели нельзя, чтобы в рамках этих параметров все стабилизировалось?

По-видимому, нет.

Джим сошел с обочины и пошел навстречу другу. Он постарался не показать, о чем только что думал, постарался притвориться, что просто устал, но, очевидно, ему это не удалось.

– В чем дело? – спросил Хови. – Что-то случилось?

– Да ничего. – Джим покачал головой.

– Врешь.

– Я просто устал.

Хови скептически взглянул на него, но ничего не сказал.

У Джима по телу вновь побежали мурашки; появилось тревожное ощущение, что кто-то – или что-то – следит за ними, шпионит. Но он сдержался, чтобы не обернуться, и они вдвоем молча двинулись через парковку в сторону минивэна.

III

Когда Йен добрался до дома, было уже темно. Приехал он поздно, но это не имело никакого значения. Его никто не ждал, никто не выговаривал ему за опоздания; никого не волновало, когда он возвращается домой. Если вообще возвращается. Наверное, именно поэтому Йен стал задерживаться в Университете дольше обычного, проводя время в своем кабинете. Еще до начала семестра он иногда ловил себя на том, что сидит за рабочим столом, читая, мечтая, глядя в пространство. Кабинет был не очень удобным: небольшой, тесный, с полками вдоль одной из стен, заполненными учебниками, которых он никогда не читал. Вдоль другой стены стояли полки с классическими романами и романами в жанре хоррор, которые Йен читал. Стол был завален студенческими работами и журналами, его собственной работой – сделанной и той, которую еще только предстояло сделать, – а кресло, скрипучее вращающееся кресло, возвышалось среди этого хаоса, как маленький кокпит. В комнате было лишь одно небольшое окно, и от этого Эмерсон всегда ощущал легкую клаустрофобию – обычно он твердо придерживался рабочего расписания, стараясь в другое время не появляться в кабинете. Но в последнее время Йен использовал кабинет как убежище, в котором ел завтрак перед началом занятий и оставался после того, как они заканчивались. Себе он это объяснял необходимостью проверить домашние задания, выполнить какую-то работу, подготовиться к лекциям. Но все это было полной хренью.

Он просто не хотел возвращаться домой.

Йен припарковал машину перед домом и несколько мгновений сидел в ней.

Таймер, который он поставил на лампу в гостиной, скорее всего, опять сломался, так что дом был темным, и в его окнах отражалась сумеречная пустынная улица, проходившая перед ним. А ведь были времена, когда все окна бывали освещены и желтоватый благотворный свет лился из них на лужайку… Но это было во времена Сильвии, а они давно канули в Лету.

Протянув руку к заднему сиденью, Йен взял портфель и выбрался из машины. Не горел даже свет на пороге, поэтому ему пришлось долго перебирать связку ключей, прежде чем он нашел ключи от входной двери и щеколды.

Едва войдя в дом, Эмерсон сразу же включил свет в гостиной. Если верить книгам, пустые раковины домов, оставшихся после смерти или развода, всегда кажутся слишком большими, а комнаты превращаются в пещеры после того, как из них исчезают любимые. Но в действительности все было как раз наоборот. Казалось, что присутствие Сильвии делало дом больше, расширяло его внутренние границы, и каждый новый антикварный предмет, купленный ею, или сделанная ею перестановка лишь демонстрировали безграничные возможности их жилища. Но после того, как ее не стало, дом, казалось, сжался и стал душным в своей малости. В ту первую неделю Йен попытался избавиться от

ое-какой мебели или заменить ее – он передал их кровать и платяной шкаф в «Гудвилл»[15 - Благотворительная организация.] и заменил горку еще одним книжным шкафом, – но внутренности дома продолжали сжиматься с каждым уходящим днем, и стены продолжали все сильнее смыкаться над ним. Теперь Йен лично познакомился с каждым дюймом окружавшего его пространства, в то время как раньше его знакомство с домом носило общий и поверхностный характер, и чем лучше он узнавал дом, тем больше ненавидел его.

Сегодня все выглядело еще хуже, чем обычно. Эмерсон быстро прошел по комнатам, включил свет в столовой и на кухне и телевизор в гостиной. В былые времена он редко смотрел его – разве что какой-нибудь старый фильм или специальную программу на государственном канале. Большую часть своего свободного времени Йен проводил читая, делая заметки и слушая музыку. Но сейчас он был благодарен ящику и проводил перед ним все больше и больше времени. Это его успокаивало – не надо было думать, вспоминать прошлое, размышлять о будущем; дом заполнялся успокаивающими звуками разговоров, голосами людей. К своему удивлению, он заметил, что ему нравится большинство из программ, что каждый вечер он находит одну или две, вызывающие у него интерес. Или телевидение становилось лучше, или он становился менее требовательным; или же телевидение просто имело слишком низкую репутацию в академических кругах. Хотя Эмерсон подозревал, что тут было всего понемногу. В прошедшем семестре, когда у них было интересное ролевое занятие, он даже защищал телевидение перед одним из самых пафосных своих студентов, утверждая, что невежество поп-культуры – это вовсе не то, чем стоит гордиться, и что оно фактически является результатом низкой душевной культуры. Тогда, по его мнению, он был достаточно убедителен, и после этого занятия долго еще размышлял о том, не стоит ли написать статью на эту тему и направить ее в журнал. Ведь всем известно, что ему необходимо набирать нужное количество публикаций.

Конечно, его жизнь не была такой пустой и достойной сожаления, какой он иногда ее считал. У него есть склонность слишком драматизировать происходящее и смотреть на мелочи жизни с мрачностью и серьезностью, которые им обычно уделяли на страницах книг. Сейчас он переживает не самые лучшие времена, и хотя эмоционально ему кажется, что это будет длиться вечно, умом он понимает, что все это пройдет. И нельзя сказать, что он несчастлив. Это будет неправильно. У него есть ради чего жить. Хорошая работа, неплохая карьера, друзья… И даже если доживет до двухсот лет, он все равно не сможет прочесть все те книги, которые хочет прочесть, пересмотреть все те фильмы, которые хочет посмотреть, переделать все то, что должен сделать. И все-таки вечерами, подобными сегодняшнему, когда ему хотелось выговориться, а поговорить было не с кем, он чувствовал себя одиноким и хотел, чтобы рядом оказалась Сильвия.

Сильвия.

Йен вспомнил, как в прошлый ноябрь неожиданно заехал домой перекусить и обнаружил их на полу гостиной: она, неестественно широко раскинув ноги, лежала снизу, а он – сверху; и когда входил в нее, мускулы его покрытых потом спины и ягодиц напрягались. Сильвия не просто стонала, она кричала, и ее короткие страстные вопли эхом разносились по всему дому. С ним она никогда не кричала, совсем никогда, даже в самом начале. А сейчас ее лицо выражало слепой экстаз – лицо, которое было ему абсолютно незнакомо.

Его первой мыслью было, что этот кошмар ему снится, что, когда он проснется, исчезнет эта пустота, неожиданно стянувшая все его внутренности, что Сильвия будет спать рядом, видя во сне его и только его.

Но он уже знал, что это не ночной кошмар.

Как только она увидела его, выражение на ее лице мгновенно сменилось с экстаза на ужас – скорость, с которой произошло это изменение, напомнила ему о вервольфе[16 - Вервольф – оборотень; существо, способное мгновенно трансформироваться в волка.]. Широко расставленными, согнутыми пальцами она оттолкнула мужчину вверх и в сторону. Он скатился с нее, и Йен увидел его блестевший от влаги член, и именно это, больше чем что-либо другое, укрепило его решимость, результатом которой стало то, что он раз и навсегда вышвырнул Сильвию из дома. Она умоляла его, рыдала, убеждала, что этот человек ничего для нее не значит. Она якобы встретила его на занятиях, потом пару раз по-дружески пересекалась с ним во время ленча, и вот только сегодня они приехали сюда и… и все это случилось. В первый и последний раз, уверяла Сильвия. Она вовсе не планировала переспать с ним, ей этого совсем не хотелось…

При других обстоятельствах Йен, скорее всего, мог бы простить ее – и наверняка сделал бы это. Но когда он закрывал глаза, перед ними вновь возникало чужое выражение экстаза на ее лице, он слышал неконтролируемые чувственные вопли, видел глянцевый член мужчины и понимал, что никогда не сможет забыть о том, что произошло. Каждый раз, занимаясь с ней любовью и слыша ее негромкие стоны, он будет вспоминать крики, которые она издавала под этим самцом.

И будет знать, что не способен удовлетворить ее.

Поэтому Эмерсон велел ей убираться и сменил все замки. Она переехала к тому мужику – об этом он услышал от друга их друзей, – и теперь они жили где-то в районе Сан-Диего…

Йен достал из холодильника банку пива, открыл ее и сделал большой глоток. И, хотя и не был голоден, пошарил в холодильнике в поисках еды, стараясь забыть о Сильвии.

Наверное, ей не хватало чего-то помимо секса. И он это знал, говорил себе об этом тысячу раз. Да и она неоднократно намекала на это. Пыталась даже выразить свою неудовлетворенность в словах во время их ссор. Но чувство это всегда было размытым, он не мог сфокусироваться на нем и положить ему конец, – и до сих пор не понимал, что же именно и где пошло не так.

Позже Йен стал чувствовать неудовлетворенность самим собой, хотя и не понимал почему. Он стал тем, кем хотел стать, – профессором в университете. Его дом был полон книжных полок, ломившихся от книг, еще не прочитанных им. И тем не менее… И тем не менее, он не мог избавиться от ощущения, что в какой-то момент свернул не туда, что где-то в промежутке между женитьбой и разводом он лично, независимо от каких-то отношений, выбрал неправильную дорогу, а сейчас уже слишком поздно возвращаться и что-то исправлять.

Но чего же он хотел в жизни? Бросить все и жить на Таити? Вроде нет. А может быть, он хотел жить простой жизнью строителя или водителя грузовика? Тоже нет. У него не было никакой предрасположенности к физическому труду. Именно на это часто жаловалась Сильвия, говоря, что он не в состоянии сделать хоть что-то по дому.

Ему все еще нравится преподавать, все еще нравится обмен идеями в аудитории, но в последний год или около того его все больше и больше раздражает то, что неразрывно связано со всем этим, – мелочные дрязги на кафедре, необходимость доказывать свое превосходство, требования публиковать бессмысленные статьи в никому не нужных журналах. Эмерсон начинал чувствовать, что он чужой в этом мире, что он к нему не принадлежит, что такая жизнь ему не подходит. И в то же время знал, что это его мир. Вот что вгоняло его в депрессию.

Возможно, именно поэтому изменились его научные интересы, и теперь он предпочитает читать и преподавать хоррор и фэнтези, а не Джейн Остин и Джона Милтона. Хоррор казался ему более разумным, значительным и больше связанным с реальными людьми и настоящей жизнью.

Йен вернулся в гостиную и проверил автоответчик. Лампочка на нем мигала. Он получил два сообщения.

Перемотав пленку, Эмерсон прослушал их. Первое обрадовало его. Оно было от Филлипа Эммонса, его бывшего и самого творческого студента, единственного, кто смог стать кем-то в литературном мире. У Филлипа всегда был талант – он даже оплатил себе учебу в выпускных классах, публикуя порнографические рассказы в журналах, которые на эзоповом языке называют «мужскими». Но во всю силу его талант развернулся лишь после того, как он закончил учебу, после того, как избавился от ограничивающей его педантичности кафедры английского языка, близорукие члены которой из лучших побуждений держали его в жестких рамках.

Сейчас Филлип был в городе и хотел встретиться. Он оставил название гостиницы и свой номер.

Второе послание было от Элинор, нынешней «девушки» Йена, если ее можно было так назвать, и оно его сильно огорчило. У них была предварительная договоренность пообедать в пятницу, и вот теперь она предлагала отложить встречу. Что-то у нее там случилось…

Несколько мгновений Йен стоял неподвижно. Неожиданно ему захотелось компании. Глубоко вздохнув, он поднял трубку и набрал номер Бакли Френча, своего единственного друга на кафедре и одного из его немногих неженатых друзей.

Бакли ответил в своей обычной манере:

– И что?

Услышав его голос, Йен сразу почувствовал себя лучше.

– Это я. Почему бы тебе не приехать?

– Только не это, – простонал Бакли. – У меня завтра лекция в семь утра.

– Да ладно тебе.

– Воюешь с призраками?

– Ага, – признался Йен.

– Сейчас буду.

Бакли неожиданно разъединился, и Йен какое-то время слушал короткие гудки в трубке. Он собирался провести вечер за чтением диссертации, переданной ему Гиффордом, но, успев просмотреть ее во время ленча и перерыва, понял, что читать это будет непросто, несмотря на тему и на то, как он ее получил. Кроме того, сегодня тот день, когда ему необходима компания. А диссертацию он успеет прочитать завтра.

Бакли появился минут через десять – визг тормозов его старого «Тандербёрда» был настолько громким, что перекрыл звуки телевизора. Йен встал, выключил ящик, но Бакли уже без стука открыл дверь и вошел с громадным пакетом картофельных чипсов в одной руке и двумя видеокассетами в другой.

– Я здесь! – сообщил он, закрывая входную дверь, нажав на нее пятой точкой. – Принес чипсы и порнуху. – Прошел в гостиную и бросил пакет с чипсами на кофейный столик. После этого показал кассеты. – У нас есть «Милашка из Гонконга» и «Куколки из страны Мальчиков». Выбирай. – Френч расплылся в улыбке. – Если и это

ебя не развеселит, то ты безнадежен.

Бакли был профессором и известным специалистом по Чосеру, но, выйдя за дверь аудитории, он превращался в вечного подростка-переростка. Ростом в шесть футов пять дюймов[17 - Около 198 см.] и весом в двести пятьдесят фунтов[18 - Около 114 кг.], он обладал мальчишеской физиономией и в одежде предпочитал затертые джинсы и майки с нецензурными лозунгами. А еще у него был такой громкий голос, что он легко перекрывал разговоры на задних рядах в аудитории, и привычка использовать такие выражения, с которыми Йену до этого не приходилось встречаться. Его неакадемические интересы включали в себя любовь к дешевым непристойным ужастикам, которую разделял и Йен. Когда пять лет назад Бакли пришел на кафедру, они мгновенно нашли друг друга.

Эмерсон улыбнулся и взял в руки видеокассету. На коробке было фото богато одаренной от природы латиноамериканки, которая призывно лизала ягоду клубники.

– Где ты это взял?

– Я сегодня заскочил в «Уэрхауз». Искал «Влюбленных женщин»[19 - Британский кинофильм режиссера К. Рассела, вышедший на экраны в 1969 г. Экранизация одноименного романа Д. Г. Лоуренса, который был издан в 1920 г. ограниченным тиражом и вызвал бурю негодования у консервативной части английского общества.] для лекции по Твену и современной литературе. Никаких планов я на эту неделю не писал и решил, что можно будет перебиться фильмом, но не тут-то было.

– «Влюбленные женщины»? Ты это серьезно?

– Ну да. Девчонки в аудитории всегда текут, когда Оливер Рид трясет на экране своими причиндалами. А я ведь чем-то похож на Рида, так что подумал, что на подсознательном уровне эффект от этого сходства не минует моих многомудрых четверокурсниц.

– Ты совершенно аморален, – рассмеялся Йен.

– И счастлив этим.

– Так что, может быть, прошвырнемся по видеосалонам и поищем твой фильм, пока они не закрылись?

– А как же «Милашка из Гонконга»?

– В другой раз. Сейчас не хочется.

– Не хочется? – Бакли ухмыльнулся. – А ты чем тут до меня занимался? Балду гонял? Рукоблудничал?

Йен слабо усмехнулся.

– Ну вот, ты и поймал меня за руку. Давай, поехали. – Он обнял Бакли за плечо и подтолкнул его к двери.

– И куда мы поедем? Большинство видеосалонов закрываются в девять.

– Значит, у нас есть еще полчаса. А магазины грампластинок работают до одиннадцати.

– Ты настоящий друг.

Они вышли на улицу. Йен запер дом, а Бакли забрался в свою «птичку»[20 - Название машины «Thunderbird» переводится как «Буревестник».] и завел двигатель. Перегнувшись через сиденье, открыл пассажирскую дверь:

– Запрыгивай, напарник.

Эмерсон сел и пристегнул ремень безопасности.

Машина, под жуткий визг тормозов, сдала назад, а потом полетела по жилой улице в сторону Залива. Бакли вставил кассету. «Лед Зеппелин», «Дома святых».

– Почему во всех фильмах люди нашего возраста обязательно слушают соул или ритм-н-блюз? – задал вопрос Бакли. – Они что, думают, что все мы, белые мальчики из среднего класса, такие любители чилаута[21 - Метафорическое обозначение легкой (также простой для восприятия академической) музыки, призванной способствовать снятию психического напряжения, релаксации.], что всю жизнь сидели и слушали этот гребаный мотаун[22 - Особое направление ритм-н-блюза – так называемое «мотауновское звучание».]?

– Ни за что. – Йен ухмыльнулся. – Мы же были рокерами.

– Мы и сейчас рокеры! – Бакли подкрутил звук, и гитара Джимми Пейджа ударила по барабанным перепонкам. – Метал![23 - В США группа «Лед Зеппелин» признается одной из основоположников стиля хэви-метал.]

– Возможно, это были единственные песни, на которые можно было получить права, – прокричал Йен.

– Что?

– На гребаный мотаун.

– Что?

– Проехали! – Йен помотал головой, показывая, что то, что он сказал, не так уж и важно. Было очевидно, что Бакли его не слышит, а соревноваться с уровнем громкости стереодинамиков он не мог.

Через несколько минут песня закончилась. Бакли приглушил звук и посмотрел на Йена.

– Ты знал мальчика? – спросил он.

– Какого мальчика? – Эмерсон непонимающе посмотрел на друга.

– Самоубийцу.

– Самоубийцу? Я ничего не слышал.

– Не слышал?.. Твою мать, у тебя вата в ушах или как?.. Студент-географ. Сиганул ласточкой с крыши факультета общественных наук. Ты что, действительно не видел «скорую», копов и все такое?

– Я весь день был в Нельсон-холле, – покачал головой Йен.

– О нем говорят во всех новостях. Не понимаю, как ты мог это пропустить.

– Сейчас я вспоминаю, что многие на лекциях говорили что-то про смерть…

– Боже, это нечто!.. На аудиторию бомба свалится, а ты и не заметишь.

– А чего ты ждешь от рассеянного профессора?

Они проехали по Бульвару, и Бакли едва успел проскочить на желтый свет.

– Ну, с чего начнем?

– «Блокбастер мьюзик»?

– Согласен.

Они повернули направо по Первой улице, а потом налево на Уайт-Оук и поехали вдоль кампуса, направляясь в магазин. С этой стороны, в отличие от восточной части кампуса, не было ни буферных зо

, ни умиротворяющих изысканных домов в колониальном стиле из красного кирпича, окружавших Университет, ни кованых ворот, закрывающих подъездные пути. Университет просто возник на обочине загруженной улицы, возвышаясь над небольшим торговым центром.

Пока они ехали, Йен смотрел на него из окна. Парковка была заполнена, свет фонарей отражался от блестящего металла. Но никого, даже пары студентов, беседующих после лекций, облокотившись на капот машины, видно не было. Так что, несмотря на полную парковку, Университет выглядел пустым и заброшенным. В отличие от наполненных теплом одно-двухэтажных домиков, которые окружали кампус, здание Университета выглядело невероятно отстраненным, холодным и даже угрожающим.

Йен отвернулся и уставился на дорогу.

– Надеюсь, я его найду, – сказал Бакли. – Если нет, то я в глубокой заднице.

– Вот именно.

Бакли, нахмурившись, взглянул на друга:

– С тобой всё в порядке?

– Все прекрасно. – Йен натянуто улыбнулся.

– Тогда ладно. Давай искать яйца Оливера Рида.

Глава 4

Глава 5

I

Если б это не был ее последний семестр и ей не нужен был еще один предмет, чтобы получить диплом, Шерил Гонзалес ни за что не записалась бы на курс по маркетингу доктора Меррика. Она слышала, что он далеко не подарок, что у него отсутствует чувство юмора и что он жуткий упрямец, что на его лекциях мухи дохнут, а его тесты невероятно длинные и включают в себя даже самые незначительные факты, но она и представить себе не могла степени садистских наклонностей этого препода, пока не попыталась попасть на его курс вольнослушательницей. Вместо того чтобы назвать имена счастливчиков после того, как он провел перекличку и отметил отсутствовавших, Меррик заставил их всех ждать до конца лекции, прежде чем огласить имена тех, кого выбрал. На курсе было всего четыре вакантных места, на которые претендовали шестеро вольнослушателей, но ему не хватило учтивости, чтобы назвать четыре имени и отпустить оставшихся двух. Всем шестерым пришлось высидеть всю лекцию.

В тот вечер он говорил до девяти пятнадцати. По расписанию лекция кончалась в девять.

До девяти пятнадцати.

В первый же день.

Шерил поняла, что семестр обещает быть очень долгим.

Сегодня он трындел до девяти тридцати. Некоторые из смельчаков стали уходить, не дожидаясь конца, сразу после девяти, но Шерил поняла по глазам Меррика, когда тот следил за уходившими, что он все видит, все запоминает, а месть наступит позже в виде отметок. Поэтому она осталась вместе с остальными трусами до тех пор, пока он официально не распустил их, хотя ей отчаянно хотелось в туалет.

Как только Меррик объявил задание на следующую неделю и разрешил им идти, Шерил вылетела из аудитории и через весь холл бросилась в дамскую комнату.

Сделав свои дела, она мыла руки и рассматривала себя в зеркало. Это было странное чувство, но в этом семестре Шерил чувствовала себя старой. Не старой в смысле взрослой – она чувствовала себя таковой с выпускного класса, – а в смысле перешагнувшей рубеж. Она была студенткой, но в то же время стремительно приближалась к тридцати годам. Когда мама была в ее возрасте, она была уже шесть лет как замужем, с пятилетней дочерью на руках.

Шерил вытерла руки бумажным полотенцем. Сегодня утром двое первокурсников смеялись над ней, когда она пришла в редакцию газеты. В этом не было ничего нового. Над ней часто посмеивались из-за того, как она выглядела. Но на этот раз смех вызвали не угрожающие наряды, красоту и смысл которых не дано было понять всяким пигмеям. Нет, на этот раз над ней смеялись люди более стильные, чем она сама, смеялись как над апологетом умирающей субкультуры. И от этого Шерил почувствовала себя старой. Ей неожиданно пришло в голову, что «альтернативная культура», которая расцвела в годы ее учебы в выпускном классе, казалась молодому поколению такой же старомодной, какими ей и ее сверстникам казались длинные волосы и хиппи.

Странным было ощущение, когда она поняла, что из модной девочки уже успела превратиться в пронафталиненную клушу, и это ощущение отнюдь не облегчило ей жизнь.

И в то же время она не могла отказаться от своих идеалов. С ней всегда было так: все или ничего, и она не могла изменить свой внешний вид. Это будет… это будет признанием своей ошибки. Признанием того, что ее идеалы ничего не значат.

Шерил бросила бумажное полотенце в металлический бачок и в последний раз взглянула на себя в зеркале. Потом собрала свои книжки, блокнот и сумочку.

Когда она появилась в холле, тот был совершенно пуст. Доктор Меррик и ее коллеги-студенты ушли, и на этаже царила тишина. Шерил направилась к лифту, и ее шаги эхом разнеслись по безлюдным коридорам. Проходя мимо пустой аудитории, она заглянула в нее и увидела стеклянную витрину, полную человеческих костей, черепов и археологических артефактов.

Шерил ускорила шаги.

Ей никогда не нравилось это здание. Особенно по вечерам. У нее мурашки бежали по телу. Что-то не то ощущалось в тесноте закрытых ауди

орий, в древней пыли на стеклянных витринах, отчего Шерил чувствовала себя не в своей тарелке. Она знала, что это все связано с психологией, но почему-то мысль о древних останках давно умерших людей и исчезнувших цивилизаций в пустом вечернем здании, мимо которых ей надо было пройти, заставляла девушку идти быстрее, а ее тело покрывалось гусиной кожей.

Возможно, она и стареет, но детские страхи так никуда и не делись.

Добравшись до лифта, Шерил автоматически подняла руку, чтобы нажать кнопку «ВНИЗ», – и тут заметила, что на дверях висит напечатанное объявление «НЕ РАБОТАЕТ».

– Твою мать… – вырвалось у нее.

Придется спускаться по лестнице.

Шерил подошла к двери на лестничную площадку, открыла ее и стала спускаться. Бетонные ступеньки оказались скользкими, а ее обувь не совсем предназначалась для подобного рода упражнений, поэтому она переложила все книги, блокнот и сумочку в правую руку, а левой схватилась за металлические перила. Спускалась она очень осторожно. Ступеньки дошли до промежуточной площадки, а потом до следующего этажа.

Шерил спустилась с шестого этажа на пятый и с пятого на четвертый. Смотрела она строго себе под ноги, чтобы не оступиться, когда вдруг периферическим зрением заметила нечто, что привлекло ее внимание.

Человеческое существо.

Мужчина.

Шерил подняла глаза.

На лестничной площадке стоял уборщик. Он смотрел вверх, прямо на нее, и ухмылялся. И что-то в этой ухмылке заставило ее остановиться. Она крепко вцепилась в перила и замедлила шаги. В руках уборщик держал швабру, как будто собирался протереть пол на площадке, но ей вдруг пришло в голову, что он ни разу не пошевелился с того самого момента, как она его увидела. Просто стоял.

Не мигая.

Ухмыляясь.

Шерил захотелось вернуться на предыдущий этаж, но то же упрямство, не позволявшее ей отвернуться от альтернативной культуры, которой она посвятила себя в молодости, заставило ее идти вперед, вниз по ступенькам.

К уборщику.

Который все еще не шевелился.

«Не будь дурой, – сказала она сама себе. – Убирайся отсюда. Вернись на четвертый этаж и спустись на лифте. Или по лестнице на другом конце здания».

Но она продолжала спускаться.

И ступила на площадку.

Тут уборщик шевельнулся.

Шерил закричала. Она ничего не могла с собой поделать. Он лишь подвинул швабру на фут вперед, а она уже отпрыгнула на целую милю и чуть не свалилась на бетонные ступени.

А потом уборщик засмеялся и двинулся в ее сторону, все еще толкая перед собой швабру, и его смех был низким и ненормальным – такого Шерил никогда в жизни не слышала. Она попыталась повернуться, попыталась подняться по ступенькам, но швабра уже жестко елозила по ее ногам – она упала, споткнувшись о первую ступеньку, и ее книги и блокнот взлетели в воздух. Шерил вытянула руки, чтобы смягчить падение, пытаясь в то же время развернуться, но теперь швабра уперлась ей в спину, и она почувствовала, как твердая щетина колет ее сквозь тонкий материал топа.

– Помогите! – крикнула она во всю силу своих легких.

«Помогите!» – эхом вернулся к ней ее крик на пустой лестнице, смешиваясь с низким, непрекращающимся смехом уборщика. Шерил хваталась за ступеньки и перила, стараясь ползти вверх, подальше от колющей щетины, но швабра тыкалась ей в спину. Снова. И снова. И снова.

Шерил плакала. Рыдала. Плакала она редко и поэтому не могла вспомнить, когда делала это в последний раз, но сейчас захлебывалась слезами – страх, ярость, унижение и разочарование соединились вместе, чтобы разрушить ее эмоциональное равновесие.

Шерил опять закричала о помощи, но на этот раз слов не было – только невразумительный вопль страдания, после которого сквозь эхо и рыдания она вдруг поняла, что смех прекратился.

Давление швабры тоже исчезло.

Она встала, с трудом нащупала перила и попыталась подняться по лестнице, но в этот момент сильная мускулистая рука сжала ей запястье.

– Я тебя трахну, – прошептал уборщик, и так же, как смех, эти слова повторялись бесконечно. Как мантра, пока, наконец, весь лестничный колодец не заполнился эхом его шепота:

«Я тебя трахну, ятебятрахну, ятебятрахнуятебятрахнуятебятрахну…»

Шерил кричала, визжала, боролась, пыталась вырваться, но рука была сильной и не отпустила ее. Его член уже был высунут наружу и торчал из расстегнутой молнии ширинки, так что она попыталась ударить по нему, действуя совершенно инстинктивно, но он резко ударил ее в левую грудь, и она согнулась, судорожно хватая ртом воздух. Боль была непереносимой.

Все еще держа ее одной рукой, уборщик другой расстегнул пуговицы на ее брюках и сдернул их вниз.

Развернул ее к себе спиной и наклонил вперед.

Ей хотелось кричать, но боль в груди была настолько запредельной, что даже дышать ей было трудно.

И он вошел в нее.

II

Внутренний двор кампуса, как и всегда в первые две недели занятий, был заполнен стендами и столами. Светловолосый, коротко подстриженный молодой человек непоколебимо стоял возле стола университетских республиканцев, который был

украшен красной, белой и синей гофрированной бумагой и полон идеально ровных пачек профессионально напечатанных буклетов. Члены черного студенческого братства, с деревянными полумесяцами на шеях, сгрудились вокруг зеленого стенда и смеялись какой-то им одним понятной шутке. Бородатый студент, занимавший стенд молодых демократов, весело болтал с девушкой с тяжелой грудью, одетой в топ на бретельках.

Йен всегда любил эти первые несколько недель после начала семестра. Администрация обычно говорила о сотрудниках и студентах как об «университетском сообществе», но для него это сообщество реально существовало только в эти первые недели. Стенды, призывающие студентов вступить в ту или иную организацию, занятая и слегка хаотичная толпа, непрекращающийся гам во внутреннем дворе, характерный для начала семестра, – все это позволяло Йену почувствовать общность окружающих его людей и себя частью этой общности.

Это было приятное чувство.

Он уже опаздывал на свою первую лекцию, но все-таки остановился на минуту перед стелой для объявлений. Четырехсторонняя колонна в центре двора была абсолютно чиста, за исключением одной желтой бумажной листовки – объявления прошлого семестра о сборищах, семинарах, способах заработать деньги и предложения о совместных путешествиях были все убраны, и на чистой пробковой поверхности виднелись лишь следы от степлерных скрепок, кнопок и булавок.

Единственная листовка сообщала о грядущем фестивале фильмов студенческой киноассоциации, и Йен улыбнулся, увидев знакомый логотип. Мог бы и сам догадаться. Брэд Уокер был одним из самых эффективных руководителей студенческих организаций в кампусе. Он мог быть немного занудливым, немного предсказуемым, но как организатор Брэд был воистину велик. После окончания он станет отличным специалистом по связям с общественностью.

Йен взглянул на список фильмов, предлагаемых в этом семестре:

«Дьяволы». Классика.

«Генри: портрет серийного убийцы». Хороший фильм.

«Сало»[24 - Полное название фильма К. Пазолини «Сало, или 120 дней содома».].

«Снафф».

Йен нахмурился.

«Папаша, лишающий невинности».

«Маленькая девочка, большой осел».

Это что, шутка?

Черт побери, это совсем не те фильмы, которые выбрали бы Уокер и его люди. Уокер предпочитает фильмы вроде «Ганди», «Цветы лиловые полей», «Малкольм Х». Серьезный мейнстрим с социальным подтекстом. Еще до того, как он занял свой пост, лет пять назад, была тенденция отказываться от так называемых «культовых» фильмов в пользу «славных» фильмов. Выпущенных к определенным датам. Популярных несколько лет назад, которые до сих пор смотрелись на большом экране лучше, чем на видео.

Маленькая девочка, большой осел?

Здесь что-то не так.

Вокруг него продолжал шуметь кампус, разговоры первокурсников звучали громко, восторженно и были полны энтузиазма, но для Йена смысл дня сменился; его настрой был безнадежно утерян, и даже жизнерадостность толпы, казалось, угасла.

На стеле, рядом с листовкой, кто-то сделал идиотскую надпись карандашом: «Кэтрин Хепбёрн отхлестала его плеткой по заднице!» Что-то в абсолютной неуместности этой надписи расстроило Йена еще больше, поэтому он отошел от стелы и заторопился через толпу в Нельсон-холл.

* * *

Обычно «литературное творчество» было его любимым уроком. Конечно, среди студентов всегда находилось несколько дутых величин – псевдоинтеллектуалов с настолько запутанными концептуальными идеями, что они никогда не смогли бы изложить их на бумаге. Это были люди, которые хотели писать, постоянно об этом говорили, но никогда в реальности не писали. Впрочем, большинство студентов были мотивированными интересными личностями с правильными творческими импульсами.

Однако в этом семестре класс казался сборищем никчемушников.

Конечно, все еще могло измениться – в этом и была одна из прелестей литературного творчества: его непредсказуемость, – но Эмерсон уже попросил каждого студента написать что-то не для обсуждения, а для его собственного понимания преподавателя, чтобы знать, кто чем интересуется, и определить уровень подготовки своих учеников. Все образцы, за одним странным исключением, были или очень плохими, или очень скучными. Апдайк оказался примером для подражания среди «серьезных» учеников. Многие работы были посвящены интеллектуальным разборкам в безликих квартирах Нью-Йорка или в бесцветных жилищах среднего класса на Восточном побережье.

Единственным исключением был паренек по имени Брант Килер[25 - Эта фамилия (Keeler) созвучна с английским словом «убийца» (Killer).], которого сегодня в классе не было и чьего лица Йен не мог вспомнить.

И который представил всего одну страницу чистейшей порнографии.

Стиль Килера был ясным, отточенным и броским. Описание страсти мальчика-тинэйджера к его не достигшей еще половой зрелости сестре было подлинно эротичным. Но вся тональность текста, та легкость, с которым Килер писал о своем предмете, не на шутку насторожила Йена.

Маленькая девочка, большой осел.

Он надеялся на то, что студент

егодня появится на занятиях, но, когда закончил раздавать сочинения, понял, что в руках у него осталось два, и одно из них принадлежало Килеру.

Занятие обещало быть долгим.

Йен присел на край стола и повернулся лицом к аудитории.

– Ну что ж, – начал он, – сегодня мы поговорим о структуре…

* * *

Закончив занятие, Йен прошел через длинный холл к лестничной клетке, следуя за группой студентов, одетых в футболки с одинаково закатанными рукавами, открывавшими татуировки на их руках. Все татуировки были посвящены одному и тому же – названиям подпольных рок-групп, пользующихся в настоящее время особой популярностью.

Что же это за люди, которые используют собственное тело, собственную кожу для рекламы не вполне вразумительных местных музыкантов?

Серьезность, с которой эти студенты относятся к своей музыке, угнетала Йена. Он вспомнил дни арт-рока, панка, «новой волны» и хэви-метала – и студентов, которые не просто слушали музыку, а делали ее своим стилем жизни. Ну, и где они сейчас? Что они сейчас? Сменили ли свою кожу и «ирокезы» на деловые костюмы и короткие прически?

Вся проблема была в том, что Эмерсон не обладал глубинной памятью. Для него все происходило только что. И английские булавки панка были для него так же современны, как одежда в стиле гранж.

Он подумал о Т. С. Элиотте. «Торопись, время пришло».

Наверное, именно это вгоняет его в такую депрессию – то, что время бежит, кончается, и впереди его остается меньше, чем позади. Кажется, что он сам закончил школу всего несколько лет назад.

Не глядя на студентов, Эмерсон сосредоточился на полу у себя под ногами. Одно он понимал четко – что с годами почти совсем перестал воспринимать всякие причуды в одежде. В безрассудные годы хиппи, в поздние шестидесятые, Йен защищал их длинные волосы и синие джинсы, бороды и значки перед наиболее реакционными из своих преподавателей. В те годы для студентов прическа и стиль одежды были своего рода декларацией, заявлял он тогда, и в изменениях моды таился большой смысл. Но когда в конце семидесятых на сцену вышли панки, Йен понял, что его предпочтения перешли на сторону истеблишмента. Казалось, что та молодежь была тупее молодежи его поколения, а их прически и мода выглядели бессмысленными и неестественными.

Сейчас же он был не в состоянии держаться в тренде последних изменений стиля, и все они казались ему глупыми и практически необъяснимыми.

Он стал старым.

Йен дошел до лестницы, открыл дверь и стал взбираться по ступенькам на пятый этаж, туда, где располагалась кафедра английского языка. Портфель оттягивал ему руку. Он походил на неповоротливое бревно в потоке студентов, бегущих вверх и вниз, и молодые мужчины и женщины огибали его, проскальзывали мимо, громко и взволнованно обсуждая отношения, планы на уик-энд и другие темы, совершенно не относящиеся к учебе. На лестнице было жарко от такого количества тел, и вокруг висел тяжелый запах парфюмерии, пота, афтершейва и нечистого дыхания, а эхо шагов просто оглушало. Йен слышал лишь короткие отрывки разговоров проходивших мимо него студентов, но даже они глохли в общем шуме и топоте ног.

Добравшись до пятого этажа и открыв дверь, он оказался в тихой обители кафедры английского языка. Здесь слышались только приглушенные звуки бесед с глазу на глаз, негромкие слова, доносящиеся из кабинетов, в которых преподаватели обсуждали со студентами литературу и требования к учебному процессу. В отличие от кафедры информатики, самой популярной и активной на факультете гуманитарных наук, посетители редко посещали кафедру английского языка, и соотношение между преподавателями и студентами здесь было обычно три к одному. В шестидесятые и в начале семидесятых все было по-другому – тогда изучение литературы и искусства было обязательным для любого, кто мог называть себя студентом университета. Но эти дни давно миновали, и теперь Эмерсон был частью умирающей кафедры, вместе с которой он и уйдет под воду.

Да что с ним, черт побери, случилось сегодня?

Маленькая девочка, большой осел.

Да. Это проклятое обвинение. Именно оно испортило ему настроение и повлияло на сегодняшнее мироощущение.

Разволновало его.

Именно разволновало, хотя он и не хочет в этом признаваться. Черт, какое-то крохотное объявление о фестивале фильмов смогло полностью выбить его из колеи, его, любителя хоррора и порно, неутомимого борца за Первую поправку к Конституции…[26 - Часть Билля о правах, ограничивающая влияние Конгресса США на свободы граждан.] Он знал, что сказал бы ему Бакли: «Тряпка». И, может быть, был бы прав. Но все-таки что-то в выборе фильмов продолжало его мучить.

Войдя в свой кабинет и бросив портфель на стол, Йен взглянул на часы: 11.10. До заседания кафедры было еще двадцать минут. Достаточно времени, чтобы спуститься в «Хангер хат»[27 - Название закусочной может быть переведено как «Приют голодных».] и перехватить бургер или что-нибудь в этом роде. Но ему не хотелось вновь идти через толпу, и вместо этого Эмерсон опустился в свое крутящееся кр

сло, сделал глоток теплой, выдохшейся кока-колы из наполовину пустой банки, стоявшей у него на столе, и взял в руки антологию для курса по литературе ужасов.

Гиффорд.

Этот мужлан, приставший к нему в аудитории, действительно составитель этой антологии? Похоже на то. Йен пролистал книгу. Этот парень знает свое дело. Он выбрал лишь самые лучшие и самые характерные произведения для каждого периода, принадлежащие только самым крупным авторам, и составил сборник, который одновременно и гораздо короче, и гораздо фундаментальнее всех остальных существующих антологий.

«Мы должны убить Университет. Прежде чем Университет убьет нас».

Йен положил книгу и открыл портфель в поисках диссертации Гиффорда, но ее там не оказалось. Должно быть, оставил ее дома. Пару дней назад он попытался прочитать ее и даже осилил первые десять страниц, но работа была какой-то бессвязной, балансирующей на грани бестолковости. В ней не содержалось основной мысли, а написана она была в запутанном, псевдонаучном стиле, так что читать ее было очень трудно. Даже для того, чтобы вчитаться в нее, требовались серьезные усилия.

Но сейчас у него появилось соответствующее настроение – Маленькая девочка, большой осел

– и ему действительно было любопытно, что хотел сказать Гиффорд.

Йен закрыл портфель, откинулся на спинку кресла, уставившись на книжные полки на противоположной стене, и глубоко вздохнул. Может быть, в последнее время он перечитал ужастиков? Вот и сейчас он сидит в своем кабинете и планирует прочитать какую-то претенциозную «диссертацию», касающуюся Зла в Университете, написанную человеком, утверждающим, что Университет пытается его убить. И все это потому, что на глаза ему попалось объявление о студенческом фестивале «культовых» фильмов…

Может быть, ему стоит разнообразить свою жизнь?

Нет, никакого «может быть». Ему действительно надо начинать жить полной жизнью.

Йен не звонил Элинор с того самого дня, когда та оставила ему послание на автоответчике. Она же пыталась связаться с ним, оставляя сообщения у секретарей, но он не перезванивал, пытаясь наказать ее своим молчанием.

До чего только не доходит человек!

Эмерсон посмотрел на телефон и решил было позвонить Элинор, но подумал, что она может быть на работе, а там до нее не дозвонишься.

– Привет, приятель. – Йен повернулся вместе с креслом. В дверях стоял Бакли с пакетом чипсов. – Хочешь? – Он протянул ему пакет.

Эмерсон покачал головой.

– Занят?

– Не очень. – Йен пожал плечами.

– Так, может быть, наметим стратегию?

– Стратегию? Какую стратегию?

– На заседание. – Бакли вошел в кабинет, закрыл дверь и сел на свободный стул. – Кифер только что вернулся с ученого совета. Даже не взглянул на меня, притворившись, что не замечает. А ты знаешь, что это означает.

– Что его там нагнули.

– И трахнули без вазелина.

– И что ты предлагаешь?

Бакли засунул в рот еще одну чипсину.

– Надо наехать на него и заставить задергаться. Этот парень – тряпка. Мы на него надавим, и в следующий раз он будет самоотверженно бороться за нас, хочет он того или нет.

– Тактика запугивания.

– Зато всегда работает.

– Согласен. – Йен кивнул и потянулся к пакету. – Дай немного, я умираю от голода.

Как всегда, заседание кафедры проходило в конференц-зале, и Бакли с Йеном появились в нем вместе, по пути вербуя себе сторонников: Йоахима Переса, Лоренса Роджета, Мидж Коннорс, Элизабет Сомерсби, Тодда Круза, Фрэнси Ашентон. Они всей толпой заявились в конференц-зал, не обращая внимания на Кифера и нескольких патриархов, уже сидевших за столом.

Йен уселся напротив Кифера. Бакли – в конце стола. Остальные заполнили места между ними.

– И как у нас дела? – спросил Бакли и поднял руку. – Только не отвечайте. Вопрос риторический. И мне вовсе не хочется услышать цитату из античности из уст какого-то зачитавшегося до одури асоциального неудачника.

– Зачитавшегося до дури? – уточнил Тодд Круз.

Остальные засмеялись.

Кифер, заведующий кафедрой, ничего не сказал. Он сидел, глядя на пустую стену зала, и машинально поигрывал галстуком.

«Заведующий», – подумал Йен, наблюдая за ним. Что за глупый титул… В попытке найти какое-то нейтральное название для руководителя структурного подразделения не было ничего плохого – хотя лично он предпочел бы слово «председатель» или «председательница», – но это должно было быть новое слово, без всяких прошлых подтекстов. Как преподаватели языка, они должны с уважением относиться к словам и уделять их значению больше внимания, чем остальные люди.

Кафедра.

«Кафедра» – это неодушевленный предмет, которым можно пользоваться, но нельзя заведовать.

И хотя любого члена кафедры можно сравнить с неодушевленным предметом, им все-таки оказался Кифер.

Йен перехватил взгляд Бакли. Тот кивнул.

Кифер нервно откашлялся.

– Ну что ж, все собрались. И хотя сейчас еще не одиннадцать тридцать, я думаю, мы начнем. Как все вы знаете, сокращение бюджета тяжело сказалось на всех нас в последние годы. У нас мораторий

а наем новых сотрудников, некоторые преподаватели покинули наши ряды вследствие естественных причин, и в связи с постоянным снижением количества студентов нам пришлось отказаться от лекторов, работающих неполный рабочий день. Не хотелось бы быть гласом судьбы, но в этом финансовом году нас ждут новые сокращения бюджета. Сегодня, на заседании ученого совета, мы договорились о некоторых предварительных финансовых параметрах, и хотя никаких решений принято не было, похоже, что бюджет нашей кафедры в этом году будет еще меньше, чем в прошлом.

– И вы ничего не возразили, потому что у вас нет аргументов для увеличения нашего бюджета? – Бакли с отвращением покачал головой.

– Естественно, я протестовал. Протестовал отчаянно. Как завкафедрой, я обязан отстаивать интересы кафедры английского языка…

– Но… – подсказал ему Бакли.

– Но, честно говоря, у меня действительно не было аргументов тогда, когда остальные кафедры тоже сталкиваются с сокращениями, а это кафедры, количество студентов на которых растет и которым требуется увеличивать количество преподавателей и закупать новое оборудование. Ученый совет должен смотреть на всю картину в целом и принимать решения в интересах всего университетского сообщества.

– Да ладно вам, – сказал Йен. – Все это демагогия, и вы это хорошо знаете. Бюджет спортивной кафедры во много раз превосходит количество студентов на ней.

– Университетские спортивные команды…

– Это полная фикция. О них никто никогда не слышал. И не услышит. Брея? Футбол? Баскетбол? Проснитесь. Та скромная известность, которая у нас есть, – результат научной работы. Вот в ней мы сильны. И на этом должны строить нашу стратегию.

– Вот именно, – подала голос Мидж Коннорс. – Почему о научных кафедрах вечно говорят как о чем-то второсортном?

– Да потому что бывшие выпускники больше любят спорт[28 - Значительная часть бюджета в американских университетах состоит из благотворительных взносов, которые делают бывшие выпускники.].

– Боже, Кифер, – Бакли покачал головой, – прекратите прятать голову в песок и протрите глаза.

– Ну и что вы предлагаете?

Бакли ухмыльнулся Йену, и тот улыбнулся в ответ.

– А мы уже решили, что вы никогда не спросите…

III

Фэйт ненавидела занятия по американской литературе ХХ века.

Ей понадобилось больше недели, чтобы понять это. На полном серьезе. И дело здесь было не в преподавателе, докторе Роджете, который, по-видимому, был классным. И не в плане лекций, включающем все книги, которые она хотела прочитать и до которых у нее не дошли руки.

Дело было в студентах.

Никогда в жизни ей не приходилось встречаться с такой несносной группой выпендрежных говнюков. И она еще думала, что хуже Кита никого нет… Да он был воплощением деловитости по сравнению с ними!

А еще хуже было то, что большинство этих придурков являлись умницами. Действительно умницами. Даже страшно подумать, насколько они были умны. Некоторые из них детально анализировали короткие рассказы так, как она не сможет никогда, даже если от этого будет зависеть ее жизнь. Да еще и умудрялись отстаивать свои идеи под давлением преподавателя.

Может быть, именно поэтому Фэйт так ненавидела эти занятия. На них она чувствовала себя дурой.

Нет, не так.

Это была одна из причин.

Но не единственная.

К счастью, остальные предметы были гораздо лучше. Фэйт купалась в мировой истории и физической антропологии. С алгеброй и основами ботаники тоже проблем не было.

Но американская литература…

Хотя все в аудитории уже занимали свои привычные места, Фэйт всякий раз выбирала новое, стараясь найти кого-нибудь, с кем можно будет поговорить. Сегодня она уселась рядом с самым отвратительным и неискренним парнем на всем потоке. Это был женоподобный молодой человек старше ее несколькими годами, который забирал свои уже начавшие редеть волосы в хвостик на затылке и говорил так, как будто все слова вкладывал ему в уста сам Бог. Перед началом занятий он, собрав вокруг себя кучу поклонников, напыщенно разбирал иностранный фильм, который посмотрел накануне. Делал он это перед такими же самовлюбленными придурками.

– Ну что ж, – сказал доктор Роджет, – давайте начинать. «Избавление»[29 - Книга американского писателя Дж. Дикки, по которой в 1972 г. был поставлен одноименный фильм.]. Кто из вас прочел книгу?

Все подняли руки.

– Неплохо. Неплохо. Я знаю, что некоторые из вас врут, но хорошо, что у них хватило ума хотя бы на это. По мне, так это значит, что они проявили инициативу. – Он осмотрел аудиторию. – И что вы думаете о книге?

– Лучше, чем кино, – раздался чей-то голос.

Студенты рассмеялись, а Фэйт завертела головой, чтобы понять, кто это сказал. Она ребенком видела сокращенный вариант фильма по общедоступному каналу, а несколько лет назад посмотрела его еще раз, уже по кабельному. Он ей не очень понравился. Вся эта история про мачизм мало тронула Фэйт, а сцены жестокости показались оскорбительными. Но сама книга, как ни странно, ей понравилась. И хотя в ней было все то же, ч

о и в кино, персонажи казались настоящими, а их чувства и действия – понятными. Так что работа показалась ей вполне достойной.

Слово взял Мистер Гонор.

– Мне показалось, что автор перебрал с подробным описанием окружающей природы. Оно не имеет никакого символического или метафорического смысла и, мне кажется, делает книгу очень длинной. Ее было бы гораздо интереснее читать, если б это была повесть.

Боже…

– А мне описание понравилось. Оно просто идеально.

Голос раздался с заднего ряда. Фэйт повернулась на стуле, чтобы рассмотреть говорившего. Высокий, худощавый, со спутанными длинноватыми волосами и открытым, умным лицом, парень сидел очень прямо. Выглядел он странно знакомым, но Фэйт не могла вспомнить, где видела его раньше.

– Продолжайте, – попросил преподаватель.

– Так всегда бывает, когда идешь в поход. Начинаешь замечать все эти мелочи. Они становятся важными. Ты начинаешь узнавать отверстия от сучков на стволах деревьев, знакомишься с отдельными травинками, с пятнами лишайника на камнях… Это становится твоим миром на все время, пока ты стоишь там лагерем, и ты узнаешь этот мир. И мне кажется, Дикки идеально передал эти ощущения.

Мистер Гонор медленно повернулся на своем месте.

– А тебе не кажется, что он мог достичь того же за гораздо более короткое время? Нам, читателям, не нужны детали ради деталей.

– А мне показалось, что это сработало.

– И в чем же смысл?

Фэйт глубоко вздохнула, собралась с духом и заговорила:

– Мне кажется, что Дикки пытался добиться правдоподобия, сделать свой мир реальным. В романе не одни только символы или метафоры. Или, по крайней мере, так не должно быть.

– Вот именно, – поддержал ее студент на последнем ряду. – В этом весь смысл.

Фэйт взглянула на него. Он кивнул и улыбнулся в ответ.

* * *

Его звали Джим Паркер, и он был редактором университетской газеты.

Фэйт немного поболтала с ним, пока они шли после лекции к лифту. Он был мил – интеллигентный, но не надутый – и сразу же ей понравился. Мистера Гонора и некоторых других студентов на потоке он ненавидел так же сильно, как и она. Так что, когда аудитория сначала опустела, а потом наполнилась новыми студентами, Фэйт поняла, что не хочет прекращать разговор. Пришел лифт, идущий вверх, и его металлические двери открылись. Следующей у нее была лекция по ботанике, но она притворилась, что уже освободилась, и пригласила Джима выпить по чашечке кофе и продолжить беседу.

Однако он сказал, что ему надо в редакцию и что, как у главного редактора, у него куча работы, которую надо сделать до завтрашнего номера.

– Предлагаю перенести на потом, – сказал он.

Фэйт не могла понять, было ли это правдой или просто причиной для вежливого отказа, способом сказать, что ему это неинтересно, так что она улыбнулась, попрощалась, когда он вошел в лифт, и осталась ждать лифта, идущего вниз.

Независимо от того, дали ей от ворот поворот или нет, Фэйт в отличном настроении пересекла двор в направлении биологического факультета.

Этот парень ей понравился.

Фэйт шла быстро, почти бежала, но, тем не менее, опоздала – все студенты уже сидели на местах, а преподаватель начал лекцию.

Несмотря на то что сам поток был не очень большим, занятие проходило в громадном лекционном зале, одном из трех, построенных специально для того, чтобы демонстрировать научные опыты перед аудиторией в две сотни студентов. До сих пор профессор не использовал возможности аудитории на полную катушку. Однажды он воспользовался проектором, но не более того – все остальное время стоял за кафедрой не двигаясь и все время говорил. Однако сегодня вдоль стены за сценой громоздились клетки различных размеров, в которых сидели животные, от крыс и песчанок на одном конце до собак и кошек на другом. На длинном столе, расположенном рядом с левым рядом клеток, стояли чашки с засушенными растениями.

Фэйт, стараясь как можно меньше шуметь, нашла себе место возле двери и достала ручку и блокнот.

– …и я продемонстрирую вам влияние этих ядовитых растений на разных животных, – говорил профессор.

Одна из собак громко залаяла.

Профессор натянул белую хирургическую маску, которую достал из кармана. Теперь его голос звучал приглушенно, но он говорил так громко, что его слышали все.

– Начнем с небольшого одноколокольного растения из семейства имбирных. – Из одной из чашек профессор достал цветок на стебле. – Это субтропическое растение растет в естественной среде в некоторых районах бассейна реки Амазонки, но может так же успешно выращиваться в Северной Америке. Когда крыса съедает его, как мы с вами это сейчас наблюдаем, – он засунул стебель между проволочными прутьями первой клетки, и крыса начала его покусывать, – растение производит эффект, напоминающий отравление винилхлоридом.

Неожиданно крыса стала с силой бросаться на стенку клетки, не обращая, очевидно, никого внимания на то, что проволока делала с ее телом. С каждым броском сталь вжималась в ее мех и прорезала тушку, а крыса все продолжала бросаться на

еподдающуюся стенку. На ее морде появились глубокие порезы, и вскоре ее крохотная головка вся покрылась пересекающимися кровоточащими линиями.

Тяжело дыша после одного особенно сильного броска, крыса сдохла.

– Еще интереснее посмотреть, как эта кампанулата из Южной Джорджии повлияет на песчанку. – Профессор взял веточку из одной из чашек и засунул ее в клетку с песчанкой.

Животное мгновенно отодвинулось от высохшего растения, как будто почувствовала его токсичность, но профессор, двигая веткой, запихнул ее наконец в рот песчанке.

Животное стало немедленно рвать кровью.

Фэйт, возмущенная и ощущающая тошноту, подступающую к горлу, оглянулась вокруг. Ведь это же незаконно? Преподаватель не может просто так убивать животных, пытаясь продемонстрировать что-то классу, или нет?

Казалось, что профессор развеселился.

– Наш друг, мистер Кот, не очень любит представителей семейства сапиндоцветных, и сейчас мы это с вами увидим.

Кот отчаянно мяукал, и Фэйт на мгновение подняла глаза, чтобы увидеть животное, которое само разрывало свой живот.

Она вновь отвела взгляд. Вокруг нее студенты делали записи и вели себя так, будто ничего особенного не произошло. Она слышала, как профессор что-то сказал, как кот взвизгнул в агонии – это был короткий, резкий, обжигающий звук, – а потом наступила тишина. Девушка слева от нее и глазом не моргнула.

Возможно, закон не запрещает убивать животных таким образом, но это неправильно. Даже самое извращенное воображение не поможет увидеть в этом научные опыты. Это была никому не нужная демонстрация отвратительных примеров, о которых вполне можно было просто услышать на лекции или прочитать в книге. Это была жестокость ради жестокости.

Фэйт тошнило, и она заставила себя глубоко вздохнуть. Кто-то должен положить этому конец. Кто-то…

Джим.

Да, Джим. Она все расскажет ему. Может быть, он сможет напечатать об этом в газете. Если студенты узнают, что над животными массово издеваются, а потом убивают лишь для того, чтобы показать, как ядовитые растения влияют на их организмы, начнутся протесты. И тогда, возможно, факультет естественных наук или даже администрация Университета будут вынуждены изменить эту политику.

– Посмотрите на перфорацию кошачьего живота. Именно поэтому кот пытался разорвать его собственными когтями. Кровь, которую вы здесь видите…

Фэйт встала, собрала свои книги и тетради и вышла из аудитории.

Глава 6

I

Типичный для Южной Калифорнии смог накрыл все вокруг. Горы на севере скрылись за белой стеной, и даже здание спортзала в дальнем конце кампуса слегка расплывалось в дымке. От этого воздуха у Джима разболелась голова.

Глядя на бледное небо, он вспомнил Уильямс и массивные белые облака, летящие по бесконечному голубому небу в сторону Нью-Мексико.

Ему захотелось оказаться там.

Мимо прошла группа девушек-студенток, практически одинаково упакованных в короткие и облегающие фигуры летние одежды.

Хотя здесь, в Калифорнии, тоже есть свои преимущества…

В животе у него громко заурчало, и он посмотрел через плечо стоявшего перед ним парня, чтобы понять, получила ли девушка перед ним свою еду.

Конечно, нет.

Несмотря на все смены персонала, случившиеся за четыре года его учебы в Брее, обслуживание в «Хангер хат» не улучшилось ни на йоту. И чтобы получить стаканчик с колой, требовались все те же десять минут.

Джим взглянул на растущую у него за спиной очередь в закусочную. На него смотрели совершенно ничего не выражающие лица, и он впервые обратил внимание, что все в очереди молчат и не слышно никаких разговоров. Студенты, ждавшие возможности купить ленч, были совершенно безмолвны.

То чувство беспокойства, которое то появлялось, то исчезало с момента его возвращения в Калифорнию, вновь охватило его. В этом было что-то ненормальное, это было неправильно. Студенты не могут стоять в очереди совершенно молча. Взглянув на их лица, Джим не увидел на них ничего, кроме тупой, непробиваемой апатии, и неожиданно почувствовал озноб. Он заставил себя смотреть прямо перед собой. И, хотя не произошло ничего конкретного, ощутил в пустых лицах и языке тела окружавших его людей подспудную готовность к насилию. Подобное он испытал, когда был на концерте в «Форуме» как раз перед началом беспорядков в Лос-Анджелесе. Тогда тоже ничего не происходило, но в воздухе чувствовалось напряжение, ощущение того, что что-то может вот-вот случиться и, скорее всего, произойдет, – и это ощущение испортило ему все удовольствие от концерта. Он не чувствовал себя в безопасности, пока не добрался до Оринджа и не заперся в своей комнате в пригороде, населенном представителями среднего класса.

Сейчас Джим чувствовал то же самое, но, может быть, не так явно.

Неожиданно ему стало не по себе со всеми этими студентами за спиной, и он даже подумал, не стоит ли плюнуть на все, бросить очередь, купить замороженный буррито в одном из торговых автоматов и вернуться в редакцию. Но он провел в очереди слишком много времени, и сейчас между н

м и прилавком стоял всего один человек. Кроме того, на улице день в самом разгаре. На покрытом травой пятачке слева от «Хангер хат» двое студентов пытались научить лабрадора ловить в воздухе фрисби. По тротуарам толпы учащихся шли на лекции или к машинам.

Что здесь может случиться?

Джим этого не знал, но расслабиться смог только через десять минут, когда, получив свою порцию начос и «Доктор Пеппер», наконец вышел из закусочной.

Он медленно шел к Нельсон-холлу, стараясь успеть съесть начос до появления в редакции, чтобы не пришлось ни с кем делиться. Перед входом в библиотеку на минуту остановился и заглянул внутрь сквозь автоматические стеклянные двери. Фэйт Пуллен, девчонка из его группы по литературе ХХ века, была где-то здесь.

И опять он почувствовал озноб.

Сегодня она появилась в редакции вне себя от того, что назвала «жестоким обращением с животными», которое увидела на лекции по ботанике. Фэйт рассказала, что крысам и песчанкам, собакам и кошкам скармливались ядовитые растения и они дохли без всякого смысла. А еще сказала, что этим лектор просто хотел показать, что бывают ядовитые для животных растения.

Пытки животных во время обыкновенной лекции по естественным наукам?

Джим сразу же поверил ее рассказу. И это его испугало.

Фэйт сообщила ему имя лектора и описала, что именно произошло.

– Мне кажется, это незаконно, – сказала она. – Но даже если и законно, с этической точки зрения это неправильно. И, мне кажется, люди должны об этом знать.

– Я тоже так думаю, – согласился Джим. – Сейчас же попрошу этим заняться.

Первый раз после того, как она вошла в комнату, Фэйт улыбнулась и произнесла: «Спасибо».

Он предложил ей вместе перекусить, потому что наступало время ленча, но она объяснила, что работает в библиотеке и уже опаздывает на смену. Джим не знал, было ли это правдой или просто поводом сказать, что ей это неинтересно, но он отпустил ее, предложив встретиться как-нибудь в другой раз.

В любом случае, в среду они встретятся на лекции.

Покончив с начос, он выпил свой «Доктор Пеппер» и подошел к Нельсон-холлу. В отделе новостей Стюарт, Форд и Эдди обсуждали, как попасть на игру «Рэмс»[30 - Имеется в виду профессиональная команда по американскому футболу «Лос-Анджелес рэмс».], используя редакционные удостоверения.

– Надо пойти часа в четыре, чтобы попасть раньше толпы, и притвориться официальными лицами, – предложил Форд.

– Тогда я, пожалуй, пойду позвоню мамочке, – сказал Стюарт, взглянув на часы.

– И сколько стоит сейчас такой звонок? – ухмыльнулся Эдди. – Два пятьдесят за минуту?

– А номер у нее какой? 967-ОТСОСЕМ?[31 - Речь идет о сексе по телефону. В США часто диктуют номер не цифрами, а буквами, которые им соответствуют. Обычно это делается в рекламных целях.]

– Очень смешно.

– Вы не уйдете, пока не закончите ваши полосы, – сказал Джим, входя. – А это значит, они должны быть вставлены в макет.

– Jawohl, mein commandant![32 - Так точно, командир! (нем.)] – Эдди вскинул руку в шутливом нацистском салюте.

– Придурок, – сказал Джим, усмехнувшись.

Проходя к своему столу, он посмотрел на Шерил Гонзалес. Редактор отдела культуры ссутулившись сидела в своем кресле и тупо смотрела через окно в кампус. Последние несколько дней она была непривычно молчалива, но, хотя было очевидно, что с ней что-то произошло, Джим не настолько хорошо знал ее, чтобы лезть в ее частную жизнь. Она была самым новым сотрудником редакции, поскольку Хови отказался от этого поста и предложил ее вместо себя.

Возможно, разбежалась со своим бойфрендом, или что-нибудь в этом роде, но не помешает спросить Хови и выяснить, в чем же дело…

– Шерил! – позвал Джим.

Она, нахмурившись, посмотрела на него.

– Как с твоей страницей?

– Она у меня выходит на следующей неделе. – Девушка заставила себя улыбнуться. – И несколько обзоров уже готовы.

– Хорошо. – Джим не знал, что еще сказать, и повернулся к Фаруку Джамалю, редактору отдела новостей. – Кто у нас занимается братствами[33 - Имеются в виду студенческие братства, очень популярные в университетах США. Обычно их называют буквами греческого алфавита.]?

Фарук сверился со списком на столе.

– Рон Грегори.

– Когда он появится, скажи ему, пусть напишет о потоке желающих записаться в Тета-Мю. По-моему, сегодня последний день записи. В прошлом году один из их боссов ходил вместе со мной на курс по американистике и весь семестр ныл и жаловался, что наша газета отдает предпочтение другим братствам, а о них пишет совсем коротко.

– Понято.

Из холла донеслось жужжание, и в помещение вкатился Хови. Он улыбался, но на его изможденном, искаженном болью лице улыбка была совсем не к месту. И хотя Джим помахал ему в знак приветствия и заставил себя улыбнуться в ответ, он вновь подумал о том, как сильно сдал его друг.

– И как наше ничего? – спросил Хови, подъехав к его столу.

– Ничего хорошего. Стои?т, как над пропастью.

– А Шерил говорила другое. – Эдди хихикнул.

Редактор отдела культуры никак не отреаг

ровала на подколку.

Джим наклонился поближе к Хови и прошептал:

– Что с Шерил такое? Последние дни она сама не своя.

– Я сам заметил.

– Не знаешь, что с ней?

– Нет.

– А можешь выяснить? Ты знаешь ее лучше, чем я.

Хови кивнул, или, по крайней мере, попытался кивнуть – его голова опустилась слишком низко и поднялась не до конца.

– Я с ней поговорю.

Хови, который никогда не убирал пальцев с подлокотника своей коляски, сдвинул рычажок влево и подъехал к Шерил.

Джим выбросил стаканчик от «Доктора Пеппера» в корзину для бумаг возле стола Стюарта и стал просматривать небольшую пачку статей, лежавшую перед ним. В этом семестре материалов было заметно меньше. Хотя на два курса журналистики, которые являлись основным источником талантов для газеты, записалось больше студентов, но амбиций – или таланта – у них было меньше, чем у предшественников, работавших в газете несколько последних лет. Так что статей они писали гораздо меньше.

Надо будет поговорить с Нортоном, когда тот появится здесь в час дня.

Джим нашел записи, которые сделал, пока Фэйт рассказывала ему свою «ботаническую» историю. Прочитав то, что написал, он решил, что сам займется этой проблемой. Сложив бумаги, спрятал их в карман.

Через несколько минут Хови вернулся. Шерил уже не таращилась в окно, а правила какую-то статью, вычеркивая напечатанный текст красной ручкой, но выражение ее лица не изменилось. Джим вопросительно смотрел на Хови, пока тот катился по полу, но взгляд друга предупредил его, что не надо ничего ни говорить, ни спрашивать, пока они не отойдут от Шерил на безопасное расстояние.

Джим молча кивнул, показав, что все понял.

Хови попытался улыбнуться.

– Яна Андерсон выступает сегодня в клубе с концертом. Я хочу написать статью.

– Имя знакомое, но, мне кажется, музыки ее я не слышал… Что она играет?

– Фолк-кантри-поп. Вроде Шон Колвин, Люсинды Уильямс или Мэри Шапин Карпентьер. Хорошая певица. У меня есть ее диск, если хочешь.

– Конечно, хочу.

– А может, ты хочешь пойти со мной сегодня вечером? – Хови заерзал в кресле и вывернул шею в очевидно неудобное положение, чтобы посмотреть Джиму в глаза.

В прошлом семестре он поворачивал голову гораздо легче.

– Конечно. – Джим едва не пошутил о том, что он плохая замена для настоящего свидания – в прошлом семестре он бы обязательно так пошутил, – но почему-то сейчас эта шутка показалась ему неуместной.

– Она тебе понравится.

– Хочешь, я за тобой заеду?

– Лекция, которая начнется в четыре тридцать, закончится около шести, – сказал Хови, – а концерт в восемь. Я, пожалуй, посижу в библиотеке или где-нибудь еще и встречу тебя прямо у студенческого центра.

– Договорились.

– На всякий случай – я буду в инвалидной коляске. – Хови усмехнулся.

– Думаю, я тебя узнаю.

* * *

Хови, как и обещал, ждал Джима перед студенческим центром – его коляска была припаркована рядом с матовыми входными дверями. Слева от дверей, рядом с кашпо, лихорадочно целовалась взасос парочка, затянутая в кожу. Джим увидел часть обнаженной груди и услышал звук расстегиваемой молнии.

– В Университете Бреи всегда праздник, – усмехнулся Хови.

– Похоже на то. – Джим открыл и придержал дверь для своего друга, и они направились через весь холл к лифту, который шел вниз, в клуб.

В нем было гораздо больше народу, чем ожидал увидеть Джим, – люди выглядели грубыми и вульгарными, совсем не такими, которых можно было ожидать увидеть на концерте женщины, исполняющей кантри. Джим и Хови показали свои журналистские удостоверения – громила на входе поставил штампы им на руки, – после чего двинулись сквозь ряды излишне одетых мужчин и излишне раздетых женщин, сквозь кожу, латекс и неухоженные патлы на то место перед сценой, где ничего не закрывало бы обзор Хови.

– Достань мне ручку и блокнот из рюкзака, – попросил тот.

Озираясь вокруг, Джим протянул Хови требуемое. В дальнем конце зала переругивались друг с другом двое мужиков с одинаковыми хвостиками и заклепками на кожаных куртках. В темном противоположном углу блондинка с большой грудью стояла на коленях перед парнем байкерского вида. В воздухе висели клубы дыма. Джим почувствовал запах марихуаны.

Это был не тот клуб, который он знал.

– А старушка Яна собрала настоящий аншлаг, – заметил Джим.

Хови кивнул или постарался кивнуть.

– Непонятно, каким образом.

– Так что там с Шерил? Ты мне так и не сказал.

– А я не знаю.

– Не знаешь? Тогда к чему вся эта таинственность?

Хови вывернул шею, стараясь взглянуть на Джима.

– Она не говорит. Не хочет. Но что-то явно случилось. Что-то плохое.

– Разошлась с бойфрендом?

– Скорее… – Хови на мгновение задумался. – Скорее, ее изнасиловали.

Джим уставился на него:

– Шерил изнасиловали? Да если б это случилось, она уже давно достала бы полицию своими требованиями найти и наказать негодяя.

– Никогда не знаешь, как люди на это среагируют, – негромко заметил Хови.

Лампы погасли, и толпа стала хлопать, топать ногами и кричать.

На сцену упал единственный луч света, и на ней появилась Яна Андерсон с акустической гитарой в руке. Она подошла к микрофону, застенчиво улыбнулась и кивком поблагодарила зрителей.

– Снимай! – крикнул кто-то.

Раздались гиканье и свист.

– Может быть, попозже. – Она надела гитару и начала петь вечную песню о путешествии через бескрайние, покрытые ковылем степи со все убыстряющимся темпом.

Все мгновенно заговорили. Разговоры становились все громче и громче, и скоро люди стали кричать, чтобы перекрыть музыку. Где-то в районе барной стойки раздался звон разбитого стекла. Джим взглянул на Хови. Его друг хмурился, очевидно, возмущенный поведением толпы, но смотрел он на певицу, пытаясь отключиться от шума и сосредоточиться на музыке.

Песня закончилась. Хови, Джим и еще несколько человек за передними столиками захлопали, а Яна Андерсон с иронией произнесла в микрофон:

– Спасибо, вы отличные слушатели.

– Ты нам сиськи покажи, – крикнул мужчина.

– Точно, – поддержала его женщина. – Покажи, что у тебя есть.

Певица сухо усмехнулась.

– Первый номер вам, полагаю, не понравился, – она повернулась к Джиму, Хови и тем немногим, кто действительно пришел послушать музыку. – А эта песня называется «Джессика».

И она начала играть только для передних рядов, как будто остальной публики просто не существовало. Но толпа становилась все громче и все несноснее.

– Покажи нам свою киску, – крикнул кто-то.

– А у меня здесь для тебя кое-что припасено, детка!

Когда певица пела четвертую песню, у ног ее разбилась брошенная пивная кружка. Яна прекратила играть.

– Послушайте, – зло сказала она, – я пришла играть и петь. А вы должны меня слушать. Если вас это не устраивает, то я могу уйти.

Пьяный двойник Теда Ньюжента[34 - Американский гитарист, вокалист, автор песен, продюсер.] провальсировал между столиками к подножию сцены и притворился, что играет душещипательную мелодию на скрипке.

– Я немедленно прекращаю концерт, – сказала певица. – Я не намерена терпеть все это. Мне не платят за то, чтобы меня оскорбляли.

– Сука драная! – взвизгнула женщина.

Андерсон глубоко вздохнула, по-видимому, решая, что ей делать. Затем взглянула на Хови.

– Эту песню я написала, когда была…

Из темноты вылетел бейсбольный мяч, ударивший ее в плечо.

Яна вскрикнула от боли и отшатнулась назад, а толпа неожиданно разразилась хохотом и аплодисментами.

– Хочешь потрахаться?[35 - Игра слов. В английском языке ball означает и мяч, и половой акт.] – крикнул кто-то, и крики усилились.

– Пошли вы все к такой-то матери! – крикнула женщина в микрофон и выбежала со сцены через боковую кулису.

Раздался недовольный шум. Кто-то запустил бутылкой в задник сцены.

– Стыд и позор! – вопил мужчина.

Джим наклонился так, чтобы Хови мог его услышать.

– Давай-ка выбираться отсюда, – сказал он.

Хови повернул рычаг, сдал назад, и они вместе быстро направились к выходу. К счастью, до двери было недалеко. Они проехали мимо громилы, проштамповавшего им руки. Тот блаженно улыбался, засунув руку под короткую юбку хихикающей рыжей девки.

Дверь лифта была открыта, они быстро вошли в него, и Джим нажал кнопку первого этажа. Ни слова не говоря, они быстро пересекли лобби и наконец оказались на улице в безопасности.

Джим глубоко дышал. Даже смог казался глотком свежести по сравнению со спертым, наполненным дымом воздухом клуба.

– Боже, – сказал он. – Ты когда-нибудь видел подобное? Эти люди действительно учатся у нас?

– Все здесь меняется, – негромко ответил Хови.

Джим сверху вниз посмотрел на друга. Он подумал о том же, но ему было неприятно, что кто-то произнес это вслух.

– Я знаю, что ты тоже это заметил, – продолжил Хови.

Джим остановился.

– Я не… – Слова затихли, а потом он кивнул. – Точно.

Хови болезненно задвигался в коляске, стараясь найти более удобное положение, – все его тело сопротивлялось попытке подвинуться на несколько дюймов. Затем глубоко вздохнул и поднял глаза на Джима.

– Лето выдалось тяжелым, – сказал он.

Хови впервые заговорил о том времени, когда они не были вместе, и Джим почувствовал, как что-то сдавило ему грудь.

– Расскажи, – попросил он.

– Да нечего рассказывать.

– Да ладно тебе…

– Все началось с обострения. – Хови вздохнул. – Боли здорово усилились после окончания семестра. Стали сильнее, чем раньше. Сейчас-то уже получше, но… – Он отвел глаза. – Счастье, что предки оказались рядом. Когда все началось, я решил, что настал конец. Честное слово, подумал: «Вот и всё».

– Ты из-за этого не смог приехать в Аризону?

– Ну да.

– А почему ты мне ничего не сказал?

Хови продолжал смотреть в пол.

– Не знаю. Понимаешь, лето только начиналось… Наверное, не хотел тебя волновать.

– Ты что, думаешь, я тебе чужой человек?

– Нет, но… Понимаешь, это моя проблема.

Джек облизал губы и набрал в легкие побольше воздуха.

– А я думал… я думал, что ее вроде как… остановили. Не знал, что тебе может стать хуже.

– Когда мне только поставили д

агноз, доктора сказали, что я не доживу до двадцати одного года. И если даже мне повезет, я уверен, что к тридцати умру.

Он говорил это небрежно, спокойным, рассудительным голосом, и Джим восхитился его силой духа и самообладанием. Как будто прочитав его мысли, Хови улыбнулся.

– Я знаю об этом с детства. Это просто данность. И к ней постепенно привыкаешь.

– Что не значит, что она должна тебе нравиться.

– А я этого и не говорил. Я просто принимаю ее. Приходится. Выбора у меня нет.

– Но как ты умудряешься жить обычной жизнью? Как ты умудряешься притворяться, что все это – универ, домашние задания, тесты, даже диплом – все это что-то для тебя значит? То есть я хочу сказать… твою мать, если б у меня было… смертельное заболевание, я бы немедленно бросил учебу и попытался бы успеть сделать как можно больше. За оставшееся мне время я попытался бы попробовать все на свете.

На губах Хови появилась философская улыбка.

– Ты ведь тоже ходишь под смертным приговором. Все под ним ходят. Так почему ты тратишь время на вещи, которыми не хочешь заниматься?

– Но ведь если не произойдет какой-нибудь гребаный несчастный случай, я проживу долгую нормальную жизнь.

– Вот в этом-то все дело. Я тоже хочу жить нормальной жизнью. Пока могу. А нормальная жизнь для парня моего возраста – это университет, учеба, развлечения, друзья. И вот этим я и занимаюсь.

– А разве тебе не хочется…

– Чего? Пробежать марафон в своей коляске? Забраться на Эверест? – Хови неловко покачал головой. – Я не хочу ничего никому доказывать. Я таков, каков есть, и точка. Я это принимаю и…

– Просто плывешь по течению?

– Вот именно.

Джим улыбнулся и кивнул, будто все понял, но на самом деле он не понял ничего. Неожиданно у него появилось странное желание, чтобы мускульной дистрофией вместо Хови был болен он сам. Ему не было бы так плохо, если б больным оказался он. Он не чувствовал бы себя таким бесполезным, беспомощным и полным жалости.

Какая глупость… Хови справляется с болезнью гораздо лучше, чем справлялся бы с ней он. И что бы он себе ни придумывал, он никогда не будет таким же сильным, как Хови.

– Дело не только в болезни, – продолжал тот. – Здесь все постепенно разрушается. Я должен был работать в Центре занятости – анализировать рабочее время. Потом мне стало настолько плохо, что пришлось от этого отказаться, но перед этим я почувствовал изменения. Понимаешь, люди стали какими-то недоброжелательными. Другими. Я… я не знаю, как тебе это объяснить.

– Они стали похожи на тех, кого мы видели сегодня, – Джим махнул в сторону студенческого центра.

– Наверное, не до такой степени, но мысль верная. – Хови попытался оглянуться на здание, но лишь вывернул себе шею. – Даже объявления о приеме на работу и запросы на работу, которые мы получали, стали какими-то… странными.

Какое-то время они молчали.

– Так что же здесь происходит? – спросил наконец Джим.

– А хрен его знает. – Хови нажал на рычаг своей коляски. – Но если мы отсюда не уберемся, наши коллеги с концерта скоро выберутся наружу и затопчут нас.

– Тогда вперед. – Джим положил руку на спинку коляски, справа от головы Хови, и они вдвоем направились через кампус к парковке.

II

Район, где располагались студенческие братства, оказался настоящими трущобами.

Рон Грегори сидел в машине, глядя в окно. Раньше ему не приходилось бывать здесь, и поэтому он не знал, чего ожидать от этого места. Хотя, возможно, из-за всех этих загорелых белокурых атлетов, красовавшихся на стендах братств в кампусе, он думал, что их штабы располагаются в ухоженных домах, полных хорошо одетых парней и девушек, попивающих белое вино и общающихся на зеленых лужайках.

Ни черта подобного.

Все пять зданий были перестроенными жилыми домами, стоящими рядом друг с другом. На фасаде каждого висели, пришпиленные к осыпающимся стенам, громадные самодельные таблички с безвкусным изображением букв, обозначающих название товарищества. Машины были припаркованы по обеим сторонам улицы, а болтающиеся без дела члены товариществ бродили по неухоженным дворикам, перепрыгивали через невысокие кусты и приставали к немногим не ангажированным девушкам. Полицейская машина с зажженными проблесковыми маячками стояла в середине квартала, и красные и синие отсветы освещали невысокого жилистого парня, писающего в канаву.

Джон Белуши[36 - Джон Белуши (1949–1982) – американский комедийный актер, сценарист, певец.] был бы от всего этого в восторге.

Рон забрал свой блокнот с пассажирского места и выбрался из машины. Похлопав по правому карману, убедился, что не забыл ручку. Когда он говорил с президентом Тета-Мю по телефону, тот сказал ему, что дом товарищества первый на улице. И слава богу, что он ему об этом сказал. На домах не было ни номеров, ни названия улицы, а в греческом алфавите, подумал Рон с усмешкой, он совсем не силен.

Журналист переступил через какого-то тинэйджера, лежавшего на земле в позе зародыша, и постучал в разрисованную дверь дома. Ее открыл дружелюбного ви

а парень с застарелой щетиной, похожей на его собственную.

– Привет, – поздоровался Рон, – меня зовут Рон Грегори. Я пишу о повышенном интересе к вашему братству для университетской газеты.

– А, ну да. Заходи.

Внутри дом оказался на удивление хорошо обставленным. Студент, заросший щетиной, представился Луисом, сказал, что он специализируется по философии, и провел Рона в гостиную, где на матрасах и диванах сидели, негромко беседуя, небольшие группки людей. Еще одна группа собралась перед телевизором, наблюдая за видео рок-концерта.

– Видео делает сам Мэтт, – объяснил Луис. – Он специализируется по информатике. Как раз сейчас сотрудничает с местной группой, которая называется «Новый мировой порядок». Пытается выбить для них время на одном из местных кабельных каналов.

В дверь опять постучали, и Луис извинился:

– Чувствуй себя как дома. В холодильнике кола и пиво. Угощайся. Я скоро вернусь.

– Спасибо.

Рон осмотрел комнату. Возле телевизора сидела девушка; он пристроился рядом и достал блокнот в надежде получить от нее полезную информацию.

– Привет.

– Привет. – Девушка улыбнулась в ответ.

Они сразу же понравились друг другу. Ее звали Рут, и, как и Луис, она изучала философию. Рут объяснила, что пришла, потому что об этом попросил ее брат.

– Ах вот как, – сказал Рон. – И где же он?

– Конечно, его здесь нет. – Рут снова улыбнулась. – Он умер.

Рон обалдел. «Наверное, это шутка, – подумал он. – Другого и быть не может». Корреспондент продолжал глупо улыбаться.

– Он сказал, что с ним можно будет поговорить через Мать-Наставницу, – пояснила Рут. – Сатана позволяет им говорить только через Мать-Наставницу. – Она покачала головой. – Одному Богу известно, как я по нему скучаю.

Рон, улыбаясь, кивал, как идиот. Что за хрень? Этот любитель снимать видео что, делает что-то похожее на «Скрытую камеру»? Это что, такая местная шутка или ритуал инициации?

– Хочешь что-нибудь выпить? – неожиданно спросила девушка. – Я так просто умираю от жажды.

– Конечно. – Рон попытался встать.

Она придержала его за плечо и заставила остаться на месте.

– Я принесу. Тебе что? Пиво?

– Просто колу. – Он покачал головой.

– Хорошо. Вернусь через минуту.

Рут вышла на кухню, а Рон стал судорожно оглядываться, тщетно пытаясь найти Луиса или кого-то еще, с кем можно было бы поговорить. Может быть, старушка Рути не в себе, может быть…

И тут он услышал.

– Мать-Наставница велела сделать это в пятницу. У нас был выбор между пятницей и средой, но она выбрала пятницу.

Рон обернулся. За его спиной на диване разговаривали два парня.

– …так сказала Мать-Наставница, – донеслось спереди. Разговаривали четверо. – Это способ достучаться до Сатаны.

Неожиданно его бросило в дрожь. Они были везде.

– Вот, – вернувшаяся Рут протянула ему холодную банку кока-колы.

– Спасибо, – поблагодарил Рон и взглянул на нее. – А кто такая эта Мать-Наставница?

– А ты что, не знаешь? – Рут рассмеялась.

Рон отрицательно покачал головой.

– Мать-Наставница – это… Мать-Наставница. Я не знаю, как это объяснить по-другому. Ну вот, например, в вашей газете есть какой-то советник? Так вот, это то же самое. Члены братства управляют им, а она за этим наблюдает и дает советы. Они спрашивают ее мнение по разным спорным вопросам, а она вроде как наставляет их на путь истинный.

Рон не сдержался, чтобы не нагрубить.

– Это что же, Мать-Наставница Теты-Мю – ясновидящая?

Он увидел на лице девушки шок.

– А ты что, не веришь?

– Нет, – журналист покачал головой.

– Тогда зачем ты здесь?

– Зачем я здесь? Чтобы написать о повышенном интересе к братству в газету. Бесплатно прорекламировать Тета-Мю. А не затем, чтобы болтать о Матери-Наставнице, Сатане и общении с мертвыми братьями.

Рон вдруг понял, что все смотрят на него. В комнате установилась тишина. Единственный звук шел от телевизора, на экране которого все еще мелькали рок-группы. Наверное, Рон говорил громче, чем хотел. Он осмотрел комнату. На лицах, окружавших его, не было ни ненависти, ни оживления – одно лишь легкое любопытство.

В комнату вошел Луис. Он посмотрел сначала на Рона, потом на всех остальных и наконец остановил взгляд на Рут.

– Что здесь происходит?

Все молчали.

– Ну, хорошо. – Луис пожал плечами. – Мать-Наставница ждет.

Мать-Наставница ждет.

Внутренний голос подсказал Рону, что надо уходить, сваливать из этого дома к чертовой матери и никогда не возвращаться. Но, неожиданно для самого себя, он последовал за всеми на кухню. Луис провел их мимо старой газовой плиты, мимо холодильника прямо к встроенному шкафу возле стойки для завтраков.

Но это был вовсе не встроенный шкаф.

Луис открыл дверь, и перед Роном оказались узкие деревянные ступеньки, спускавшиеся в подвал. Прошли первые четверо или пятеро. Рон и Рут последовали за ними. Следом начали спускаться еще человек двенадцать.

Спустившись до конца, все они остановились.

Мать-Наставница сидела в противоположном конце пустого подвала. И хот

помещение было темным, на нее было направлено несколько лучей света, так что Рон видел ее идеально.

Он зажмурил глаза, а потом вновь открыл их.

Она никуда не исчезла.

Рон не мигая смотрел на нее, не в силах отвести глаза. Мать-Наставница была древней и отвратительной – старая кожа, туго натянутая на череп. Жизнь уже давно высосала из нее мускулы, жир и жизненные соки, так что ее высохшее и сморщенное тело опиралось на два скрещенных деревянных шеста, установленных в том, что больше всего походило на самодельную гробницу. Стена за ее спиной была покрыта сухими коричневыми пальмовыми листьями; к ней были прибиты несколько целлулоидных кукол и фетишей, вырезанных из кукурузных початков, которые выглядели как непристойный нимб вокруг ее головы. Оранжевый луч света был направлен ей прямо в лицо, и Рон видел ее улыбку, похожую на гримасу, натянутую сухую, мертвую кожу и слишком большие зубы.

Отвернувшись, он посмотрел на Луиса. Лицо лидера братства изменилось; на нем расцвело выражение, которое можно было охарактеризовать только одним словом – ВОСТОРГ. Луис с гордостью взглянул на Рона.

– Кланяйся, – велел он. – Продемонстрируй свое уважение Матери.

Вокруг Рона все стали опускаться на колени, и журналист последовал их примеру, испугавшись ослушаться.

Оставшийся на ногах Луис прошел прямо к Матери-Наставнице.

– Мать-Наставница, – сказал он, склонив голову, – мы благодарим тебя за этот поток новичков в этом году.

Мумифицированная фигура не пошевелилась, но из пергаментных губ раздался свистящий голос:

– НЕ СТОИТ БЛАГОДАРНОСТИ.

Неожиданно в комнате похолодало, и Рон увидел, даже в темноте и даже будучи вне себя от страха, что все взгляды теперь были обращены на Мать-Наставницу и все присутствовавшие улыбались.

– Ты – наша защитница, – продолжал Луис. – Ты – наша связь. Мы сможем поговорить сегодня с Сатаной?

– ДА, – раздался все тот же шепот.

И тут что-то изменилось.

Рон глубоко вздохнул. Воздух стал тяжелым, густым и грубым. Дышать стало тяжело, а еще тяжелее стало видеть. Казалось, на темноту подвала опустился новый мрак.

Голова Матери-Наставницы медленно повернулась направо, при этом раздался звук мнущегося целлофана. Громко хрустнула кость. Мертвые губы поднялись над гнилыми зубами.

– ПРОСИТЕ.

Голос, раздавшийся из этой сморщенной фигуры, был громким, глубоким, громыхающим.

– ПРОСИТЕ, ДА ОБРЯЩЕТЕ.

После жутких раскатов голоса в комнате повисла тишина.

Вперед медленно выполз молодой человек.

– Мне в этом семестре нужны «А»[37 - В США в качестве оценок используют буквы, а не цифры. «А» соответствует нашей «5».] по всем предметам. – У него был булькающий голос, полный отчаяния. – Я и так уже на испытательном сроке, и мой старик сказал, что если я…

– ТЫ ВСЕ ПОЛУЧИШЬ.

Молодой человек плакал, не стесняясь.

– Спасибо. Спасибо.

Вперед выбрался еще один студент.

– Я тренировался все лето и очень старался попасть в футбольную команду, но вот сижу на скамейке запасных…

Просьбы произносились быстро и с неистовством. Рон, оставаясь на коленях, следил за этим спектаклем, не решаясь отвести взгляд, как будто оцепенел в каком-то трансе. Каждый новый проситель оглашал свое желание, и Сатана обещал удовлетворить их все.

Рон пожалел, что не захватил магнитофон.

Наконец впереди оказалась Рут.

– Я хочу поговорить со своим братом Джейсоном, – сказала она. У нее был робкий и неуверенный голос.

– Приветик! Как дела?

– Джейсон! – Она как будто выдохнула все свои опасения, ее лицо расслабилось, напряжение в теле исчезло. Рут улыбнулась. – Как ты там?

Рон с ужасом наблюдал, как она минут пять общалась со своим братом, обращаясь при этом к сморщенной оболочке старухи, поддерживаемой шестами, а этот труп отвечал ей голосом мальчика-тинэйджера.

После того как Рут и Джейсон попрощались, Луис повернулся к Рону.

– Твой черед, – сказал он.

– Что? – Вконец запутавшийся и испуганный Рон поднял на него глаза. – Мне… мне просить нечего.

– Все неофиты должны что-то попросить у Сатаны.

– Иди ты в задницу, – ответил Рон, вставая. – Я не ваш неофит, и я ни о чем не прошу. Я ухожу. – И с этими словами он взбежал по ступенькам.

Ничего подобного.

Он хотел, но не смог.

Вместо этого медленно, на коленях, выполз вперед, не поднимая глаз и стараясь не смотреть во ввалившиеся глазницы Матери-Наставницы, и чувствуя при этом, что глаза всех присутствующих сфокусированы на нем. Голова была совсем пустой, ни единой мысли, но Рон чувствовал, как на него давят члены братства и другие студенты. А еще он чувствовал любопытство, исходившее от Сатаны.

– ПРОСИ, ДА ОБРЯЩЕШЬ.

Но ему не о чем просить!

– ПРОСИ.

– Хо… хочу, чтобы у меня появилась девушка, – пробормотал Рон.

– СДЕЛАНО.

И комната изменилась.

После жуткой напряженности общения с Сатаной Мать-Наставница казалась теперь просто душкой. Луис с несколькими старшими членами братства еще какое-то время общались с ней тихими, уважительными голосами, а она отвечала ломающимся

ергаментным шепотом, после чего всем разрешили встать и выйти.

Оказавшись в безопасности наверху, Рон пролетел через кухню, гостиную, мимо все еще работающего телевизора и выскочил из дома братства. Из других домов доносились шум, крики, смех и мелодии с тяжелыми басами. Появилась еще одна полицейская машина; четверо придурков, расставив ноги, опирались руками на автомобили под присмотром двух полицейских.

Грудь Рона сдавило, голова кружилась, а крохотная, но ответственная частичка его мозга напоминала ему о том, что никакой информации он так и не собрал.

Сквозь весь этот хаос журналист добрался до своей машины. Забравшись внутрь, бросил блокнот на пассажирское сиденье, включил зажигание и отъехал.

Домой он вернулся в полной тишине и, прежде чем заснуть, сложил руки на груди и помолился. Первый раз за десять лет.

Но он знал, что никто его не услышит.

Утром его разбудил телефонный звонок.

Звонила Рут с предложением встретиться.

Глава 7

Из материалов номера «Брея газетт» от 29 сентября:

Самопровозглашенный комитет «сердитых местных жителей» в понедельник обратился в городской совет с петицией с требованием запретить свободную парковку в жилых районах возле Университета. По словам Бретта Самуэльса, председателя другого неназванного специального комитета горожан, за период, прошедший с момента начала осеннего семестра 11 сентября, значительно увеличилось количество граффити, актов вандализма и других повреждений частной собственности. Во всем этом Самуэльс обвиняет студентов Университета.

– У них отсутствует всякое уважение к частной жизни и собственности, – сказал он. – Одна из жительниц застала молодого человека, справлявшего нужду на лужайке перед ее домом. Когда же она стала его ругать, он непристойно оскорбил ее. Дело зашло так далеко, что некоторые матери боятся отпускать детей гулять в собственных дворах.

Представитель Университета заявил, что в подобных обвинениях нет ничего нового и что подобные претензии появляются у жителей каждый год.

– Конечно, в семье не без урода, – заметил Клифф Муди, представитель по связям с общественностью Университета, – но это же относится и к противоположной стороне конфликта. И студенты – не главная причина подобных жалоб. Некоторые из случаев слишком раздуты, а некоторые – плоды фантазии слишком активных соседей, у которых слишком много свободного времени и которым в принципе не нравится, когда на их улице паркуются чужие.

И хотя Самуэльс согласился, что в прошлом трения между владельцами домов и членами братств тоже существовали, он отметил, что в этом семестре дело приняло другой оборот.

– У этих ребят появился новый подход, – сказал председатель комитета жителей. – Подход, который можно охарактеризовать следующим образом: «Мы-будем-делать-все-что-захотим-и-вы-нам-не-указ». Так вот, они ошибаются. Мы можем их остановить, и мы сделаем все, что необходимо для того, чтобы улицы Бреи существовали для жителей Бреи.

На следующую среду городской совет назначил публичные слушания относительно парковок в жилых районах. Жителей города приглашают высказаться.

Глава 8

I

Когда она вернулась домой, Кит и ее мать ругались на кухне. Это была сокрушительная стычка, во время которой они орали друг на друга во всю силу своих легких. Фэйт подумала, не развернуться ли ей и не уехать или не проскользнуть ли тайком в спальню и спрятаться там, – но вместо этого заставила себя пройти через гостиную и столовую на кухню.

Они стояли лицом друг к другу: Кит в дверях, ведущих на задний двор, а мамаша напротив него, возле раковины, опираясь на крышку буфета, чтобы не упасть. Глаза у нее были красные, к лицу прилила кровь. В кухне сильно пахло текилой.

– А мне наплевать, что ты моя мать! – орал Кит. – И я не собираюсь тебя слушать! Ты и со своей-то жизнью никак не разберешься!

Мать прищурила глаза.

– А я тебя никогда и не хотела, – сказала она. – Ты вообще гребаная ошибка, и после твоего рождения все понеслось в тартарары.

Кит мгновение смотрел на нее, перевел взгляд на Фэйт, а потом захлопнул за собой дверь и, обежав вокруг дома, выскочил на улицу.

– Не надо было этого говорить. – Фэйт стала с матерью лицом к лицу. – Ты что, до сих пор не поняла, что можно говорить, а что нельзя?

– Переживет, – та пожала плечами.

– А может быть, и нет.

Мать пренебрежительно махнула рукой.

– Дела говорят громче слов, – сказала она.

Но Фэйт знала, что это верно не всегда. Иногда слова говорили громче дел.

А иногда между ними не было никакой разницы.

Зазвонил телефон, и мать бросилась к трубке, висевшей на стене возле холодильника.

– Слушаю? – Она молчала несколько мгновений, а потом протянула трубку Фэйт. – Тебя. Харт.

Харт? Опять? Они расстались почти год назад, а он все еще продолжал звонить ей – хотя бы раз в месяц. До него что, не доходит?

– Скажи, что меня нет. Что я на свидании.

– Сама скажи, – и уже в трубку: – Сейчас даю.

Фэйт взяла трубку у матери, грохнула ее на аппарат и, по

ернувшись, вышла из комнаты.

– А что ему сказать, если он перезвонит? – засмеялась ей вслед мамочка.

«Можешь трахнуть его сама, сука», – чуть не сказала Фэйт, но сдержалась. Она прошла в спальню и закрыла за собой дверь.

Что, черт побери, происходит с ее матерью?

И с Хартом, который продолжает звонить ей после всего этого времени… Фэйт вспомнила их самое первое свидание, вечером того дня, когда она встретила его на занятиях по американистике в колледже Санта-Ана. Он тогда привел ее в секс-шоп. То есть это был не совсем секс-шоп. Это было то, что называется «магазин игрушек для взрослых», и существовал он для тех самых псевдомодных «новых мужчин», которые поголовно были тайными шовинистами и для которых «Плейбой» являлся верхом утонченности. Харт хотел произвести на нее впечатление широтой взглядов и интеллектуальной смелостью. Десять минут он рассматривал силиконовые сиськи красивой обнаженной женщины, а потом надулся на весь оставшийся вечер, потому что Фэйт отомстила ему той же монетой. Когда они уже выходили, он обратил ее внимание на гигантских размеров резиновый член.

– Нравится?

– А то, – ответила тогда Фэйт и, округлив губы, с вожделением облизала их.

И вот тогда он надулся.

Не было смысла говорить ему о том, что идея куска резины, засунутого в вагину, ее совсем не возбуждает, или объяснять, что при ее росте эта штука была длиннее, чем требовалось, почти на целый фут и достала бы ей до самых легких. Его гордость была ущемлена, а мужское самолюбие поставлено под угрозу, так что ее шутку Харт воспринял как личное оскорбление.

Фэйт надо было бы сразу понять, что у них ничего не получится.

Но они ходили вместе почти целый семестр, прежде чем наконец расстались после жутко язвительной ссоры в «Мэйн-млейс молл», за которой наблюдала целая толпа зрителей.

И он продолжает ей звонить.

В этом есть что-то ненормальное.

Она глянула на будильник на туалетном столике. Уже поздно. Пора одеваться. Фэйт открыла шкаф и стала перебирать висящую одежду. Она не совсем врала, когда просила мать сказать Харту, что ушла на свидание.

У нее действительно сегодня вечером было назначено свидание, хотя она и не была от этого в восторге.

И в этом не было вины ее партнера. Они встретились днем в библиотеке. Фэйт расставляла книги по полкам; он искал какую-то книгу и попросил ее о помощи. Первое, что пришло ей в голову, хоть это и было мелко и преждевременно, это то, что он – «лакомый кусочек». Так вполне могла бы подумать ее мать, и Фэйт мгновенно почувствовала вину за то, что допустила подобную мысль. Но мысль никуда не делась, они разговорились, и все кончилось тем, что он пригласил ее на свидание.

Звали его Джон. Джон Тейлор. Он был первокурсником на факультете истории. Выглядел вполне милым и интеллигентным, был очень привлекателен и когда пригласил ее, она не смогла сказать «нет».

И мгновенно пожалела об этом. Все это было очень странно, но ей показалось, что она предает Джима. Конечно, это была полная ерунда. Он ведь не дал ей никакого повода думать, что они могут быть больше чем просто знакомыми или соучениками, хотя и пригласил ее перекусить после того, как она рассказала ему о том, что произошло на занятиях по ботанике, а это, в свою очередь, могло означать, что он ею заинтересовался.

Могло.

Но этого точно было достаточно, чтобы она почувствовала вину, встречаясь с кем-то еще.

Фэйт выбрала пару дизайнерских джинсов и сняла их с вешалки.

Ее курс по ботанике.

Мысль о нем все еще волновала ее. Она уже решила, что откажется от него, но еще не сделала этого, так как надо было получить подпись лектора на заявлении.

А она боялась встретиться с ним в кабинете один на один.

Даже когда Фэйт просто думала об этом, ее охватывала дрожь.

Завтра она пойдет на лекцию и заставит его подписать форму в присутствии других студентов. Тогда он ничего не сможет с ней сделать.

А почему он вообще должен с ней что-то сделать?

Этого она не знала. Но сама мысль о встрече с ним с глазу на глаз ей не нравилась.

К джинсам Фэйт выбрала белую блузку. Изысканная, но достаточно консервативная, она подчеркнет ее достоинства и в то же время покажет, что ее хозяйка не собирается сразу же раздвигать ноги. Посмотрим, как все будет развиваться. Фэйт не исключала вероятности того, что события могут развиваться и по этому сценарию, и в то же время хорошо понимала, что Джон – это ее второй выбор и так начинать отношения, скорее всего, не стоит.

Она мудро сказала ему, что встретится с ним в универе, в студенческом центре. Он жил в кампусе, и они предварительно договорились сходить на «Дьяволов» на фестивале студенческой киноассоциации. Фэйт объяснила, что это будет слишком долго и неудобно, если он сначала приедет за ней в Санта-Ану, потом они поедут в Брею смотреть кино, а потом ему вновь придется ехать в Санта-Ану и после этого опять возвращаться в Брею. И это было правдой. Но только частью общей причины, по которой Фэйт не хотела, чтобы он узнал ее адрес.

Она стыдилась того

еста, где жила.

И еще боялась, что он может встретиться с ее мамочкой.

И именно это было теми причинами, по которым она не хотела, чтобы Джон забрал ее. Так что сейчас, когда Фэйт вспомнила мать, опирающуюся на раковину и выкрикивающую непристойности вслед ее брату, она была рада, что приняла такое решение.

Девушка приняла душ, вымыла голову, накрасилась и оделась. Ее мать на кухне громко болтала по телефону с каким-то мужиком, так что Фэйт воспользовалась этим, чтобы проскользнуть через гостиную и выбраться из дома.

На мгновение она задумалась о том, где сейчас может быть Кит, но успокоилась, будучи уверенной, что он сам о себе позаботится. Скорее всего, останется у кого-то из друзей. Или подождет, пока их мамаша отключится на диване, и тогда вернется домой.

Год назад, даже еще в прошлом семестре, она сказала бы матери, куда идет и когда вернется. Но теперь Фэйт поняла, что мать совершенно не интересует, где она проводит время и чем занимается, так что сейчас она не оставила ей даже записки.

Это к разговору о неблагополучных семьях.

Когда Фэйт приехала, Джон сидел на одном из диванов в лобби студенческого центра, и она вновь не могла не заметить, насколько он был хорош. Джон рассказал ей, что по выходным дням он работает в радиомагазине, продавая стереосистемы и получая за это комиссию, но Фэйт подумала, что он мог бы легко получить работу в качестве исполнителя экзотических танцев, если б захотел.

Она опять думает, как ее мать…

Фэйт провела языком по зубам, чтобы на них не осталось следов помады, и с улыбкой подошла.

– Привет, – сказала она.

Джон одобрительно оглядел ее с ног до головы.

– Привет.

Что-то с этим свиданием было не так с самого начала. Она не знала, что именно, как и то, откуда она об этом знает, но Фэйт это знала, чувствовала и, если б могла отменить встречу или закончить ее, сделала бы это после первых десяти минут разговора.

В библиотеке все было хорошо. Джон был дружелюбен и мил, и ей понравилось говорить с ним. Но что-то изменилось. Пока они шли в кинотеатр, говорил он практически без умолку, так что ей не пришлось поддерживать беседу; но между ними появилась какая-то подспудная неловкость, и ей с ним было не по себе.

Кроме того, Фэйт определенно не понравилось, что во время фильма, в тот момент, когда монашки на экране зашлись в сексуальном неистовстве, рука Джона, обнимавшая Фэйт за плечо, опустилась на ее правую грудь.

Вежливо, но твердо она вернула ее на плечо.

После просмотра Джон предложил перекусить в «Лининг тауэр», ближайшей к кампусу пиццерии. И хоть ей этого и не хотелось, Фэйт согласилась, и он повез их в ресторан, восхищаясь по дороге фильмом и рассуждая о тех исторических событиях, которые легли в его основу. Ехал он очень быстро, а она лишь кивала, улыбалась и практически ничего не говорила.

Пиццерия была полна, и в ней было очень шумно. В одном углу группа придурков следила по ящику за футбольным матчем, под пиво рассуждая о методах тренировки команд и громко радуясь, когда их команда забивала, или еще громче ругаясь, когда она пропускала. В самой задней части темного помещения группа из пяти-шести школьников старших классов резалась в видеоигры, наполняя воздух взрывами, электронными звуками и шумом, когда герои этих игр пробивались сквозь неземные ландшафты. Музыка, громкая танцевальная музыка раздавалась со всех сторон, и посетителям ресторана приходилось громко кричать, чтобы перекрыть весь этот шум.

Но Фэйт была рада этому шуму, рада, что в ресторане так много народа.

Она не хотела говорить с ним.

Она не хотела оставаться с ним наедине.

Фэйт вдруг подумала о Джиме, о том, что он может сейчас делать, и о том, каким было бы это свидание, если б вместо Джона рядом оказался бы он.

Боже, пора заканчивать с этими тинэйджерскими романтическими заморочками…

Все места были заняты, но группа дружков Джона держала один из столиков возле ящика, так что они с Джоном уселись вместе с ними. У него были неприятные друзья, и он в их присутствии тоже становился неприятным, но Фэйт была благодарна за то, что они не остались вдвоем.

Прошло около часа; игра закончилась, и посетители стали расходиться. Сама она все это время тянула один бокал пива, а Джон не отставал от своих дружков и уговорил не меньше четырех или пяти. Она не чувствовала себя спокойно, когда позволила ему отвезти ее в универ, но почувствовала в нем какую-то агрессивность, когда он вел ее через парковку, крепко держа за руку. Поэтому Фэйт решила, что лучше будет не возражать ему, а как можно быстрее добраться до кампуса и так же быстро свалить оттуда домой.

Они доехали до универа, и она показала, где припарковала машину. Джон остановился рядом с «жуком» и выключил двигатель.

После чего подвинулся к ней поближе.

У Фэйт неожиданно пересохло во рту. Она не ожидала ничего такого и думала, что сможет закончить вечер без необходимости разбираться с подобными подкатами, но, увы и ах, пришлось.

– Мне все очень понравилось, – соврала Фэйт. – С

асибо тебе. – Она открыла замок и нажала на ручку двери, но Джон просунул правую руку у нее за спиной и положил ее ей на плечо. Фэйт повернулась к нему лицом. Он придвинулся ближе – изо рта у него несло пивным перегаром.

– Мне тоже, – сказал он.

И наклонился вперед.

Она позволила ему быстрый поцелуй без языка, а потом опять попыталась взяться за ручку, но его рука на плече сильно ее прижала, затем двинулась вниз, к ее груди, и стала тискать ее, одновременно прижимая спину Фэйт к спинке сиденья.

Другая его рука пролезла у нее между ног и стала тереть сквозь джинсы. Фэйт напряглась и запаниковала, не понимая, как она позволила ситуации зайти так далеко, и не зная, как из нее выбираться.

Девушка чувствовала себя так, будто впервые в жизни оказалась в подобном положении, хотя, встреть она Джона месяц назад или даже неделю назад, подобное окончание первого свидания показалось бы ей просто идеальным.

Но что-то в его напоре, в намеке на грубость, ощущаемом под его настойчивостью, испугало Фэйт и заставило ее пожалеть, что она не закончила свидание сразу же после фильма, как и хотела.

Джон сильнее надавил на ее промежность, и ей стало больно. Фэйт попыталась сжать ноги, попыталась отодвинуть его руку, но он продолжал тереть ее там, двигая рукой по шву джинсов и все сильнее нажимая на то место, где, как он знал, находилось ее отверстие.

– Ну давай же, – приговаривал Джон. – Тебе же самой хочется.

– Нет, – ответила Фэйт. – Я не хочу. Я хочу домой. – Она старалась говорить твердым и сильным голосом, голосом человека, контролирующего ситуацию, но чувствовала, что голос звучал слабо и умоляюще, как у жертвы, просящей хищника об одолжении.

Она схватила его за кисть, но Джон был сильнее, и его рука двинулась к ее ремню. Она сжала ее изо всех сил, попыталась остановить, но он засмеялся, легко пересилил ее, и его пальцы сжали пряжку ремня.

– Немедленно прекрати! – приказала Фэйт.

Пуговица на джинсах расстегнулась, и рука проникла внутрь, под джинсы и трусики; грубые пальцы стали тереть ее лобок. Фэйт сопротивлялась, стучала по руке, которая прижимала ее к сиденью, царапала другую ногтями.

– Ты же знаешь, что тебе понравится, – сказал Джон.

Фэйт совсем не возбудилась – она была испугана, и влагалище у нее было совсем сухим. Девушка вскрикнула от боли, когда Джон засунул в него свой палец.

Она впилась зубами в его руку. Он мгновенно отдернул ее и закричал. Только увидев следы своих зубов и кровь, Фэйт поняла, насколько сильно укусила его.

Хотя ее это совсем не волновало – она просто была благодарна за это открывшееся окно возможности. Мгновенно распахнула дверь и неловко выбралась из машины.

– Сука фригидная! – крикнул Джон ей вслед. – Гребаная фригидная сука!

Ей захотелось ответить ему, плюнуть в него, ударить по его гребаным яйцам, но она как можно быстрее вытащила ключи, дрожащими руками открыла машину и, забравшись внутрь, заперла все двери. И не стала смотреть, преследует ли он ее, а завела машину и отъехала.

Спустя полчаса, добравшись до дому и остановив машину, Фэйт все еще тряслась.

II

– Ну, как ты? – спросила Синди.

Рили попытался подвигать руками и ногами, но это ему не удалось.

– Кажется, отлично.

– Хорошо, – сказала девушка.

И начала раздеваться.

Он наблюдал, как она медленно сняла туфли, чулки, рубашку, брюки, и его член с каждой снятой вещью становился все тверже.

Все началось совершенно невинно. Они вместе посещали семинар доктора Эмерсона по литературному творчеству, сидели через два места друг от друга, и вначале он ее даже не заметил. Синди была первой, кто добровольно согласился, чтобы остальные студенты разобрали ее работы, и профессор попросил ее сделать копии ее пьес, или стихов, или коротких рассказов и раздать их другим ученикам.

И на следующем занятии она ходила по рядам и раздавала скрепленные степлером листки со стихами. Подойдя к его парте, на мгновение замешкалась и достала копию с самого низа пачки. Когда она передавала ему копию, ее руки дрожали. После этого Синди быстро перешла к студенту, сидевшему за ним, а он взглянул на лист у себя в руках.

«Ты меня заинтересовал, – было написано на нем девичьим почерком. – Позвони мне по номеру 555–9087. Синди».

Заинтересовал?

Рили сложил листок и посмотрел на нее. Она даже близко не напоминала девушку с обложки, но было в ней что-то от светловолосой девчонки с соседнего двора, и это ему явно понравилось. Синди взглянула на него, заметила, что он смотрит, и покраснела.

Рили перечитал записку. Какая глупость… Как в выпускном классе. И в то же время эта записка ему польстила.

В классе все они вслух разобрали ее поэзию, и большинство нашло ее эмоционально правдивой, а доктор Эмерсон попросил всех записать комментарии на своих копиях и вернуть их Синди.

Рили написал всего шесть слов: «Я тоже хочу встретиться с тобой».

В тот же вечер он позвонил ей, и они почти три часа проговорили по телефону, успев обсудить все на свете: его кошмарное детство и ее

частливое детство, его прошлых девочек и ее прошлых мальчиков, общие интересы и планы на будущее. У них оказалось не так уж много общего, но это почему-то было не важно, и они договорились встретиться в субботу.

Свидание удалось. Они даже позволили себе кое-что: поцелуйчики, обнимашки, касания в интимных местах, – и в понедельник, когда он проходил мимо нее, направляясь на свое место, Синди протянула ему еще одну записку. Рили открыл ее, сев за стол.

«Хочу, чтобы ты грубо трахнул меня».

Его член мгновенно стал твердым, и он взглянул на нее.

А она улыбнулась ему.

Все это и привело их в этот мотель и на эту кровать. Рили еще никогда не занимался этим в мотеле; в сущности, он не занимался этим нигде, кроме как в собственной машине, – но она настаивала, и ему пришлось потрясти своих должников и самому немного подзанять деньжат, чтобы набрать достаточно.

Рили рассчитывал выпить шампанского, может быть, принять ванну вдвоем, но не успели они закрыть дверь, как Синди открыла сумочку и достала из нее шелковые платки.

– Ну, большой мальчик, – сказала она, – снимай свои панталончики и показывай, что у тебя есть.

Рили снял одежду; она опустилась перед ним на колени и немного поработала ртом, а потом убедила его позволить ей привязать его к кровати.

И вот теперь он смотрел, как Синди снимает бюстгальтер и стягивает трусики. Ее лобок оказался гладким, недавно выбритым, и на необычно белой коже выступали розовые половые губы. Улыбнувшись, она подняла трусики и провела ими по его лицу, чтобы он почувствовал ее запах.

– Нравится?

– Да, – с трудом выдавил Рили.

Она позволила трусикам упасть на пол и забралась на кровать, усевшись ему на лицо. Он видел ее отверстие и чувствовал запах ее возбуждения. А потом Синди задвигалась и спустилась ниже, совсем низко, и стала двигаться медленно и сладострастно, совсем как пантера или кошка. Она легко и нежно прикусила большой палец на его ноге, а потом развернулась, забросила на него одну ногу и поползла вверх.

Рили услышал шипящий звук и почувствовал влагу в промежности.

Что-то здесь не так. Он с трудом приподнял голову. Боже правый! Эта сумасшедшая сука мочится на него! Рили задергался, пытаясь порвать платки, а она продолжала подниматься все выше и выше, а моча из ее бритой вагины заливала все вокруг. Запах был жутким. Он старался не дышать, чтобы не блевануть.

– Какого черта ты делаешь?! – крикнул Рили.

Моча заливала не только его, но и кровать, и теперь он видел в ней следы крови. У нее что, эти самые дни?

– Развяжи меня! – приказал он.

Поток мочи прекратился.

– А мне показалось, что тебе этого хотелось…

– Хотелось?

– По крайней мере, мне хотелось.

– Немедленно развяжи меня!

Синди отодвинулась назад, уселась ему на колени и взяла в руки его член. Длинным ногтем провела по его теперь уже мягкому органу, и на нем появилась кровавая линия.

– Боже, – вырвалось у Рили. – Боже…

Синди наклонилась, подняла с пола свои трусики и вытерла ими мочу с живота Рили. После этого засунула их ему в рот, плотно забив его.

Его мгновенно стошнило, но рот был полон, и места для рвотной массы совсем не осталось, поэтому та застряла у него в горле. Он попытался откашляться, попытался вздохнуть, но его дыхательное горло было перекрыто. В этот момент Рили понял, что умрет.

Синди крепко сжала его яички и впилась в них ногтями. Он почувствовал, как левое издало какой-то хлопок.

– Наступает время для веселья, – сказала она.

Рили закричал бы, если б мог.

Глава 9

I

– В этом вся прелесть литературы ужасов, – произнес Йен, опираясь на кафедру. – Ужас живет и общается с людьми. Даже специалисты в английском языке могут не знать имен Пола Морела или Гэвина Стивенса, но все знают Франкенштейна. Все знают Дракулу. Самый запоминающийся персонаж Чарлза Диккенса, Скрудж, – герой истории о привидениях. В отличие от Манна, Пруста и других авторов, чьи работы держатся на плаву лишь стараниями академических ученых, работы в жанре хоррора существуют сами по себе, в реальном мире, живя и развиваясь…

– Вроде монстров, – заметил Курт Лодруф.

– Да, вроде монстров. – Йен усмехнулся. – Дело в том, что ужас сопровождает человечество с самого начала. Первые письменные памятники западной литературы – «Беовульф» и «Гэвейн и зеленый рыцарь» – это истории ужасов. Такие истории есть в Библии, в древней китайской литературе. Практически все великие писатели пробовали себя в жанре хоррор. С академической точки зрения такие работы можно отнести к литературным «сорнякам», но они прошли испытание временем и их сила остается непоколебимой.

Перри Магнусон, щеголевато одетый студент с первого ряда, с узкими губами и с видом превосходства, присущим выпускникам, осуждающе качавший головой при упоминании Пруста и Манна, поднял руку.

– Прошу, – разрешил Йен.

– Вся проблема в том, что ужастики – это популярная, а не серьезная литература.

– Вы считаете это проблемой? Мистер Магнусон, вы ведете антиинтеллектуальные разговоры

Неужели вы хотите сказать, что значение литературного произведения зависит от его темы?

– Нет, конечно, – ответил молодой человек.

– Тогда как вы можете делать такие прямолинейные заявления? Дело в том, что между так называемой «популярной» литературой и литературой «серьезной» нет четкой границы. В свое время произведения и Диккенса, и Харди относились к разряду «популярных». Так же, как произведения Толстого и Достоевского. Уж не хотите ли вы сказать, что их вклад в литературу уменьшился из-за популярности их работ среди читателей?

– Конечно, нет.

– Тогда почему вы позволяете себе автоматически отбрасывать литературу ужасов на основании этого критерия? Только время может определить, останется ли произведение в истории. И, может быть, Сола Беллоу[38 - Американский писатель еврейского происхождения, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1976 г., прозаик; известный также как эссеист и педагог.] через десять лет забудут, а работы Сидни Шелдона[39 - Известен как самый переводимый писатель в мире. Иногда его называют «Мистер Блокбастер».] будут жить в веках.

Класс грохнул.

– Конечно, я шучу, но уверен, что подобная элитарная идея о том, что мы, академические ученые, единственные, кто может определять, является ли та или иная книга произведением искусства с большой буквы «И», очень опасна.

– Но если взять Кинга, – вмешался в разговор Джания Хольман, – вам не кажется, что все его отсылки к современности и навешивание современных ярлыков делают его литературу сиюминутной?

– Знаете, а у меня та же проблема возникает со Стейнбеком. Его работы очень сиюминутны. Все эти отсылки к Великой депрессии… Великий боже, а этот Хемингуэй?

Класс рассмеялся.

– Вот этого-то многие люди и не понимают. То, что сюжет произведения развивается в каком-то определенном времени, не делает его сиюминутным. Это просто обеспечивает рамки сюжета. Если посмотреть шире, то литература – это продукт своего времени. И очень часто именно из-за этого, а не вопреки этому некоторые работы продолжают читать и изучать. Работы Эдисона, Стила и Александра Поупа ценятся и как источники исторических сведений, и как произведения большой литературы. И, может быть, за первое даже больше. А что касается «навешивания ярлыков», то я советую вам взглянуть на работы Томаса Пинчона[40 - Американский писатель, ведущий представитель постмодернистской литературы второй половины XX в.], которого сложно назвать литературным легковесом. Он одобрен кафедрой английского языка, а его работы полны отсылками к поп-культуре. И это никак не сказывается на его известности или на достоинствах его работ… – Йен взглянул на часы. – Уже поздно. Давайте заканчивать. К следующему занятию вы должны прочитать два рассказа М. Р. Джеймса[41 - Вошел в мировую литературу как крупнейший мастер рассказа о привидениях.] и «Поворот винта»[42 - Мистико-психологическая повесть американско-английского писателя Г. Джеймса, впервые опубликованая в 1898 г.]. Будьте готовы обсуждать обоих Джеймсов, их сходства и различия. Подсказка: все это будет у вас на экзамене в середине семестра.

Как всегда, небольшая группа студентов осталась, чтобы задать вопросы, высказать свое мнение, которое они постеснялись сказать в аудитории, и немного пролоббировать свои оценки. Но на этот раз Йен вежливо извинился и поторопился к себе в кабинет, где бросил свои записи и книги, прежде чем направиться в «Акапулько», ресторан, где он должен был встретиться за ленчем с Элинор.

Элинор…

Такая же эмоционально нестабильная особа, как Мими в «Преследуемых»[43 - Видеоигра в жанре экшн, вышедшая в 1993 г. для игровой приставки «Сега мега драйв».].

Почему он подумал об этом сейчас?

А почему он не подумал об этом раньше?

Не важно. Йен запер дверь кабинета, спустился по лестнице вниз и направился к преподавательской парковке.

Когда он приехал, Элинор уже ждала его. А как же иначе. Она заняла кабинку и так четко и подробно описала его администратору, что его повели к столику еще до того, как Эмерсон успел назвать свое имя.

Прошло уже почти две с половиной недели с момента, когда они виделись последний раз – самое длинное расставание за всю историю их отношений, – и Йен понял, что немного нервничает. Проскользнув в будку, он сел рядом и положил Элинор руку на ногу, а администраторша водрузила на стол перед ним меню.

– Сегодня мы рекомендуем суп с кукурузными лепешками и фахитас с креветками.

Эмерсон безразлично кивнул ей и подождал, пока она отойдет, прежде чем заговорить.

– Я скучал, – сказал он Элинор.

– Да неужели? – Она едва улыбнулась в ответ.

– Ты же знаешь… – Он откинулся назад и осмотрел ее. – А я думал, что все закончилось. Что мы больше не будем ссориться.

– Мне очень жаль. – Она покачала головой. – Пока ждала тебя, я все гадала, почему ты не отвечал на мои звонки и продолжал жить, будто ничего не произошло. И подумала: а имеет ли для тебя хоть какое-то значение, есть я или нет? Мне показалось, что ты продолжал бы жить, даже не заметив, что я исчезл

.

Йен очень рассчитывал, что на его лице появилось страдание.

– Ты же знаешь, что это не так.

– Знаю ли?

– Я сам не знаю, – сказал он после паузы. – А ты?

– Мне кажется, я знаю, – сказала Элинор, кивнув.

Эмерсон взглянул ей в глаза и вспомнил нечто, что когда-то сказала ему Джинни, его девушка до Сильвии, когда они, наконец, решили расстаться. Они как раз разбирали вещи в своей квартире, деля материальные свидетельства их совместной жизни, когда ему в руки попалась коробка с фотографиями, которые они не успели разложить по альбомам.

– Мои те, на которых люди, – сказала Джинни. Произнесла она это небрежно, без всякой задней мысли, но Йен тут же понял, что она права, и задумался, почему сам никогда этого не замечал. Она фотографировала его, их, друзей и родственников в различных местах, которые они посещали. Все это были моментальные снимки. На его же фото людей не было никогда – он всегда фотографировал места. Пейзажи, стерильные и специально скомпонованные. Йен вспомнил, как накануне летом, фотографируя в Долине монументов, выбросил из кадра Джинни, поскольку та загораживала один из пиков.

Больше Джинни ничего не сказала, но ее слова давили на него, когда они делили фото. И фразу «мои те, на которых люди» он запомнил лучше, чем все остальное, что она сказала об их отношениях.

Эта фраза все еще беспокоила его.

Йен заставил себя улыбнуться и взял Элинор за руку.

– А что, если мы сбежим на весь оставшийся день? Я не пойду на последние две лекции, а ты позвонишь в офис и скажешь, что у тебя что-то там случилось. Мы можем отправиться или на побережье, или в кино…

Элинор рассмеялась.

– Я серьезно.

– Добрый день, я… ой, доктор Эмерсон!

Йен взглянул на официантку, которая пришла принять у них заказ. Она выглядела смутно знакомой и, очевидно, была его бывшей студенткой, но он так и не смог вспомнить ее имя.

– Здравствуйте.

– Я Марианна Гейл, – напомнила девушка. – Вы вели у меня вводный курс два года назад.

– Как ваши дела? – Йен никак не мог ее вспомнить, но притворился, что вспомнил, и она рассказала ему, что заканчивает в этом семестре, что планирует заниматься рекламой и что только что поступила на стажировку в «Макмахан и Тейт».

После того как официантка записала заказ и исчезла, Элинор покачала головой.

– От них никуда не скроешься.

– К этому привыкаешь. – Йен пожал плечами. – Так что насчет моего ненормального предложения?

– Я бы хотела, но…

– Да ладно тебе.

Элинор подумала минуту и согласно кивнула:

– Ладно, договорились. Скоро вернусь. Мне надо позвонить. – И, встав, она вышла из кабинки.

* * *

Весь день они провели в Лагуне, блуждая по магазинам и галереям, и к тому моменту, когда вернулись в Брею, было совсем темно. Элинор решила остаться у него, как будто между ними ничего не произошло. Они заказали по телефону сандвичи, приняли вдвоем душ и занялись любовью.

После этого, лежа в постели и в сотый раз наблюдая «Жар тела» по каналу HBO, она спросила его, как начался семестр.

Йена так и подмывало рассказать ей все, выразить в словах то смутное ощущение отчужденности, которое он испытывал, ту непонятную необычность, которая, как ему казалось, накрыла кампус с началом учебного года, но это было слишком сложно, и он решил, что сейчас не время и не место.

– Нормально, – ответил Эмерсон.

– А как твой курс по хоррору?

– Народу больше, чем я ожидал. Сначала записалось очень мало, но в течение недели курс хорошо прорекламировали. И хотя сейчас, на мой взгляд, хоррор находится в некотором загоне, спрос на него все равно имеется.

– Или он проще, чем Милтон.

– Может быть, и так.

– И что, Кифер все еще достает тебя?

– Шутишь? – Йен фыркнул. – Я не только должен оправдываться всякий раз, когда предлагаю курс по хоррору, но в этот раз он сказал мне, что хочет, чтобы я изменил название. По-видимому, «Литература ужаса» звучит недостаточно престижно для каталога. Он хочет, чтобы я назвал курс «Фантазии в мировой литературе».

– В этом весь Кифер, – засмеялась Элинор, качая головой.

– Да уж…

– Полная задница.

Йен слегка похлопал ее по пятой точке и усмехнулся:

– Как раз это я собирался сказать тебе.

Элинор медленно перекатилась на живот и застенчиво взглянула на него.

– И она твоя.

Йен вопросительно поднял брови.

– Ты что, не хочешь?

– Ты это серьезно?

Она кивнула, слегка смущенная, но не желающая это показывать.

– Правда?

– Я подумала, что мы могли бы попробовать. Мне тоже интересно.

– Но ведь ты…

– Мое мнение изменилось.

– Ты не подумай, я не жалуюсь. Просто думал, что…

– Если не хочешь, то не надо.

– Дело не в этом. Ты же знаешь, что я хочу.

Элинор улыбнулась ему.

– Тогда марш за вазелином.

Йен быстро поцеловал ее и выкатился из кровати.

– Люблю тебя, – сказал он ей с улыбкой.

Они оба знали, что он впервые произнес эти слова, но Элинор решила не заострять на этом внимание.

– И я тебя, – просто ответила она, улыбнувшись.

II

– Пятна

цать человек пострадали? – Джим, щекой прижимая трубку к плечу, взглянул на Хови и продолжил печатать. – Трое в больнице? Минутку… – Он остановился, выпрямил шею, взял телефон в руку и пояснил другу: – Беспорядки на футбольном матче университетской футбольной лиги.

– И начали всё мы? – негромко спросил Хови, глядя на него.

– Ну да, – Джим кивнул. – Наши пропустили после неправильного решения судьи, и зрители стали протестовать. Получилось все как на футболе в Европе. Толпы людей вывалились на поле и стали толкаться и драться. Форд говорит, еще счастье, что оказалось так мало пострадавших.

– Яна Андерсон, – сказал Хови. – Концерт в клубе.

Джим опять прижал трубку к плечу.

– Ладно, – сказал он спортивному редактору, – продолжай. Трое в больнице?..

Спустя десять минут, прочитав по телефону статью Форду и внеся по ходу дела необходимые исправления, Джим повесил трубку. Затем откинулся в кресле и положил ноги на столешницу.

– Боже мой! Изнасилования, самоубийства, беспорядки… Этот семестр стал воплощением мечты любого журналиста.

– Или кошмара любого нормального человека. – Коляска Хови загудела, и он подкатился к столу Джима.

Тот повернулся к своему другу.

– А ты уже слышал про обвинения в растлении малолетних, а?

Хови попытался покачать головой, но смог лишь слегка двинуть ею.

– Нет.

– Сейчас этим занимается Стив. Публикация будет в четверг. Две пары родителей, независимо друг от друга, заявили, что их дети подверглись растлению в детском центре. Я, правда, не знаю, насколько основательны эти обвинения – после дела Макмартина в центре установили очень строгие правила, и у меня такое впечатление, что дети просто не могут остаться наедине с учителями или воспитателями, – но родители утверждают, что мальчика ласкали, а девочку заставили совершить акт орального секса в кладовой.

– А есть такое преступление, которое в этом семестре еще не совершали?

– Если и есть, то до декабря этот недостаток исправят…

– И тебе все это не кажется немного… подозрительным?

– Подозрительным? – Джим выпрямился и спустил ноги со стола.

– Ну да. Сам подумай, все это произошло в универе за очень короткий промежуток времени. Разве это не выглядит немного необычно?

– Согласен.

– Я хочу сказать, что даже городской совет это заметил. – Хови указал на номер «Брея газетт», лежавший у него на коленях. Заголовок над сгибом сообщал, что городской совет принял резолюцию об увеличении количества полицейских в кампусе.

– Так к чему ты клонишь?

– Не знаю… Просто мне становится не по себе, когда я думаю обо всем этом.

Джим почувствовал ледяной озноб.

– Преступность растет везде.

– Но не на две тысячи процентов, или на сколько там еще. – Хови откатился, и Джим встал. – Знаешь, есть теория, что для всех идей и изобретений существует свое время и открытия делаются не потому, что появляется очередной гений, а потому, что этот гений первым сумел схватить то, что уже давно носится в воздухе. И если б Томас Эдисон не изобрел лампочку накаливания, то за него это сделал бы кто-то другой. И все из-за цайтгейста[44 - Дух времени (нем.).]. Просто для этого изобретения наступило время. Так вот, мне кажется, что сейчас происходит то же самое. Только, может быть, сейчас наступило время для насилия. Ведь не получилось же так, что в этом семестре у нас собралось больше всего студентов, склонных к насилию? Просто оно… оно носится в воздухе. Наступило время.

Озноб превратился в полноценную гусиную кожу.

– Бред какой-то.

– Неужели? Мы не можем связать происходящее ни с одним конкретным человеком, ни с одним централизованным источником. Но все эти вещи связаны между собой и подчиняются какому-то порядку, тренду.

– Совсем не обязательно.

– Да ладно.

– Обсудим все это позже, хорошо? А сейчас мне надо напечатать заметку, переделать первую страницу и вставить ее в макет. Типография должна была получить его сорок пять минут назад. Мне придется звонить им и объяснять, что придется подождать еще час.

– Хочешь, чтобы я посмотрел, не остался ли кто-то в отделе новостей?

– Нет. Все уже ушли. Я даже Джин отправил домой.

– У Фарука вечерняя лекция. Могу вызвать его.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

Фрэнк Заппа (1940–1993) – американский композитор, певец, мультиинструменталист, продюсер, автор песен, музыкант-экспериментатор, а также звуко- и кинорежиссер.

2

Брея – город в Калифорнии, в округе Ориндж, к юго-западу от Лос-Анджелеса.

3

«Тру-Вэлью» – крупная сеть супермаркетов, торгующая инструментами и садовым инвентарем.

4

Ежедневная передача, посвященная новостям шоу-бизнеса, которая идет на канале CBS вот уже 26 лет.

5

Имя может быть переведено с английского как «судьба».

6

В них в США получают образование, соответствующее нашему среднему специальному.

7

Брук Шилдс (р. 1965) – американская актриса и модель.

8

Один из восьми универ

итетов Лиги плюща.

9

Вымышленный университет, расположенный в вымышленном городе Аркхем, шт. Массачусетс. Был придуман американским писателем Г. Лавкрафтом. Известен своим собранием оккультной литературы.

10

Худой, долговязый и крайне суеверный учитель, герой рассказа «Легенда о Сонной Лощине» В. Ирвинга.

11

Оперативно-доступный компьютеризованный библиотечный каталог.

12

В данном случае используются буквы английского алфавита.

13

Терминал визуальной информации.

14

Харрасмент – причиняющее неудобство или вред поведение, нарушающее неприкосновенность частной жизни лица.

15

Благотворительная организация.

16

Вервольф – оборотень; существо, способное мгновенно трансформироваться в волка.

17

Около 198 см.

18

Около 114 кг.

19

Британский кинофильм режиссера К. Рассела, вышедший на экраны в 1969 г. Экранизация одноименного романа Д. Г. Лоуренса, который был издан в 1920 г. ограниченным тиражом и вызвал бурю негодования у консервативной части английского общества.

20

Название машины «Thunderbird» переводится как «Буревестник».

21

Метафорическое обозначение легкой (также простой для восприятия академической) музыки, призванной способствовать снятию психического напряжения, релаксации.

22

Особое направление ритм-н-блюза – так называемое «мотауновское звучание».

23

В США группа «Лед Зеппелин» признается одной из основоположников стиля хэви-метал.

24

Полное название фильма К. Пазолини «Сало, или 120 дней содома».

25

Эта фамилия (Keeler) созвучна с английским словом «убийца» (Killer).

26

Часть Билля о правах, ограничивающая влияние Конгресса США на свободы граждан.

27

Название закусочной может быть переведено как «Приют голодных».

28

Значительная часть бюджета в американских университетах состоит из благотворительных взносов, которые делают бывшие выпускники.

29

Книга американского писателя Дж. Дикки, по которой в 1972 г. был поставлен одноименный фильм.

30

Имеется в виду профессиональная команда по американскому футболу «Лос-Анджелес рэмс».

31

Речь идет о сексе по телефону. В США часто диктуют номер не цифрами, а буквами, которые им соответствуют. Обычно это делается в рекламных целях.

32

Так точно, командир! (нем.)

33

Имеются в виду студенческие братства, очень популярные в университетах США. Обычно их называют буквами греческого алфавита.

34

Американский гитарист, вокалист, автор песен, продюсер.

35

Игра слов. В английском языке ball означает и мяч, и половой акт.

36

Джон Белуши (1949–1982) – американский комедийный актер, сценарист, певец.

37

В США в качестве оценок используют буквы, а не цифры. «А» соответствует нашей «5».

38

Американский писатель еврейского происхождения, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1976 г., прозаик; известный также как эссеист и педагог.

39

Известен как самый переводимый писатель в мире. Иногда его называют «Мистер Блокбастер».

40

Американский писатель, ведущий представитель постмодернистской литературы второй половины XX в.

41

Вошел в мировую литературу как крупнейший мастер рассказа о привидениях.

42

Мистико-психологическая повесть американско-английского писателя Г. Джеймса, впервые опубликованая в 1898 г.

43

Видеоигра в жанре экшн, вышедшая в 1993 г. для игровой приставки «Сега мега драйв».

44

Дух времени (нем.).

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить