Чаша и крест
Нэнси Бильо

Женские тайныКорона #2
Англия. 1538 год. Король Генрих VIII разрывает все связи с католическим Римом и провозглашает себя «верховным земным главой церкви Англии». Существование Католической церкви в Британии под угрозой. Уничтожаются иконы и статуи, подвергаются разграблению монастыри.

Джоанна Стаффорд, бывшая послушница Дартфордского монастыря, волею судеб втянута в международный заговор против английской короны. По мере того как над головой героини сгущаются тучи, она осознает, что именно в ее руках находится судьба короля Генриха VIII и всего христианского мира, а главное – жизнь человека, которого она любит…

Нэнси Бильо

Чаша и крест

Copyright © 2013 by Nancy Bilyeau

All rights reserved

Перевод с английского Виктории Яковлевой

Иллюстрация на обложке Екатерины Платоновой

Оформление Сергея Шикина

© В. Яковлева, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru (http://www.litres.ru/))

Посвящается Кейт Макленнан,

которая поддержала меня в тот момент,

когда я больше всего в этом нуждалась

Говоря: Отче! О, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня!

Лк. 22:42

Пролог

В ночь на 28 декабря 1538 года, готовясь умереть смертью мученицы, я не думала о тех, кого люблю. Притаившись за могильным камнем на крохотном кладбище, где спряталось еще семеро моих товарищей, готовых совершить на паперти Кентерберийского собора акт жестокого насилия, я разглядывала вырезанные на надгробии слова: «Здесь покоится тело послушника монастыря Церкви Христовой в Кентербери, покинувшего бренную землю 16 июня 1525 года».

Как же повезло брату Варфоломею! Всю жизнь он молился, распевал псалмы, трудился, постигал премудрости учения, а когда состарился и ослаб, его поместили в лазарет, где он и скончался в блаженном неведении, что его поколение – последнее, которое служит Господу в английском монастыре. О грядущем роспуске обителей по всему королевству этот смиренный брат ничего не знал.

В бархатно-черном небе у меня над головой, озаряя монументы и могильные камни кладбища, ярко, но мягко светила луна. Ну до чего же странно она выглядела: щербатая и словно бы с распухшей щекой. Да и сами очертания луны были какие-то размытые, она совершенно не походила на то отчетливо вырисовывающееся в небе светило, которое мне доводилось видеть в иные зимние ночи. Должно быть, это потому, что совсем недалеко отсюда море. Прежде мне уже приходилось бывать в Кентербери. Как раз в прошлую свою поездку я и узнала о жребии, предназначенном мне судьбой.

Пророчество тогда сообщили мне против моей воли. Больше всего на свете я боялась, что однажды оно сбудется. И все же нынче ночью я готова была исполнить предначертание свыше.

Мы ждали, притаившись каждый за отдельным камнем с вырезанной на нем надписью, добрым словом поминающей почившего брата. Все семеро моих спутников тоже были в недавнем прошлом монахами. А для меня они были вдобавок еще и добрыми товарищами, особенно один из них. Эдмунд Соммервиль – так звали этого человека – спрятался всего в нескольких футах от меня. Вот он высунулся из-за камня, глянул вопросительно, и я кивнула в ответ, подтверждая, что готова. Решительный момент приближался. Брат Эдмунд подул на замерзшие пальцы, и я вслед за ним сделала то же самое. Пальцы наши сейчас должны быть гибкими и послушными, чтобы крепко держать то оружие, которое попалось каждому из нас под руку. У меня это был камень с острым краем, у Эдмунда – тяжелая деревянная дубина. Драться мы не умеем, никогда этому не учились. Но святая истинная вера придаст нам сил и решимости.

Когда король Генрих VIII издал указ о роспуске нашей обители, Дартфордского монастыря, для мирян мы стали просто Эдмунд Соммервиль и Джоанна Стаффорд. Я до последнего не верила, что монастырь все-таки закроют, и боролась, как могла, чтобы этого не произошло. В последние месяцы существования Дартфорда мне даже пришлось отправиться на поиски короны правившего в X веке короля Этельстана – старинной реликвии, которая, как поклялся мне епископ Стефан Гардинер, могла предотвратить страшную трагедию[1 - Об удивительных приключениях Джоанны Стаффорд подробно рассказывается в предыдущем романе Нэнси Бильо «Крест и корона», вышедшем в издательстве «Азбука» в 2013 году.]. Но всюду меня ждали неожиданные и, увы, роковые перемены, а когда я вернулась, то узнала, что наша святая обитель, существовавшая сто восемьдесят лет, навсегда затворила свои ворота, как и все другие английские монастыри. Закончилась эпоха смиренного величия и целомудренной сл

вы единственного в Великобритании приюта сестер-монахинь доминиканского ордена. Выбора у нас не было: пришлось оставить заведенный порядок, снять монашеские одеяния и покинуть обитель. Вместе с горсткой других монахинь-беженок мы отправились в расположенный рядом городок, где с огромным трудом пытались наладить новую жизнь. Но теперь и это позади. И вновь, в который уже раз, мне пришлось столкнуться с жестокостью королевской власти. О, несмотря на молодость, я успела повидать в жизни очень многое: я знаю, что такое страх и предательство (равно как отвага и мужество), мне знакомо чувство невосполнимой утраты, я была свидетелем того, как на Тауэр-Хилл[2 - Тауэр-Хилл — небольшая возвышенная местность в Лондоне к северо-западу от Тауэра, в Средние века место публичной казни.] проливалась кровь невинных.

Внезапно через кладбище стрелой промчалась чья-то тень. В лунном свете я узнала брата Освальда, бывшего монаха ордена цистерцианцев; под капюшоном едва виднелась полоска его белого, словно мел, лица. Этот мужественный человек старался тщательно скрывать раны, нанесенные ему теми, кто называет нас папистами и ненавидит от всей души.

– Сейчас двинемся к собору, – хриплым шепотом сообщил брат Освальд.

Я сжала в кулаки пальцы лежащих на могильном камне рук. Вот-вот из темноты собора появятся посланцы короля Генриха со священной деревянной ракой. А мы будем ждать сигнала.

Ровно триста шестьдесят восемь лет назад здесь, прямо в соборе, был злодейски убит Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, который не захотел подчиняться земному властителю – тогдашнему королю Генриху II. Впоследствии Католическая церковь канонизировала Бекета, провозгласив его святым. К его могиле стали стекаться паломники, она превратилась в самое почитаемое место во всей Англии. Но Генрих VIII объявил нашего досточтимого святого преступником и уничтожил его усыпальницу. Завтра очередная годовщина злодейского убийства Томаса Бекета, и наверняка в собор в этот печальный день вновь прибудут бесстрашные паломники. Однако еще до этого, нынешней ночью, произойдет величайшее надругательство над святыней. Ведь прямо сейчас люди короля похищают раку с мощами Томаса Бекета – украшенную драгоценными камнями шкатулку, в которой покоятся останки архиепископа. Мощи его сожгут, а пепел развеют по ветру.

Эта последняя жестокость Генриха VIII, который и так уже отнял все у меня и у моих братьев и сестер, живших уединенной жизнью и предававшихся духовным занятиям, казалась особенно дикой.

– Через боковую дверь я слышал голос настоятеля, – прошептал брат Освальд. – Он молился. Упросил посланцев короля позволить ему помолиться перед тем, как унесут раку, и они смягчились. Приготовьтесь: мы выходим на улицу через несколько минут. – Бывший монах перекрестился и чуть громче сказал: – Да будет с нами воля Господня! Нынче ночью мы совершим богоугодное дело. И помните: его святейшество Папа Римский благословит нас за это. Он пока не знает, что мы собираемся совершить, но если все пройдет хорошо, весь христианский мир будет нам благодарен.

Времени оставалось совсем немного. Брат Освальд, наш вожак, опустился на колени и стал истово молиться, дрожащими руками осеняя себя крестным знамением. Тринадцать месяцев назад, когда мы с братом Эдмундом познакомились с ним, с лица этого доброго монаха не сходила улыбка, а глаза его светились надеждой. И, хотя брата Освальда буквально вышвырнули из святой обители, он уверил себя в том, что ему откроется Промысел Божий, если он пустится странствовать по стране с десятком таких же обездоленных монахов. Несколько недель назад я снова встретила его: на этот раз он отбивался от нападавшей на него разъяренной толпы. Улыбки на лице брата Освальда я больше не видела. Впрочем, я не помню, когда и сама в последний раз улыбалась, да и, если уж на то пошло, ела нормальную пищу или спала в человеческих условиях. Спроси меня об этом – я не отвечу.

Со стороны мощенной булыжником улицы, где-то между кладбищем и собором, послышался собачий лай. Высокие стены собора ответили ему звонким эхом. Я сжалась и прикрыла рот ладонью, чтобы над могильным камнем не видно было облачка пара, порождаемого моим теплым дыханием.

На лай откликнулась другая собака, чуть дальше. Первая побежала к ней, тявкая еще более злобно. А потом они уже вдвоем помчались по улице в поисках того, кто их разозлил. Лай, постепенно удаляясь, затих.

– Сестра Джоанна!

Это брат Эдмунд. Даже в тусклом свете луны я заметила, как изменилось его лицо, и испугалась. Несколько дней назад мой друг, пленившись чистотой цели, тоже твердо решил участвовать в этом деле. Но теперь в его карих глазах метались искорки страдания.

– Вы передумали? – прошептала я. – И не хотите идти вместе с нами?

Он открыл было рот, но тут же снова закрыл его.

– Из-за сестры Винифред? – догадалась я.

Я знала, как сильно он любит свою младшую сестренку. Не меньше, чем я сама, – Винифред была самой близкой моей подругой.

Брат Эдмунд по-прежнему молчал. Остальные, перебирая че

ки, уже заканчивали молиться; меж надгробий слышны были бормотание и щелканье бусинок.

– А вы… Джоанна, вы подумали, что будет с Артуром? – наконец произнес он.

Я перевела взгляд на могильный камень, под которым покоился брат Варфоломей. Мне не хотелось, чтобы брат Эдмунд видел мои глаза: я боялась, что он прочитает в них, о чем я сейчас думаю. Ведь мысли мои были вовсе не об Артуре, малолетнем сироте, которого я воспитывала, поскольку у мальчика, кроме меня, совсем никого не было на этом свете. Перед внутренним взором моим вдруг всплыло сердитое лицо констебля Джеффри Сковилла, и я снова услышала его слова: «Господи, ну до чего же вы глупы, Джоанна! Ведь это чистейшей воды безумие! Неужели вы не понимаете, что этим все равно решительно ничего не измените?!»

Если меня убьют сегодня ночью здесь, на улицах Кентербери, бравый констебль Джеффри, который столько раз оказывал мне неоценимую помощь, будет свободен. Наши с ним отношения, так долго и столь сильно удручавшие этого мужественного человека, наконец-то закончатся, и он сможет начать новую жизнь. Джеффри двадцать девять лет, он на два года старше меня. Молодость уже прошла, но и до старости далеко. Казалось бы, мысль о том, что мой добрый друг сможет обрести счастье, должна была придать мне сил, однако на самом деле все, увы, оказалось наоборот. Сердце мое отчаянно заколотилось в груди, голова закружилась, и я прислонилась лбом к холодному могильному камню.

– Братья, и ты, сестра, пора, – скомандовал брат Освальд.

Все вышли из своих укрытий. Брат Освальд решительно двинулся вперед. Одной рукой упершись в памятную надпись, а в другой зажав острый каменный осколок, я оттолкнулась от надгробия и заняла свое место в цепочке товарищей, потянувшейся в сторону собора.

Наш вожак толкнул калитку. Она со скрипом отворилась, и он вышел на улицу.

– Идут! – громко прошептал кто-то.

Внутри собора действительно было заметно движение, мелькали огни, по стенам метались тени.

Вдруг по камням мостовой громко застучали копыта, и на узенькой улице показался верховой. Я узнала эту форму: зеленое с белым, цвета Тюдоров. Когда остальные королевские солдаты проследовали внутрь собора, этого, должно быть, оставили на страже. Увидев выстроившихся перед ним неровной шеренгой монахов, часовой резко натянул поводья.

И тут стоявший рядом со мной брат оглушительно свистнул. Свист подхватил другой, потом – третий.

Солдат, разинув от изумления рот, заерзал в седле. Совсем еще мальчишка: лет восемнадцати, не больше. Наверняка бывшие монахи в длинных изорванных плащах и рясах, невесть почему громко свистевшие и шипевшие на него, казались парнишке привидениями, настоящими исчадиями ада.

Он судорожно дернул поводья и пришпорил коня, желая, видимо, развернуть его, поскакать к собору и предупредить своих. Но тут брат Освальд бросился на солдата, а за ним – и все остальные.

Брат Эдмунд тревожно переводил взгляд с меня на своих товарищей и обратно.

– Ну же, давайте, – прошептала я, задыхаясь. – Чего вы ждете? Вперед! – С этими словами я подтолкнула колеблющегося брата Эдмунда в спину.

Слава богу, он повиновался без слов. Но сама я идти за ним не смогла. Ноги внезапно словно одеревенели. Луна в небе, казалось, медленно вращается вокруг своей оси.

Откуда-то донеслись глухой стук открываемой двери и слабый крик. Я все прекрасно слышала, все до малейшего звука, доносившегося от паперти собора, но в глазах было темно: я ничего не видела. Потом слух мой заполнил какой-то пульсирующий шум. Словно бы где-то совсем рядом бились о берег волны бушующего моря. Начался снегопад, порывы обжигающе ледяного ветра усилились. Я высунула язык, пытаясь поймать холодные снежинки… все, что угодно, лишь бы не упасть в обморок.

Я кое-как доковыляла до стены собора. Откуда вдруг взялась эта страшная слабость? Ведь я знала, на что иду, и понимала, что мое участие в этом деле необходимо.

«Ведь это чистейшей воды безумие! Неужели вы не понимаете, Джоанна, что этим все равно решительно ничего не измените?!» В ушах все еще звучали слова Джеффри Сковилла, насмешливые и вместе с тем умоляющие. Такое чувство, словно бы он, находясь сейчас за многие мили отсюда, лишил меня силы и решимости. Я отчаянно продвигалась вперед, хватаясь за кирпичи стены. Я должна драться – плечом к плечу с братом Эдмундом и остальными. И совершенно неважно, что случится потом: я наконец решилась, перестала прятаться от своего будущего.

Из последних сил я дотащилась до конца стены.

По обе стороны от входа ярко пылали два факела. В дверях съежился пухлый настоятель, закрывая ладонями лоснящееся лицо. О наших планах на эту ночь он ничего не знал, равно как и о приказе короля надругаться над ракой с мощами Томаса Бекета. Солдатам не составило труда ворваться в собор и безжалостно ограбить его. Король Генрих всегда этим пользовался: беспомощностью и полным бессилием монахов, нашей неспособностью сопротивляться разрушению католичества – ведь мы никак не могли до конца поверить, что все это происходи

на самом деле, окончательно и бесповоротно. Но так было только до этой ночи. Сегодня мы поклялись взять судьбу в собственные руки, мы во всем доверились воле Божьей и уже не сомневались, что именно этого хочет от нас Господь. Останемся мы живы или погибнем, было уже не столь важно. Главное – достичь поставленной цели.

Из-за спины настоятеля вышло четверо королевских солдат. Я думала, что их будет больше. Один из солдат держал в руках продолговатый ящичек, раку с мощами святого. Трое его товарищей, увидев полукругом выстроившихся на улице монахов, бросились с паперти вниз по лестнице, чтобы оказать им сопротивление.

– Именем Его Святейшества Папы, – грозно воскликнул брат Освальд, – приказываю вам немедленно прекратить святотатство!

Капюшон съехал с головы нашего вожака на плечи. В свете факелов его невероятно бледное лицо альбиноса в ореоле бесцветных волос сияло, как рождественская свеча из белоснежного воска.

Я привыкла к внешности брата Освальда, но доблестных вояк его вид перепугал до смерти.

– Господи помилуй… кто это?! – в ужасе вскричал один из них.

Мое же внимание было приковано к старинной раке в руках стоявшего наверху солдата. Мгновение – и головокружения как не бывало. Меня вдруг охватила обжигающая ярость, все мое существо пылало, каждая его клеточка пела. Все, что мне удалось узнать в Лондоне, оказалось чистой правдой: в ночь накануне годовщины смерти Томаса Бекета люди короля похищают его святые мощи.

Разве можно позволить им совершить столь страшное злодеяние? Крепко сжимая в правой руке острый камень, я птицей взлетела вверх по ступенькам Кентерберийского собора.

«В этом городе все когда-то началось, – думала я, подбегая к двери, – здесь же все и закончится».

Часть первая

Десять лет тому назад

1

Кентербери, 25 сентября 1528 года

Наши лошади почуяли неладное задолго до того, как поднялись первые порывы яростного ветра. Какимто непостижимым образом животные заранее догадались, что надвигается страшная буря.

Но, пожалуй, лучше будет рассказать все по порядку. Мне было семнадцать лет, когда, оставив свой родной дом, Стаффордский замок, я отправилась вместе с родителями в долгое путешествие. Путь наш лежал в Кентербери. Отец мой каждый год в начале осени ездил по семейным делам в Лондон, но нас с матушкой раньше никогда с собой не брал. Не хотел он этого делать и в конце того памятного лета: весь юг страны был охвачен эпидемией загадочной лихорадки, которую именовали «потливая горячка», и батюшка справедливо опасался, что мы можем заразиться этой страшной, смертельной болезнью. Но на матушку никакие разумные доводы не действовали. Она упорно твердила, что я непременно должна искупаться в целебных водах Кентерберийских источников, дабы избавиться наконец от черной меланхолии. Матушка считала, что сей недуг угрожает жизни ее дочери не в пример больше, чем какая-то там лихорадка.

Когда мы втроем добрались наконец до Лондона, отец остался в нашем доме на Стрэнде, чтобы заниматься делами, а мы в сопровождении двух слуг отправились дальше, в Кентербери. На следующий день после прибытия туда матушка, радостно взволнованная и буквально ликующая, повела меня на берег моря. Именно тогда я впервые в жизни увидела эти серые, огромные, величаво перекатывающиеся и бьющиеся о берег валы. Помню, как настроение матушки вдруг резко переменилось. (Она сама не видела моря с тех пор, как юной, четырнадцатилетней девушкой в качестве фрейлины Екатерины Арагонской приехала в Англию из Испании.) Матушка помолчала минуту, а потом на глазах у нее вдруг показались слезы. Она плакала все сильнее и громче, пока не разразилась горькими, мучительными рыданиями. Не зная, что сказать, я в полной растерянности просто стояла рядом. Потом осторожно тронула матушку за плечо, и рыдания сразу прекратились.

На третий день пребывания в Кентербери меня повели на лечение. На одной из улиц, застроенной богатыми фешенебельными домами, позади какого-то высокого строения располагалась древняя пещера. По каменным ступеням мы спустились вниз, под ее своды, где две статные молодые женщины раздели меня и опустили в каменную ванну. Она до краев была наполнена бьющей из родника и покалывающей тело водой. Помню, как я сидела в ванне не двигаясь. В глубине, под колеблющейся поверхностью воды, на самом дне, виднелись какие-то странные цветные узоры: ярко-коричневые с красноватым оттенком, темно-синие с сероватым отливом. Оказалось, что это мозаика.

– Эти бани построили еще римляне, – пояснила нам женщина, руководившая процессом моего исцеления. – В нашем городе когда-то была большая площадь, называемая форумом, а еще имелось немало храмов и даже театры. Все это уничтожили саксы, но под землей многое сохранилось. Так сказать, город под городом.

Хозяйка целебных источников аккуратно взяла мою голову и повернула ее в одну сторону, потом в другую.

– Как вы себя чувствуете, милая? Прилив сил ощущаете?

Доброй женщине очень хотелось сделать все так, чтобы мы остались довольны. За

ределами Лондона почти никто, за исключением представителей высшей знати, не знал, как много потеряло семейство Стаффордов после падения герцога Бекингема, старшего брата моего отца. Бекингема казнили по ложному обвинению в государственной измене, и почти все родовые земли Стаффордов перешли в руки короны. Но здесь, в Кентербери, нас с матушкой по-прежнему еще принимали за важных персон.

– Мне гораздо лучше, – пробормотала я.

Женщина горделиво улыбнулась. Я посмотрела на матушку. Но та лишь поменяла местами руки, лежащие у нее на коленях. Ее мне провести не удалось.

Я ожидала, что на следующее утро мы поедем обратно в Лондон. Но не успела я встать с постели, как явилась матушка и прилегла на кровати рядом со мной. Она повернулась на бок и стала расчесывать пальцами мои волосы, как часто делала, когда я была еще маленькой. У нас с ней были одинаковые локоны – длинные и черные. И хотя с возрастом волосы ее поредели (по правде говоря, они лезли целыми прядями), матушка совсем не поседела.

– Хуана, – сказала она, называя меня на испанский манер. – Нам надо сегодня встретиться с одной молодой монахиней. Я уже обо всем договорилась.

Меня это нисколько не удивило. В Испании все родственники матушки отличались набожностью и постоянно посещали монахов и монахинь. Они разъезжали по аббатствам, в изобилии разбросанным по склонам кастильских холмов, молились в церквах, припадали к святым реликвиям или предавались благочестивым размышлениям в суровых монастырских кельях. Религиозным семьям, жившим в окрестностях Стаффордского замка, было до них далеко. «Хоть целый день скачи, ни одного порядочного монаха здесь все равно не встретишь», – частенько сетовала моя родительница.

Мы стали собираться в дорогу, и матушка рассказала мне про сестру Элизабет Бартон. У этой монахини из ордена бенедиктинцев была необычная судьба. Всего лишь двумя годами ранее она была служанкой в доме архиепископа Кентерберийского. А потом вдруг заболела и несколько недель пролежала в горячке без памяти. Очнулась совершенно здоровая и сразу же осведомилась о самочувствии соседского ребенка, который тоже заболел, но уже после того, как сама девушка потеряла сознание. Так что она никоим образом не могла знать о его болезни. И с того самого дня распространились слухи: Элизабет Бартон каким-то непостижимым образом известно абсолютно все, что происходит не только в других помещениях дворца архиепископа, но и в чужих домах, даже в тех, что расположены очень далеко. Архиепископ Уархам приказал самым тщательным образом обследовать молодую служанку и в результате пришел к выводу, что дар ее подлинный и не подлежит сомнению. Было решено, что Элизабет Бартон должна дать обет, постричься в монахини и тем самым защитить себя от соблазнов мирской жизни. Ныне святая дева Кентская, как ее теперь называли, пребывает в монастыре Святого Гроба Господня, но иногда удостаивает избранных аудиенции: как правило, она принимает тех, у кого имеются к ней неотложные и животрепещущие вопросы.

– Молитвы ее обязательно помогут тебе, Хуана, – сказала матушка, заправляя мне волосы за уши.

Было время, когда встреча с подобной монахиней крайне заинтриговала бы меня. Но сейчас я, признаться, не разделяла надежд матушки. А потому, не говоря ни слова, лишь призвав на помощь служанку, я стала одеваться.

Чуть больше года назад, внезапно покинув двор королевы Екатерины Арагонской, я впала в ужасное состояние и не хотела ни с кем разговаривать. Целыми днями лежала в постели, сжавшись в комочек, и плакала. Я отказывалась от еды, и матушке приходилось насильно кормить меня. Все думали, что причиной было страшное потрясение, которое я испытала, случайно став свидетельницей невероятной сцены: Генрих VIII объявил королеве о расторжении брака, несчастная в ответ разрыдалась, а ее супруг и наш монарх в ярости выскочил из комнаты. Это случилось в первый же день моей службы, когда я, заняв место своей матушки, приступила к обязанностям фрейлины Екатерины Арагонской, которую считала женщиной поистине святой. Разумеется, расторжение монаршего брака – страшный скандал. Но матушка с самого начала подозревала, что дело тут было не только в этом. Сотни раз она донимала меня настойчивыми вопросами. Но я и подумать не могла о том, чтобы рассказать правду ей или отцу. И не только потому, что мне было невыносимо стыдно.

А во всем виноват был Джордж Болейн. Этот самоуверенный молодой человек повсюду хвастался, что пользуется особым покровительством короля: ведь его сестра Анна была любовницей Генриха, а впоследствии стала его второй супругой. В тот страшный день Болейн подстерег меня в темном углу и, воспользовавшись тем, что был гораздо сильней, одной рукой зажал мне рот, а другой принялся бесцеремонно щупать меня и наверняка изнасиловал бы, но ему помешало внезапное появление короля. И если бы мой отец, сэр Ричард Стаффорд, узнал об этом, то наверняка убил бы Джорджа Болейна. Я уж не говорю о матушке, в чьих жилах текла кровь древнейших испанских родов: ее месть оказалась бы еще

более беспощадной и яростной. И потому я упорно молчала, не желая подвергать отца с матерью опасности. Во всем, что случилось, я винила только себя. Я твердо решила, что не стану разрушать жизнь своих родителей, да и других Стаффордов из-за такой глупости.

К концу лета 1527 года на меня напала какая-то странная апатия. В глубине души я была даже рада этому как своего рода передышке, сменившей бурные, изматывающие переживания, но мое состояние крайне встревожило матушку. Она не могла поверить в то, что я начисто утратила интерес к чтению, музыке и другим занятиям, которым еще недавно предавалась с огромным удовольствием. Следующие несколько зимних месяцев показались мне самыми длинными за всю мою жизнь: я не жила, а существовала; серые безрадостные дни тянулись невыносимо медленно, по капле высасывая из меня жизненные соки. В Стаффордский замок срочно вызвали аптекаря, и он поставил диагноз: меланхолия. Однако его, в некотором смысле, коллега – брадобрей, владеющий искусством отворять кровь, напротив, сказал, что я слишком флегматична. Два противоречащих друг другу заключения требовали взаимоисключающего лечения. Родительница же моя явно была не согласна с обоими специалистами. Пришла весна, и, ухаживая за мной, она решила довериться собственному материнскому чутью. В результате я выздоровела, хотя прежняя веселость и живой нрав так ко мне и не вернулись. Правда, моим английским родственникам очень понравилась новая, более спокойная и послушная Джоанна (прежде я всегда была девочкой своевольной и упрямой), однако матушку все это немало беспокоило и раздражало.

В то утро в Кентербери, когда я закончила одеваться, она вдруг заявила, что сегодня мы обойдемся без слуг: ведь монастырь Святого Гроба Господня находится совсем недалеко от городских стен.

Наша молоденькая служанка не скрывала радости, получив несколько часов свободы. А вот пожилой слуга отреагировал на это совершенно иначе.

– Но сэр Ричард приказал мне не отходить от вас ни на минуту, – упрямо возразил он.

– А я приказываю тебе найти на сегодня какое-нибудь другое занятие, – осадила его матушка. – Мы прекрасно справимся сами. В Кентербери живут почтенные, добропорядочные люди, а дорогу я знаю. – И с этими словами она вышла из дома.

Слуга с ненавистью посмотрел ей в спину. Все слуги в замке обожали хозяина и терпеть не могли хозяйку. Моя родительница отличалась крутым нравом и к тому же была иностранкой. Англичане вообще не склонны доверять чужеземцам, особенно надменным и властным существам женского пола.

День выдался прекрасный: очень теплый, даже слишком теплый для осени. Мы двинулись по главной улице, ведущей за город и обсаженной по обеим сторонам могучими дубами. Городок Кентербери обнесен невысокой кирпичной стеной, возведенной по большей части еще римлянами много веков назад. И вот странность: как только мы подъехали к стене, моя лошадь вдруг ни с того ни с сего остановилась. Я дернула поводья. Но вместо того чтобы снова тронуться вперед, послушная обычно лошадка заупрямилась и сошла с дороги. Я ни разу не замечала – ни прежде, ни потом, – чтобы она так себя вела.

Матушка заметила, что происходит, и обернулась; на лице ее запечатлелись удивление и вопрос. Но тут и ее лошадь проявила какое-то непонятное беспокойство и остановилась. Тогда матушка взмахнула небольшим хлыстом, который всегда брала с собой.

И как раз в эту минуту вдруг поднялся сильный ветер. Мне удалось-таки заставить свою лошадь вернуться на дорогу, но она все еще пугливо прижимала уши и косилась по сторонам. Ветер так яростно развевал ее длинную густую гриву, что конский волос больно хлестал меня по лицу. Мы подъехали к проему в стене, ведущему за город. Под яростным напором ветра деревья, даже крепкие дубы, раскачивались так, словно кланялись некоему строгому повелителю.

– Madre[3 - Мама, матушка (исп.).], надо вернуться домой! – Мне пришлось буквально прокричать эти слова, чтобы матушка услышала их сквозь неистовый рев урагана.

– Нет, Хуана, едем дальше! – крикнула она в ответ, и капюшон на черном испанском плаще поднялся над ее головой, словно некий ореол с двумя рожками. – Мы никак не можем отменить этот визит!

Я не стала спорить и послушно ехала вслед за матушкой до самого монастыря Святого Гроба Господня. А ураган между тем становился все сильнее. Когда на дорогу внезапно выскочила пара кроликов, моя лошадь отпрянула и испуганно заржала. Я что было сил натянула поводья и едва удержала ее на месте, иначе лошадь наверняка бы понесло. Ехавшая впереди матушка обернулась и указала рукой на какое-то строение, стоявшее по левую сторону дороги.

Вдруг что-то больно ударило меня по голове, и по щеке побежала горячая струйка крови. Я так никогда и не узнала, что это было. Матушка потом говорила, что якобы летевшая по ветру ветка.

Лошадь в конце концов сбросила бы меня, если бы не внезапно возникший передо мной в вихре бури бородатый мужчина. Он схватил ее под уздцы, помог мне сойти и проводил в небольшую каменную сторожку. Матушка уже была та

. Она говорила по-испански, выражая нашему спасителю горячую благодарность. Бородач подал ей влажный кусок ткани, и матушка вытерла кровь с моего лица.

– Рана небольшая, слава Деве Марии, – пробормотала она и приказала мне держать тряпку, плотно прижав к щеке.

– Далеко еще до монастыря? – спросила я.

– Мы уже на месте, в монастыре Святого Гроба Господня, а этот человек – привратник, – ответила она. – До главного входа всего несколько шагов.

Привратник проводил нас к длинному каменному зданию. Ветер был такой сильный, что я боялась, вдруг он подхватит меня и унесет, как ту сломанную ветку, которая расцарапала мне лицо. Привратник распахнул высокие деревянные двери. И сразу пошел обратно, сказав, что должен присмотреть за нашими лошадьми. Через секунду звякнул засов с той стороны.

Мы были заперты в Святом Гробе Господнем.

О жизни в обителях я знала мало. В Стаффордский замок иногда заходили странствующие монахи, которые свободно передвигались по всей стране. Прежде я не задумывалась о том, что такое монашеский затвор, уход от остального мира. Монахини, как и монахи, должны жить отдельно от мирян, чтобы спокойно молиться и постигать Священное Писание. Вот и все, что я знала об этом. Но в тот момент я вдруг подумала, что затвор бывает не только добровольным, но и по принуждению.

В квадратной комнате, где мы оказались, имелось всего одно высокое окно. В стекло его свирепо бились порывы ветра. В помещении стоял полумрак, поскольку не горело ни одной свечи. Не было здесь также ни мебели, ни гобеленов на стенах.

Впрочем, не совсем так: на одной стенке все-таки висел портрет какого-то человека в раме. Одет незнакомец был скромно, в простую монашескую сутану, поверх которой лежала длинная белая борода. Рука его опиралась на деревянный посох. По углам рама была украшена резьбой в виде веточек с листьями.

Матушка судорожно вздохнула и одной рукой сжала мне ладонь, а другую вытянула в ту сторону, откуда из дальнего полумрака комнаты к нам двигалась какая-то неясная фигура. Несколько секунд – и стало понятно, что это женщина. На ней были длинное черное одеяние и черная накидка, что делало ее почти неразличимой во мраке. Когда женщина подошла поближе, я увидела, что она довольно старая: на изборожденном морщинами лице сияли большие выцветшие бледно-голубые глаза.

– Меня зовут сестра Анна, – негромко представилась она. – Добро пожаловать к нам в монастырь Святого Гроба Господня.

Матушка же, напротив, заговорила громким, дрожащим, нервическим голосом, руки ее при этом постоянно двигались. Она стала объяснять, что нас ожидают. Что наше посещение заранее согласовано с сестрой Элизабет Бартон, что неожиданная буря весьма затруднила наше путешествие и я даже была слегка ранена, но тем не менее мы надеемся, что наша встреча состоится. Сестра Анна выслушала все это с невозмутимым спокойствием.

– С вами непременно пожелает поговорить настоятельница, – ответила она, повернулась и двинулась туда, откуда пришла.

Мы последовали за ней через длинный коридор, еще более темный, чем комната, в которой мы до этого находились. На вид сопровождавшей нас монахине было не меньше шестидесяти лет, но двигалась она легко и проворно, как юная девушка. В коридоре было три двери. Сестра Анна открыла крайнюю слева и жестом пригласила нас войти в темное пустое помещение.

– Но где же настоятельница? – нетерпеливо спросила матушка. – Я ведь сказала, сестра, что нас здесь ждут.

Сестра Анна, не отвечая, поклонилась и вышла. Матушка сжала губы, и я поняла, что она крайне недовольна тем, как нас здесь встречают.

В комнате, куда нас привели, стояло два деревянных стола. Один довольно большой, рядом – табуретка. Другой, узкий, был придвинут к стене. Мне бросилось в глаза, что пол недавно вымыли, да и стены чистые, ни единого пятнышка. Монастырь, куда мы приехали, был, возможно, скромным и небогатым, но содержался сестрами образцово.

– Как твоя щека? – спросила матушка. Она приподняла ткань, которой я зажимала рану, и внимательно все осмотрела. – Кровь больше не течет. Еще болит?

– Нет, – солгала я.

На узком столе, придвинутом к стене, я заметила какую-то книгу и от нечего делать решила полистать ее. На кожаной обложке красовался портрет белобородого человека в рясе и с деревянным посохом, почти такой же, как тот, что висел в первом помещении, но гораздо более отчетливый. В лице мужчины сияла некая блаженная гордость, на коричневой мантии видна была каждая складочка, а в небе над головой клубились облака – и все это было изображено сочными, яркими красками. Портрет обрамляли тоненькие, переплетенные между собой веточки с узкими и продолговатыми зелеными листочками. С величайшей осторожностью я раскрыла книгу. Она была на латыни, но я изучала этот язык с восьмилетнего возраста. «Житие святого Бенедикта Нурсийского» – было написано на титульном листе. И внизу годы жизни: «480–547 от Рождества Христова». Под цифрами – изображение ворона с куском хлеба в клюве. Я перевернула страницу. На следующей на самом в

рху был нарисован мальчик в римской тунике. Я стала читать о том, что святой Бенедикт родился в состоятельной семье, но решил отказаться от богатства и покинул город, в котором родился и жил с самого детства. На следующем развороте он был уже изображен в окружении высоких гор.

Я так увлеклась чтением, что даже не заметила, как ко мне подошла матушка.

– А-а, святой Бенедикт, основатель ордена, – сказала она. Палец ее осторожно провел по полям – каждая страница была украшена орнаментом из веточек с листьями. – А оливковые ветви – это символ ордена… До чего же они красивы.

Я оторвалась от книги, внезапно осознав, что во мне только что впервые с мая прошлого года, когда я оказалась при дворе короля Генриха VIII, в этом вертепе разврата, вновь проснулась с детства присущая мне искренняя любознательность. Но что было тому причиной? Может, яростная буря, бушующая за этими стенами, унесла с собой мою вялость и апатию? Или меня воскресили к новой жизни скромная, бедная обитель и поразительная красота этой драгоценной книги?

Дверь открылась. В комнату вошла женщина. Она была гораздо моложе первой монахини, с виду ровесница моей матери. Широкие скулы, резкие черты лица.

– Я здешняя настоятельница, сестра Филиппа Джонис, – представилась она.

Матушка бросилась к настоятельнице, упала перед ней на одно колено, схватила руку для поцелуя. В этом не было никакой театральности. Я знала, что в Испании главам таких вот святых обителей принято оказывать самое глубочайшее почтение. Однако английская настоятельница удивленно округлила глаза, увидев перед собой распростертую матушку.

– Сожалею о произошедшем с вами несчастном случае, – сказала она, высвобождая руку. – Все члены ордена Святого Бенедикта твердо придерживаются правил странноприимства. Вам будет предоставлено отдельное помещение, чтобы вы могли отдохнуть, прежде чем возобновите свое путешествие.

– Но мы прибыли сюда, чтобы увидеть сестру Элизабет Бартон, – пролепетала матушка. – Мы договорились об этом заранее. Я согласовала наш визит с доктором Бокингом еще в Стаффордском замке.

Я удивленно смотрела на нее. Мне казалось, что наша поездка в монастырь была спонтанной, что решение о ней было принято в последнюю минуту в Кентербери или, на худой конец, в Лондоне. Теперь мне стало понятно, что лечебные ванны были только предлогом. А настоящая цель матушки – посещение монастыря Святого Гроба Господня. И неспроста, ох неспроста она сегодня не взяла с собой слуг.

– Мне об этом не известно, а здесь у нас ничего не происходит без моего ведома и одобрения, – сказала настоятельница.

Получив такой отпор, большинство людей растерялись бы и отступили. Но только не Изабелла Стаффорд.

– Доктор Бокинг, монах, который, как я понимаю, является духовным наставником сестры Элизабет, любезно прислал мне письмо, где давалось разрешение на этот визит, – заявила она. – Я бы непременно захватила письмо с собой в качестве доказательства, однако никак не предполагала, что супруге сэра Ричарда Стаффорда и фрейлине английской королевы могут не поверить на слово.

Настоятельница крепкими пальцами сжала кожаный пояс на своем облачении.

– Здесь у нас не королевский двор, а монастырь. Сестра Элизабет – член нашей общины. В монастыре Святого Гроба Господня шесть монахинь. Всего шесть, понимаете? И у всех много работы – как духовного свойства, так и по хозяйству. Визиты мирян подрывают здоровье сестры Элизабет: «Какие виды на урожай в этом году?»; «Выйду ли я еще раз замуж?». Подобные вопросы кого угодно с ума сведут.

– Я прибыла сюда вовсе не для того, чтобы справляться об урожае, – резко возразила матушка.

– Тогда для чего же?

Матушка посмотрела на меня:

– Моей дочери в последнее время сильно нездоровится. И если бы я узнала, что делать… какое будущее ждет мою девочку…

– Мама, не надо, – в ужасе перебила ее я. – Ведь кузен Генри строго-настрого запретил нам иметь дело с предсказателями, особенно после того, как герцога Бекингема…

– Помолчи, – оборвала меня матушка. – Это не одно и то же.

В дверь постучали, в комнату снова вошла сестра Анна.

– Сестра Элизабет просит передать, что она хочет видеть девушку по имени Джоанна, – пролепетала старушка.

– Ты рассказала ей о наших гостях? – строго спросила настоятельница.

Сестра Анна отрицательно покачала головой. Монахини переглянулись. Обе были явно озадачены.

Но матушка ничего не заметила.

– Вот видите! – торжествующе заявила она. – Прошу вас, немедленно проводите нас к сестре Элизабет!

Сестра Анна склонила голову:

– Простите меня, леди Стаффорд, но сестра Элизабет сказала, что собирается побеседовать с Джоанной с глазу на глаз. И то лишь в том случае, если девушка сама захочет этого, по своей доброй воле, а не по принуждению.

– Но я совсем не хочу ее видеть, – запротестовала я.

Мать взяла меня за плечи. Лицо ее пылало. Я боялась, что она сейчас расплачется.

– Хуана, прошу тебя, ты должна пойти к ней. Рог favor[4 - Пожалуйста (исп.).]. Ты лишь спроси у нее, что нам де

ать дальше. У сестры Элизабет особый дар, она умеет видеть будущее. Только она может дать нам правильный совет. Доченька, пойми, у меня нет больше сил бороться с этим ужасом самой. Совершенно не осталось никаких сил.

Я прежде и не предполагала, насколько матушку тревожил мой духовный недуг. Видно было, что она по-настоящему страдает, и сердце мое преисполнилось раскаяния.

«Хорошо, – решила я, – будь по-твоему: я пойду к этой странной молодой монахине. Но визит мой долго не продлится, вопросов у меня к сестре Элизабет совсем немного».

Еще о чем-то пару минут пошептавшись с сестрой Анной, настоятельница жестом пригласила меня следовать за ней.

Филиппа Джонис довела меня обратно до входных дверей, а потом мы пошли по другому, едва освещенному коридору. Шагая за настоятельницей, я смотрела ей в спину и думала о том, насколько все-таки движения этой женщины гармоничны и грациозны, как она не похожа на дам моего круга. Движения монахини не были рассчитаны на то, чтобы привлечь к себе внимание мужчины, вызвать его восхищение, возбудить в нем желание. Ее грация рождалась чистотой и простотой, а каждый жест был предельно рационален.

Еще я думала, о чем буду говорить с сестрой Элизабет Бартон и как мне лучше вести себя, чтобы не нарушить приказ лорда Генри Стаффорда, моего кузена и главы нашего семейства. Дело в том, что основанием для ареста моего дяди, герцога Бекингема, послужило сильно искаженное – поскольку оно постоянно передавалось из уст в уста – пророчество одного бродячего нищенствующего монаха. На суде дядюшке предъявили обвинения в государственной измене, якобы он в нарушение всех законов хотел узнать будущее: долго ли осталось жить Генриху VIII и будут ли у него законные наследники. Разумеется, судьи утверждали, что Бекингем интересовался этим не из простого любопытства, но чтобы организовать заговор с целью самому захватить трон. В результате дядюшку казнили, так что не стоит удивляться, что осторожный и осмотрительный Генри, его сын и мой двоюродный брат, не уставал повторять: впредь никогда и ни при каких обстоятельствах ни один из членов нашего семейства не должен иметь никаких дел с любыми пророчествами. И кстати, мой отец был полностью согласен с племянником. Не в пример своей супруге он почему-то всегда испытывал необъяснимую неприязнь и даже отвращение ко всякого рода провидцам, пророкам и предсказателям, равно как и к ведуньям, колдунам, магам и чародеям. Впрочем, от матушки моей он отличался не только этим.

Настоятельница негромко постучала в дверь. Она явно пребывала в нерешительности и недовольно хмурилась. Потом все-таки открыла дверь, и мы вошли.

Келья оказалась совсем крохотной, у нас в замке такого размера были комнаты для слуг. Посередине, спиной к нам, прямо на полу кто-то сидел. Окон в келье не было. Фигуру освещали лишь две свечки, расположенные по обе стороны от двери.

– Сестра Элизабет, вы придете на вечернюю службу? – спросила настоятельница.

Та, не оборачиваясь, молча кивнула.

– Я скоро вернусь, – сказала мне настоятельница и жестом дала понять, чтобы я подошла к сестре Элизабет ближе.

Я сделала шаг вперед. Настоятельница закрыла за собой дверь.

На сестре Элизабет было точно такое же черное одеяние, как и на остальных монахинях. Она продолжала сидеть не оборачиваясь. Мне стало не по себе, словно я была здесь лишней. Медленно ползли тягучие минуты.

– Ветер очень сильный, но дождя он не принес, – вдруг прозвучал звонкий молодой голос.

– Ваша правда, сестра, – отозвалась я и облегченно вздохнула: наконец-то она заговорила. – Дождя совсем не было, ни единой капельки.

Но уже через секунду удивленно подумала: откуда Элизабет Бартон известно, что сейчас творится снаружи, ведь в ее келье нет окна. Впрочем, возможно, ей об этом сообщила какая-нибудь другая монахиня. И мое имя она узнала точно так же: ну хоть от того же доктора Бокинга, с которым переписывалась моя матушка. Признаться, я ни капельки не верила, что эта Элизабет и впрямь обладает какими-то сверхъестественными способностями. Несмотря на всю свою набожность, в подобных вопросах я придерживалась прагматических воззрений отца.

Вдруг сестра Элизабет вытянула вперед белые руки и, не вставая с пола, медленно повернулась. Монахиня казалась совсем девочкой, болезненной и хрупкой на вид. У нее было удлиненное лицо со скошенным подбородком.

Глазами, полными печали, монахиня долго смотрела на меня снизу вверх и вдруг прошептала:

– Я и не знала, что ты еще так молода, Джоанна.

– Мне уже семнадцать лет, – живо отозвалась я. – Вам, похоже, примерно столько же.

– Нет, мне двадцать два, – сказала моя собеседница. – Ты умная, благочестивая, сильная и красивая. И в твоих жилах, Джоанна, течет благородная кровь. Словом, у тебя есть все, чего не хватает мне.

В голосе ее не чувствовалось никакой зависти. Сестра Элизабет говорила так, словно бы, собираясь на рынок, размышляла вслух, что ей надо купить.

Не обращая внимания на то, что монахиня вслух оценивает меня и тем самым ставит в

еловкое положение, я снова заговорила:

– Как можно утверждать, что у вас недостает благочестия? Ведь вы невеста Христова.

– Меня избрал Господь. Я была всего-навсего простой служанкой… А что такое служанка? Самый ничтожный в этом мире человек. А Он избрал меня, чтобы я говорила правду. И я должна повиноваться Его воле. У тебя, Джоанна, все по-другому. В тебе есть врожденное духовное призвание. – Последние слова сестра Элизабет проговорила с недоумением, она была явно озадачена.

– Но я не монахиня, – возразила я.

Моя собеседница вдруг нахмурилась, словно услышала еще чей-то голос. Потом медленно встала на ноги. Ну до чего же она была худенькая и маленькая, росточком дюйма на три меньше меня.

– Да, грядут большие перемены: я вижу двух кардиналов, – сказала она. – Это будет, будет совсем скоро, не пройдет и месяца. Они пройдут по дороге в Лондон. Я должна постараться поговорить с ними. Я должна найти в себе силы предстать перед очами высших, самых могущественных людей в этой стране.

Матушка ничего не говорила о том, что сестра Элизабет должна покинуть монастырь Святого Гроба Господня и предстать перед властями.

– Зачем? – спросила я.

– Чтобы остановить их, – ответила она.

Меня охватило противоречивое чувство. С одной стороны, слушать Элизабет Бартон было очень любопытно, но с другой – на душе становилось все тревожнее. В этой хрупкой монашке, в словах ее не чувствовалось злой воли, но от этих слов мне было как-то не по себе.

В конце концов любопытство мое победило.

– Кого вы должны остановить, сестра? – спросила я. – Кардиналов?

Она покачала головой и сделала два шага ко мне:

– Это ты знаешь, Джоанна.

– Нет, сестра Элизабет, – поспешно возразила я, – я ничего такого не знаю.

– Твоя мать велела спросить, какое будущее ждет ее дочь: стоит ли отдавать тебя замуж, если найдется человек, который удовольствуется небогатым приданым, или лучше попробовать снова отправить тебя ко двору короля? А ведь между тем, Джоанна Стаффорд, твое истинное призвание очевидно. Но она, похоже, слепа, если не видит этого. Бедная женщина и понятия не имеет, какие силы она привела в движение, приехав с тобой ко мне.

«Не слишком ли много эта молодая монашка знает о моем семействе? Ну и ну…»

– Сестра, я не понимаю, о чем это вы говорите, – сказала я, чувствуя, что меня охватывает трепет.

Нижняя губа ее задрожала.

– Бычок под телочку лег – поп, береги свой лоб, – пролепетала она что-то совсем уж непонятное.

Впрочем… Сердце мое болезненно сжалось. Да ведь это же настоящее пророчество! Вот оно наконец!

– Это не мои слова, – продолжала между тем сестра Элизабет. – Они вышли из уст Матушки Шиптон. Знаешь, кто это такая?

Я помотала головой.

– Ясновидящая из Йоркшира, – быстро заговорила сестра Элизабет. – Она родилась вне брака, в пещере где-то на севере. Люди презирали Матушку Шиптон за то, что лицо у нее было на редкость корявое, и ненавидели за силу ее слов. Все пророчества этой женщины непременно сбывались. Ее называли старой каргой и считали настоящей ведьмой. Знать истину, Джоанна, большое несчастье. Видеть то, что никто, кроме тебя, не видит. Однако нужно обязательно попытаться остановить зло, пока еще не поздно.

– Какое еще зло? – Вопрос помимо воли сорвался у меня с губ, и я в ту же секунду пожалела об этом.

Нижняя губа монахини снова задрожала, а в глазах сверкнули слезы.

– Болейнов, – ответила она.

Я отпрянула назад, больно ударилась о каменную стену и стала лихорадочно нащупывать ручку двери, от души надеясь, что настоятельница не заперла келью на ключ. Надо скорей бежать отсюда. Иначе…

– О, я тебя напугала! Прости! – вскричала Элизабет Бартон, и слезы потекли по ее щекам. – Я не хочу для тебя такой судьбы. Но знаю, что и тебя уже затронуло это зло. Я сделаю все, что смогу, Джоанна. Я не хочу, чтобы жребий пал на тебя.

– Жребий? – растерянно повторила я, все еще пытаясь найти ручку. – Какой еще жребий?

– Ты – та, кто пойдет по следу, – пояснила сестра Элизабет. Она проговорила эти слова так торжественно, да еще воздев к небу обе руки, что холод пробрал меня до самых костей.

Моя собеседница открыла было рот, словно хотела добавить что-то еще, но больше ничего не сказала и снова закрыла его. Лицо ее покраснело, как помидор. И вдруг в один миг краска исчезла, и лицо стало серым, как пепел. Я посмотрела на свечи: наверное, это причудливая игра света и тени. Разве может у человека так быстро и резко меняться цвет лица? Но свечи как горели, так и продолжали гореть ровным пламенем.

– Вам нехорошо, сестра? – спросила я. – Позвать кого-нибудь?

Она неистово и яростно замотала головой, но при этом ничего мне не сказала. Все члены ее тряслись и ходили ходуном: голова, руки и ноги. Язык то высовывался изо рта, то снова исчезал в черном отверстии. Не прошло и минуты, как колени монахини подкосились, и она рухнула на пол.

– Больно! – стонала Элизабет Бартон, корчась на полу. – О, как же мне больно!

– Сейчас я позову на помощь!

– Нет, нет, нет

 – хрипела она. – Джоанна Стаффорд… слушай внимательно. Молю… тебя…

Поборов страх, я опустилась рядом с ней на колени. Из разинутого рта сестры Элизабет уже шла белая пена. Она билась на полу в судорогах и отчаянно кашляла. Казалось, еще немного – и бедняжка потеряет сознание. Но этого не произошло.

– Вижу, как рушатся и превращаются в пыль монастыри и аббатства, – лепетала она.

Теперь монахиня уже не задыхалась, кашель ее внезапно пропал, а судороги прекратились. Трудно поверить, но голос сестры Элизабет обрел силу и звучал звонко и отчетливо.

– Вижу кровь монахов по всей земле. Вижу, как горят книги. Вижу, как падают статуи. Оскверняются реликвии. Летят головы с плеч самых могущественных людей королевства. Повсюду виселицы, а на них – мужчины, женщины, старики и даже дети. Бродячие монахи мрут от голода, словно мухи. Одна королева гибнет за другой.

Раскачиваясь взад и вперед, я в ужасе простонала:

– Нет, нет, нет… Этого быть не может.

– Ты – та, кто пойдет по следу, – повторила сестра Элизабет, и голос ее звучал все тверже. – Я первая, но будут еще два провидца. Если со мной что-либо случится, ты должна пойти ко второму и к третьему, только так ты получишь полное пророчество. Хорошенько запомни, что ты должна совершить. Но только по собственной доброй воле. Когда третий провидец предскажет тебе будущее, ничего остановить уже будет невозможно. Пути назад просто не будет. Понимаешь ли ты это, Джоанна Стаффорд?

– Но я не могу! – закричала я. – Я ничего не умею! Я всего лишь самая обыкновенная девушка! Сестра Элизабет, мне очень страшно!

– Когда ворон в петлю влез – пес соколом вспорхнул с небес! – вопила сестра Элизабет, и стены крохотной кельи дрожали от ее пронзительного голоса. – Когда ворон в петлю влез – пес соколом вспорхнул с небес!

Дверь распахнулась. Вбежавшие в келью настоятельница и сестра Анна пали на колени перед распростертой на полу монахиней. Настоятельница неимоверным усилием разжала ей челюсти, а сестра Анна вставила между зубами сложенную тряпку. Но сестра Элизабет успела повернуть ко мне голову, встретилась со мной отчаянно-яростным взглядом и прохрипела еще одно слово, самое последнее:

– Чаша…

2

Дартфорд, 2 октября 1538 года

После той памятной поездки прошло десять лет. За два месяца до нашей отчаянной вылазки в Кентербери, в мрачную и унылую ночь с понедельника на вторник, я долго лежала в кровати и не могла уснуть. Я с грустью думала о своем прошлом и с тревогой – о будущем, но и представить себе не могла, что готовит мне это будущее. Кто же знал, что события грядущего дня снова отправят меня в путь, чтобы – как давно предостерегала сестра Элизабет Бартон – услышать еще одно пророчество. А сама я, глядя в ту тягостную ночь в потолок, могла предсказать разве что только глубину грязи, которая назавтра покроет в округе все дороги.

В полночь зарядил сильный дождь; он шел не переставая еще несколько часов после того, как я легла в постель. Надо сказать, что кровать моя была очень хороша: на козлы с коротенькими деревянными ножками положили широкую доску, а сверху – матрас. Намного удобнее моей прежней постели в Дартфордском монастыре: там на каменном полу общей спальни просто лежал тюфяк, набитый соломой. Да и спали мы в монастыре не всю ночь: после вечерних молитв несколько часов отдыха, а в полночь звон колокола будил нас на очередную службу. Потом мы возвращались в спальню и отдыхали до следующих ударов колокола, призывающих к лаудам.

Теперь же между закатом и восходом солнца ничто меня не беспокоило. Но сон все равно никак не шел, и это повторялось уже которую ночь подряд. Я прислушивалась к шуму дождя и сладкому посапыванию Артура, спавшего в другом углу нашей маленькой комнатушки.

Мой отец, который умер прошлой зимой, сказал мне перед смертью: «По крайней мере, с тобой Артур будет в безопасности». Будучи уже тяжело больным (здоровье его сильно подорвало тюремное заключение в Тауэре и прочие ужасы минувшего года), он специально приехал в Дартфорд, чтобы попросить меня позаботиться об Артуре, единственном сыне моей покойной кузины Маргарет. Мальчику тогда еще только-только исполнилось четыре года. Мать его казнили, а вскоре вслед за ней скончался и отец малыша.

Маргарет Булмер, внебрачная дочь моего дяди, герцога Бекингема, была известна по всей Англии как государственная изменница, которую сожгли на костре на Смитфилде за активное участие в так называемом Благодатном паломничестве[5 - Благодатное паломничество — крупное восстание 1536 года, начавшееся в Йорке, а затем перекинувшееся на всю Северную Англию. Главными причинами бунта стали разрыв Генриха VIII с Римско-католической церковью и повсеместное закрытие католических монастырей с секуляризацией их земель.]. Но для меня она всегда была любимой сестренкой, верным товарищем по детским играм. Я никогда не стану жалеть о том, что, нарушив устав доминиканского ордена, запрещающий выходить за пределы монастыря, отправилась на Смитфилд и была рядом с Маргарет в ее последние

инуты. И уж конечно, я буду всячески заботиться о ее сыне. Причем ни одна душа не узнает от меня правду о том, что моя бедная кузина родила этого ребенка не от мужа.

Звуки дождя, этот мягкий стук капель по оконному стеклу, всегда действовали на меня успокаивающе: и когда я жила в Стаффордском замке, и позднее, в Дартфордском монастыре. Впрочем, как же иначе? Проявления природной стихии никогда не мешали мне. Тем более что прежде, когда у меня еще не было Артура, большую часть времени я проводила в келье.

Но теперь жизнь моя кардинальным образом изменилась. Артур очень любил подвижные игры на свежем воздухе, только так можно было занять его: он постоянно ковырялся в земле, много бегал, лазил по деревьям, играл с мячом.

Дождь все усиливался, и я уже начинала тревожиться. Чем завтра занять Артура, если непогода заставит нас сидеть в четырех стенах? С ним и так трудно справляться, так что потребуется немало сил и изобретательности… Минута бежала за минутой, они складывались в часы, а мысли мои вращались вокруг одного и того же.

«Нельзя идти на поводу жалости к самому себе», – часто говаривал брат Эдмунд. И он был прав. Но сейчас дело было вовсе не в жалости. Меня беспокоила полнейшая неспособность понять, зачем Бог попускает весь этот ужас: закрытие и роспуск монастырей, запрет нашего образа жизни. Мне снова и снова говорили, что надо покориться воле Господа нашего Иисуса Христа. Но, к стыду своему, я скоро поняла, что сделать это очень нелегко. И больше всего меня тяготило чувство потерянности.

Но вот, слава богу, неразрешимые вопросы, которые я постоянно прокручивала в голове, вконец утомили меня, и я уснула.

Едва рассвело, как меня разбудил Артур. Он тряс меня за плечо:

– Джоанна… кушать хочу.

Несмотря на смертельную усталость, этот нетвердый, запинающийся голосок Артура (он еще не умел говорить достаточно хорошо для своего возраста) и его кругленькое красивое личико придали мне бодрости. Я вскочила с кровати, быстренько одела своего пятилетнего воспитанника и повела вниз. Он послушно шел со мной, крепко вцепившись теплой ладошкой мне в руку.

Я разожгла на кухне огонь, нарезала хлеб. Сыр у нас, увы, почти весь испортился, но мне удалось найти для Артура довольно приличный кусочек. Моя служанка Кити частенько забывала вовремя убирать еду в прохладную маленькую кладовку. До службы у меня эта девушка еще нигде не работала. Она жила с родителями по соседству и приходила днем убираться, стирать и готовить. И все это делала из рук вон плохо. Но девушка она была добрая, к тому же семья ее нуждалась, и мне хотелось хоть как-то помочь им.

Артур уже уплетал второй бутерброд, когда в дверь кто-то постучал.

– Это сестра Беа! – крикнул он.

Дверь отворилась, и действительно вошла сестра Беатриса, отряхивая с одежды капли дождя. Капли висели и на ее длинных светлых ресницах. Беатриса тоже раньше была молодой послушницей, она поступила в Дартфорд незадолго до меня, но потом была вынуждена покинуть монастырь, хотя за несколько месяцев до его закрытия и вернулась обратно. Теперь, как и я, она пребывала в подвешенном состоянии: нас обеих силой отлучили от религиозной жизни, но разумом и душой мы противились возвращению в мир.

Артур потянулся к сестре Беатрисе, обнял за талию, и она, как всегда, заулыбалась одними губами, не обнажая зубов. Эта девушка была скупа на слова и эмоции. Я ни разу не видела, чтобы она покраснела, а взгляд ее узких зеленых глаз никогда не туманился гневом или раздражением.

Я протянула сестре Беатрисе краюшку хлеба, и она ответила мне долгим взглядом. Небось, по моему несчастному лицу сразу догадалась, что я провела ночь почти без сна. Но задавать вопросов она не стала. Мы с ней вообще старались поменьше вмешиваться в жизнь друг друга и не делились своими неприятностями или секретами.

– Пойду переоденусь, я быстро, – сказала я, вдруг вспомнив, что на мне все еще ночная рубашка.

– Давайте после мессы все вместе сходим в строительную контору, – предложила наша гостья.

Когда я посещала мессу, сестра Беатриса присматривала за Артуром, потому что в церковь его брать было нельзя: он еще не умел вести себя тихо.

И тут вялость мою как рукой сняло.

– Ах да, конечно… я и забыла! Сегодня же первая среда месяца. Ура!

Я схватила Артура за руки и пустилась с ним по кухне в пляс. Малыш так смеялся, что изо рта у него летели крошки непрожеванного хлеба.

Сегодня я наконец-то получу свой ткацкий станок, и можно начинать ткать первый гобелен.

Раньше, еще в монастыре, мы ткали шелковые гобелены изысканной и тонкой работы. Их охотно покупали у нас владельцы замков, чтобы украсить стены своих жилищ. Сюжеты мы черпали в античных мифах и притчах из Священного Писания и работали медленно, всего по три часа в день, только в самое светлое время суток. Матушка лично обучала меня рукоделию, я в совершенстве владела иголкой, и хотя изготовление гобеленов очень отличается от такой работы (тут требуется большой деревянный ткацкий станок), я скоро освоила это ремесло.

А месяцев пять тому назад мне вдруг пришло в голову: а почему бы не продолжить традицию Дартфордского монастыря и не организовать свою мастерскую по изготовлению гобеленов? Трудность состояла в том, чтобы добыть ткацкий станок, поскольку после закрытия наш монастырь разграбили, растащив оттуда все, что можно. Как выяснилось, в Англии такие станки не делали, так что мне пришлось заказать его в Брюсселе, считавшемся центром производства гобеленов в христианском мире. Это оказалось не так-то просто: из этого бельгийского города станок предстояло везти сначала по суше через Нидерланды, а оттуда – по морю в Британию. Но, как известно, при желании можно преодолеть любые трудности. И вот сегодня наконец я должна была получить свой заказ в дартфордской строительной конторе.

Я побежала наверх одеваться, кое-как натянула платье, наскоро заколола свои густые черные волосы. А сверху надела белоснежный чепец.

Спустившись вниз, я поцеловала Артура в щечку и выскочила за дверь.

– Будьте готовы к моему возвращению! А я обязательно принесу вам чего-нибудь подкрепиться! – крикнула я через плечо.

3

Выйдя на улицу, я окунулась в атмосферу городской суеты. Наш двухэтажный деревянный дом выходил фасадом на Хай-стрит и стоял как раз напротив церкви.

Из-за стен монастыря Дартфорд казался нам не таким уж плохим местом: мы были уверены, что там царит порядок и живут добрые дружелюбные люди, с которыми вполне можно соседствовать. Расположенный в трех часах езды от Лондона, городок этот славился безопасными для путников постоялыми дворами, великолепными магазинами и, конечно, своей церковью, построенной еще пятьсот лет назад. Впрочем, существовал и другой Дартфорд, где все выглядело совершенно иначе. Например, совсем рядом с церковью, гораздо ближе, чем хотелось бы, располагалась скотобойня. И от ее тлетворного духа, зловония, источаемого отходами от забиваемого скота и дохлой рыбы, было никуда не деться. Я много раз с удивлением думала: ну почему бы отцам города не позаботиться убрать это смрадное заведение куда-нибудь подальше?!

Скотобойня служила своего рода напоминанием о том, что под личиной внешней благопристойности в Дартфорде таится нечто уродливое и отвратительное. Весьма символическое напоминание, которым я, признаться, довольно часто пренебрегала.

В то утро, беззаботно перепрыгивая через лужи, я торопилась поскорее попасть в церковь Святой Троицы, которой городок по праву гордился. Ее квадратная нормандская башня со стенами толщиной в пять футов была издалека видна по всей округе.

Только я пересекла улицу, как услышала за спиной голоса друзей:

– Сестра Джоанна, с добрым утром!

Брат Эдмунд и сестра Винифред, родные брат и сестра, были невероятно похожи друг на друга: оба стройные, с песочного цвета волосами и огромными карими глазами. Я подождала их в дверях, вглядываясь в тонкие черты Эдмунда скорее по привычке, чем по необходимости. Еще в бытность нашу в монастыре он однажды признался мне, что много лет подряд безуспешно борется с тайным пристрастием к некоей настойке, которую приготовляют из растущего в Индии экзотического цветка. В тот день он от души раскаялся и торжественно поклялся мне впредь никогда больше не поддаваться этой пагубной слабости. И с тех пор я постоянно заглядывала своему другу в глаза, которые сразу выдавали признаки действия снадобья: неестественное спокойствие, затуманенность взора и вялость, очень похожую на сонливость. Когда монастырь распустили, брат Эдмунд продолжал работать в городе аптекарем, а заодно и лекарем. Под патронажем монастыря существовало целых два лазарета: один в его стенах, а другой – в городе. Благодаря брату Эдмунду городской лазарет не закрылся, он снабжал его лекарствами и всегда помогал страждущим. Я беспокоилась, что близость к снадобьям, с которыми мой друг имел дело в силу своей профессии, станет искушать его решимость. Но и сегодня, как и каждый день в течение всего последнего года, глаза Эдмунда были чисты.

Когда эти двое подошли поближе, я поняла, что беспокоиться нужно не столько о старшем брате Винифред, сколько о ней самой. Лицо моей подруги было мертвенно-бледным и исхудавшим, а под глазами темнели круги. Я знала, что сырой болотный воздух Дартфорда вреден и даже губителен для нее, а ведь накануне всю ночь лил дождь.

– Вы хорошо себя чувствуете, сестра? – спросила я, когда мы втроем вошли в церковь.

– Да, разумеется, – поспешно ответила она.

Мы шли под сводами церкви, освещенной множеством свечей, и эхо наших шагов отражалось от стен. Свечи мерцали повсюду: перед великолепным высоким алтарем; в часовне Святого Томаса Бекета; на полу вокруг медных памятных скульптур, отлитых в честь выдающихся жителей города.

На первый взгляд казалось, что в храме больше никого не было. Однако в сотне метров от нас, высоко над ризницей, сквозь три вертикальные щели виднелся свет горящей свечи. И еще заметно было, как там движется чья-то зловещая тень. Это наблюдал за нами из своей комнатки викарий церкви Святой Троицы, преподоб

ый Уильям Моут.

Брат Эдмунд бросил быстрый взгляд вверх; он тоже заметил, что за нами подсматривают. Эдмунд приобнял сестру, похлопал ее по плечу и подтолкнул туда, куда мы все и направлялись, – в юго-восточный придел церкви, к алтарю Пресвятой Девы Марии.

Уж не знаю, как это случилось, но всех бывших обитателей Дартфордского монастыря определили именно сюда. Никто и не заикнулся о том, что нам лучше вообще не совать в церковь носа. Напротив, все было устроено будто бы для нашей же пользы: «Ваш доминиканский орден почитает Деву Марию? Вот и прекрасно: идите себе в посвященную Ей часовенку. Вам же самим там будет лучше, разве нет?» И службы для нас проводил не отец Уильям, а отец Антоний, у которого вечно язык заплетался. И еще одно сильно нас обижало: во избежание лишних «волнений» для нас просто служили отдельную мессу: раньше, чем для всех остальных прихожан.

Как-то раз я подсчитала, сколько добрых дел Дартфордский монастырь из года в год на протяжении многих поколений делал для города. Наш орден не только постоянно выступал в качестве работодателя; он материально и духовно поддерживал богадельню и местный лазарет. Я уж не говорю про нашу деятельность в качестве учителей и наставников: ведь монастырь был единственным местом в городе, где девочки из приличных семей могли научиться читать и писать. А теперь к нам относятся как к существам второго сорта, считают паршивыми овцами, которых нужно отделить от остального стада.

Я окунула пальцы в чашу со святой водой, стоящую при входе в часовню. Но перед тем как пройти следом за сестрой Винифред в часовенку, обернулась и посмотрела вверх, туда, откуда за нами следил отец Уильям. «Ну как ему только не стыдно!» – мелькнула в голове мысль.

Брат Эдмунд заметил мое состояние и покачал головой. Не только я внимательно следила за тем, чтобы мой добрый друг не поддавался своей пагубной слабости. Он тоже по мере сил старался помогать мне держать себя в руках, справляться с собственным весьма непростым характером.

Я заняла свое обычное место перед статуей Святой Девы. Все-таки есть некое утешение в том, что мессу для нас служат в такой вот уютной маленькой часовенке, где стены расписаны фресками и на одной из них святой Георгий пронзает копьем дракона.

За спиной послышался шум. Это подходили остальные шесть монахинь Дартфордского монастыря; они, как и прежде, жили все вместе, одной общиной, отчаянно пытаясь следовать идеалам нашего ордена. Когда король Генрих VIII и лорд – хранитель печати Томас Кромвель издали приказ о роспуске монастырей, большая часть сестер вернулись в свои семьи. Наша настоятельница, например, отправилась к своему брату, и больше мы о ней ничего не слышали. Но сестра Рейчел, одна из старших монахинь, несколько лет назад получила в наследство большой дом неподалеку от центра города, и к ней переехали, объединив свои средства, еще пять монахинь. Я бы тоже с удовольствием поселилась в их маленькой общине, но это было невозможно: у меня находился на руках Артур, пятилетний мальчик, очень подвижный и шаловливый. Поэтому я, так же как и брат Эдмунд с сестрой Винифред, арендовала жилье, принадлежащее церкви Святой Троицы.

И лишь по утрам мы снова могли быть все вместе. В монастыре мы распевали псалмы по четыре часа в день – святая литургия была стержнем, сердцевиной нашей службы Господу. Нелегко было перейти к новому порядку, ведь теперь у нас остался лишь один-единственный обряд – утренняя месса. Без нее наша жизнь совсем бы утратила всякий смысл.

Вперед вышла сестра Элеонора, с одежды ее капала вода. Подол юбки промок насквозь, ведь ей пришлось прошагать под дождем целую милю, но она не жаловалась. В монастыре настоятельница назначила сестру Элеонору циркатором: в ее обязанности входило наблюдать за исполнением монастырского устава. Похоже, она и теперь считала себя главнее остальных, несмотря на то что по возрасту сестра Рейчел, женщина тоже весьма строгих правил, была на десять лет старше ее, да и дом, где они жили, принадлежал ей.

Во время мессы мы всегда занимали каждый свое место, воссоздавая тем самым хотя бы видимость иерархии и былого порядка, увы, безвозвратно утерянного для нас мира. Впереди мы с сестрой Винифред, две бывшие послушницы Дартфордского монастыря. За нами – строгая сестра Элеонора. Далее – две монахини, у которых тоже в монастыре были свои должности: сестра Рейчел смотрела за усыпальницей, а сестра Агата была наставницей у послушниц. И наконец, остальные три монахини. Брат Эдмунд, будучи единственным мужчиной, в одиночестве стоял по другую сторону прохода.

Пока мы ждали появления косноязычного отца Антония, которого назначили нам в качестве священника, я изо всех сил старалась скрыть нетерпение. Вокруг стояла тишина, прерываемая лишь потрескиванием алтарной свечи и громкими вздохами сестры Агаты. Я оглянулась: наши взгляды встретились, и она едва заметно кивнула мне. Из всех сестер мне больше всего не хватало общества моей бывшей наставницы – женщины доброй, сердечной и слегка болтливой.

Наконец п

слышались шаркающие шаги отца Антония.

– Salve[6 - Здравствуйте (лат.).], – проговорил он скрипучим голосом.

Как только он начал богослужение, я недоуменно посмотрела на брата Эдмунда. Священник явно говорил что-то совсем не то. И поэтому мой товарищ, знающий латынь так же хорошо, как и я, прокашлялся и обратился к нему:

– Простите меня, святой отец, но это начало молитвы, которую следует читать в канун Великого поста.

Священник быстро заморгал и пожевал ртом:

– А сегодня какое число?

– Второе октября, святой отец.

– А какой год?

– Одна тысяча пятьсот тридцать восьмой от Рождества Христова, – кротко проговорил брат Эдмунд.

Отец Антоний подумал секунду и начал литургию сначала.

Господи, как же низко мы пали! С тоской и болью я вспоминала, как сидела на клиросе, как мы распевали псалмы и повторяли слова молитв, и запах лаванды был столь крепок, что кружилась голова. Как собирали вишни в монастырском саду. Как бережно листали страницы любимых, поистине драгоценных книг из нашей библиотеки. Мне казалось, что столь же горестное чувство охватило и остальных, что им буквально пронизана вся атмосфера часовни. Но что же делать? Возврата к старому нет: монастыри в Англии полностью уничтожены.

Приняв причастие, мы все вместе прошли через большую церковь. Поскольку отец Антоний припозднился с литургией, жители города уже небольшими группами и поодиночке собирались на ежедневную мессу. Какая-то женщина преклонила колени перед алтарем и с благоговейным выражением на лице заменяла подсвечники новыми, которые она только что почистила и отполировала.

Когда мы шли по центральному проходу, я услышала странные звуки: словно бы навзрыд плакал какой-то мужчина.

– Это Оливер Гуинн, – сказал брат Эдмунд. – У него вчера умерла жена.

Я всмотрелась вглубь прохода. Там стоял высокий крепкий мужчина. Плечи его тряслись от рыданий.

– Вот бедный… Они очень любили друг друга, – заметила сестра Винифред.

Моя подруга тоже работала в лазарете, и они с братом знали городских жителей гораздо лучше, чем я.

– Надо его утешить, – сказал брат Эдмунд.

– Но как же запрет? – спросила сестра Винифред.

Я сощурилась. Согласно уставу ордена, монахи-доминиканцы должны стараться не только постигнуть неизреченную мудрость Господа, но и помогать всем больным, бедным и страждущим, кто нуждается в утешении. Однако брату Эдмунду уже не раз было сказано, чтобы он не смел вести себя в стенах этой церкви как монах.

Но сейчас он, словно не услышав слов сестры, решительно двинулся вперед. Я пошла за ним, чувствуя в душе гордость за своего друга. Но тут за спиной послышались шаги, кто-то явно торопился догнать нас, и сердце мое гулко застучало… Я обернулась. Неужели кто-то из прихожан хочет помешать нам? Нет-нет, слава богу, это всего лишь моя прежняя наставница, сестра Агата, сверкая глазами, торопится за нами.

– Господин Гуинн, могу ли я чем-нибудь помочь вам? – спросил брат Эдмунд. – Поверьте, я всей душой сочувствую вашей утрате. Ваша жена была прекрасная женщина и добрая христианка.

Господин Гуинн медленно повернулся к нему. Я смогла рассмотреть этого человека: симпатичное простое лицо, густая черная борода с проседью, добротная одежда.

– Да, это так, брат мой, – сказал он хриплым и слабым голосом. – С вашей стороны очень любезно предложить мне помощь. Признаюсь вам, для меня это очень тяжелая утрата. Мне было всего лишь двадцать, когда мы поженились с моей Эмми, и с тех пор я ни на один день не расставался с ней. Мы вместе вырастили детей… и у нас есть внуки… А теперь… теперь я не знаю, что мне делать…

Брат Эдмунд положил руку на широкое плечо вдовца.

– Ваша добрая супруга сейчас пребывает в лучшем мире, не сомневайтесь в этом, – сказал он.

Хотя я прекрасно знаю, что, утешая ближних, брат Эдмунд в глубине души далеко не всегда уверен в собственных силах, в словах его неизменно звучит твердая убежденность, и многим от этого действительно становится легче в трудную минуту.

Именно это сейчас случилось и с господином Гуинном: он грустно улыбнулся и благодарно закивал.

– Бедный вы, бедный… бедный вы, бедный, – проговорила и сестра Агата, приближаясь к Оливеру Гуинну В глазах у нее стояли слезы. – Все знают, как нежно вы с женой любили друг друга.

Вдовец повернулся к сестре Агате, и его измученное простодушное лицо преобразилось. Сочувственные слова бывшей монахини, казалось, приободрили его.

– Благодарю вас, – с чувством ответил он.

– Господин Гуинн, что там происходит? Эти люди, кажется, вам докучают? – раздался вдруг визгливый, гнусавый голос.

Ну вот, кажется, сейчас нам будет взбучка. Интересно от кого.

К нам пробиралась какая-то женщина, приблизительно одних лет с Оливером Гуинном. Она тоже была хорошо одета: платье из дорогой коричневой шерсти обтягивало огромную бесформенную грудь. Густые темные брови незнакомки были сурово сдвинуты, а синие глаза сверкали ледяным холодом.

– Мы хотим лишь утешить господина Гуинна, у него большое горе, – сказала я.

Женщина п

дозрительно посмотрела на меня, потом оглядела остальных.

– Да-да, госпожа Брук, они действительно хотят утешить меня, облегчить мое горе, – подтвердил вдовец.

– Но это никоим образом не входит в их обязанности, это должен делать отец Уильям, – отрезала дама и ткнула куда-то пальцем. – А вот и он, как раз кстати.

Увидев, что к нам приближается викарий церкви Святой Троицы, я внутренне сжалась. Он шел уверенно, не торопясь. Отец Уильям никогда не ходил быстро: он, напротив, всегда передвигался вяло, с некоторой даже ленцой. На губах у него играла обычная улыбочка. Но маленькие глазки глядели настороженно, в них светились неприязнь и брезгливое отвращение, словно он видел перед собой незаживающую гноящуюся рану.

Я почувствовала на себе еще один взгляд: это госпожа Брук уставилась на меня своими холодными рыбьими глазами.

– А я знаю, кто вы такая, – сказала она.

– Правда? – пожала я плечами. Так всегда делала моя покойная матушка, и, боюсь, этот ее чисто испанский жест со стороны мог показаться высокомерным.

– Что тут за шум? – спросил отец Уильям. – Что у вас случилось?

Он старался не называть нас по именам, чтобы избежать обращений «брат» или «сестра», ведь, строго говоря, теперь мы были лишены права на эти почтительные звания. Правда, некоторые добрые жители города из уважения продолжали обращаться к нам именно так. Но только не отец Уильям.

Брат Эдмунд, который ростом был на несколько дюймов выше викария, ответил ему смиренным полупоклоном:

– Все в порядке, святой отец.

– В таком случае, пожалуйста, немедленно пройдите в часовню Святого Томаса Бекета, – сказал тот. – Я уже попросил всех остальных прихожан ненадолго задержаться. Мне надо вам кое-что сообщить.

Сердце у меня болезненно сжалось. Шагая впереди всех по проходу к часовне, я спиной чувствовала на себе торжествующий взгляд госпожи Брук.

Сестра Рейчел, сестра Элеонора и остальные монахини были уже там, лица у всех встревоженные. Мы присоединились к ним и встали полукругом, словно приготовившись защищаться.

Отец Уильям сложил ладони вместе и начал.

– Я полагаю своим долгом приготовить вас к тому, что случится в самом недалеком будущем, – сказал он. – Видите ли, Томас Кромвель, лорд – хранитель печати и вице-регент короля по духовным делам, разработал некий акт, состоящий из нескольких статей, и повелел довести его содержание до сведения жителей Англии. Король одобрил сей документ, а архиепископ Томас Кранмер составил текст письма и велел разослать его по всем епархиям нашей страны.

Отец Уильям сделал паузу и по очереди посмотрел на каждого из нас, оставив меня напоследок. Изучая мое лицо, которое, должно быть, не выражало ничего, кроме страха, он довольно улыбался, и глазки его блестели.

– В религиозные обряды внесены серьезные изменения, – продолжил викарий. – И нам, всем без исключения, следует подчиниться воле нашего монарха.

– Мы все верные подданные короля Генриха, – сказала сестра Элеонора. – Будьте добры, объясните, пожалуйста, чего именно нам следует ожидать.

Отец Уильям отвернулся от нее и заговорил, глядя в глаза брату Эдмунду. Я и раньше замечала, что викарию неприятно видеть во главе нашей группы сестру Элеонору. Он всегда старался обращаться к единственному среди нас мужчине.

– Эта церковь, – заявил он, – должна подвергнуться чистке.

4

Мы покидали церковь Святой Троицы в молчании. Дождь прекратился. Над улицей висел белый, как мел, туман, поглотивший все дома, расположенные сразу за стекольной мастерской. Казалось, словно бы облако спустилось с небес на землю. По улице полз доносящийся с бойни смрад, приправленный кислой вонью гниющей рыбы.

Первой прервала молчание сестра Рейчел.

– Еретическая мерзость, – проговорила она со стоном.

– Что же нам делать? – прошептала сестра Агата.

Из тумана вышли двое мужчин и с любопытством посмотрели на нас. Где бы в городе ни собирались вместе бывшие обитатели Дартфордского монастыря, мы всегда привлекали к себе внимание.

– Ну-ка потише, сестры, – приказала сестра Элеонора. – Не хватало еще обсуждать этот вопрос здесь, на виду у всех. Вот вернемся домой и поговорим.

И, разбившись на пары, они чинно направились в сторону дома, словно шествовали не по зловонной грязной улице, а у себя в монастыре по переходу.

Мы с братом Эдмундом и сестрой Винифред остались и, недоуменно переглядываясь, ломали головы, что же такое отец Уильям нам только что сообщил. «Чистка» – какое ужасное слово! Однако, так или иначе, мессы в церкви Святой Троицы будут служить и дальше. Изменится другое: сами обряды, к которым мы привыкли и которыми выражали свою преданность и любовь Иисусу Христу. Погаснут свечи. Отныне должно хватать лишь естественного света. Статуи святых как свидетельство «суеверия и папистского идолопоклонства» уберут. Медные пластины, установленные в полу церкви благодарными жителями в память выдающихся граждан Дартфорда, открутят и выбросят. А что будет с фреской, изображающей святого Георгия? Ее закрасят. Часовню Свято

о Томаса Бекета снесут, поскольку король считает его бунтовщиком, врагом королевской власти, и все часовни, все статуи, воздвигнутые в честь этого замечательного человека, будут разрушены и уничтожены.

Брат Эдмунд прокашлялся:

– Мне надо в лазарет. Боюсь, у свечных дел мастера водянка. – Он повернулся к сестре. – Помогать мне сегодня не нужно, иди-ка лучше домой и сиди там тихо.

И вдруг я вспомнила:

– Ткацкий станок! Сегодня я могу получить свой ткацкий станок! – И дернула сестру Винифред за рукав. – Послушайте, пойдемте с нами в строительную контору, сестра Беатриса тоже пойдет!

Но моя подруга закашлялась и покачала головой. В трудные минуты бедняжка всегда начинала задыхаться.

Брат Эдмунд знаком велел мне подождать его, а сам торопливо повел сестру через улицу домой. Вскоре он вернулся и спросил:

– Может, вы лучше заберете свой станок завтра, сестра Джоанна?

– Но я так долго ждала его, – недовольно проговорила я.

Он посмотрел куда-то через мое плечо и нахмурился:

– Нет, вы только подумайте, она ведь за нами следит.

– Кто? – Я обернулась.

Из окна церкви на нас подозрительно смотрела женщина. Все та же госпожа Брук.

– Вы знаете ее? – спросила я.

– Ее муж, господин Брук, выстроил в Овери огромный дом.

– Но это не дает ей права указывать нам, что можно делать, а что нельзя.

Брат Эдмунд покачал головой:

– Сестра Джоанна, пожалуйста, не забывайте, что в этом городе нас некому защитить. Мы должны, как сказала сестра Элеонора, покориться. Вести себя тише воды ниже травы.

Я смотрела на окно церкви, на лицо госпожи Брук, освещенное неровным светом свечи, которая скоро погаснет навсегда. Покориться? Нет, все в моей душе решительно восставало против этого.

Вдруг я заметила, что на Хай-стрит появился и, ковыляя, направляется прямо к нам Джон. Много лет назад бедняга тронулся умом, а когда умерли его родители, Джона приютила богадельня при монастыре. У него в городе имелись родственники, но им было просто не справиться с сумасшедшим. Когда же монастырь упразднили, Джона перевели в городскую богадельню. Но там ему не особенно понравилось, и безумие приняло буйную форму, он стал выходить из себя по малейшему поводу. Отказывался стричь бороду, заявлял, будто бы он Иоанн Креститель. Но ночевал, к несчастью, всегда в богадельне, досаждая прочим ее обитателям. А днем бродил по улицам, выкрикивая всякую тарабарщину. Мальчишки смеялись над безумцем и бросали в него грязью. Все мы, бывшие монахи и монашки, сочувствовали Джону. Однако он все равно считал, что во всех его несчастьях виноваты именно мы, бывшие насельники, а ныне изгнанники Дартфордского монастыря. Особенно он невзлюбил, непонятно почему, брата Эдмунда.

– Узрите великую реку Евфрат! – завопил Джон. – Воды ее пересохли! Я видел: из пасти дракона вышли лягушки, три нечистых духа! – кричал он, вертя головой по сторонам, словно его сопровождали восторженные слушатели. – Смотрите, вот перед вами стоит лжепророк!

Брат Эдмунд, который уже давно понял, что спорить с Джоном бесполезно, склонился ко мне:

– Обещайте, что дождетесь меня. Пожалуйста, не ходите без меня в строительную контору! – проговорил он мне на ухо.

– Джон не опасен, он мухи не обидит, я не боюсь его, – ответила я.

– Сестра Джоанна, вы прекрасно понимаете, что нам надо опасаться не Джона, – сказал брат Эдмунд. – А сейчас я должен идти в лазарет.

Он в последний раз улыбнулся мне и поспешил по улице: в лазарете его ждали больные.

Джон заковылял вслед за ним, дергая себя за бороду.

– Братья и сестры! – кричал он. – Этот человек вызывает духов и демонов, заявляя, что якобы творит чудеса! Но не ходите за ним, ибо знаете, куда он вас заведет? В место, которое иудеи называют Армагеддон!

Я не стала больше смотреть, как беснуется Джон. Пересекла улицу и направилась к дому. Жаль, конечно, что брат Эдмунд, сестра Винифред да и все остальные монахини без энтузиазма смотрят на мою затею относительно производства гобеленов. Разумеется, предприятие довольно рискованное, и сложностей тут масса – уж можете мне поверить. Ткацкий станок, шелковые нитки – все это стоит страшно дорого. Но другого пути, чтобы начать новую жизнь, просто не было. И я твердо вознамерилась сама сделать решительный шаг: вложить деньги и соткать первый гобелен. Выручку от его продажи можно будет потратить на приобретение материала для второго и третьего гобеленов, а там уж дело пойдет.

Вообще-то, мой пенсион, как и пенсион Винифред, был очень мал: всего-то сотня шиллингов в год. Послушницы получали меньше всех. И я потратила на деревянный станок свои личные сбережения: маленькое наследство, доставшееся мне от отца, плюс деньги от продажи его лондонского дома, да еще добавила часть годового пенсиона.

– Но это же все ваши деньги… На что вы будете жить, если ваше предприятие провалится? – жалобно скулила сестра Винифред. – Сестра Джоанна, мы же понятия не имеем о том, как вести дела! Ну где это слыхано, чтобы женщина сама продавала гобелены?!

Но я лишь махнула ру

ой на все ее доводы, да и сейчас не жалею о том, что сделала. Мое предприятие не должно прогореть. Ни в коем случае.

Вернувшись домой, я стала рассказывать сестре Беатрисе о том, что услышала в церкви, и новость снова поразила меня до глубины души. Выходит, отныне нельзя будет служить Господу так, как считаешь правильным!

Пристроившись на кухне, я предавалась печальным размышлениям. И вдруг грудь мою наполнила яростная решимость: нет уж, хватит сидеть сложа руки, надо что-то делать.

– Я иду в строительную контору за станком! – объявила я сестре Беатрисе.

– А разве брат Эдмунд не просил дождаться его? – возразила та.

– Просил, конечно, но… – Я замолчала, пытаясь найти оправдание, и вдруг выпалила: – Мало ли что он сказал! Да кто он мне, в конце концов? Не муж и не отец, не брат и не сват! Друг, это правда, и я ценю его дружбу, но, хоть убей, не понимаю, чего он боится!

Сестра Беатриса усмехнулась. И я сразу поняла, насколько глупо прозвучал мой вызов. Ну к чему, спрашивается, было демонстративно игнорировать просьбу брата Эдмунда?! Не так-то просто объяснить, что именно нас с ним связывало. Ну, во-первых, конечно, узы, выкованные в ходе совместной отчаянной борьбы за спасение монастыря. Но было тут и другое. Как-то раз, когда мы с братом отправились в городок Эймсбери, нам пришлось провести ночь в одной комнате. Оказавшись с ним наедине, я сразу ощутила некую напряженность: какая-то неведомая сила так и потянула нас друг к другу. И, дабы не впасть в грех, брат Эдмунд тогда посреди ночи ушел на улицу, а мне приснился соблазнительный сон, который до сих пор тревожит меня. О той ночи мы с ним, конечно, ни разу не говорили.

– Пойдемте вместе, – сказала я сестре Беатрисе. – Дождь перестал. Да и все равно надо прогуляться с Артуром.

Строительная контора располагалась в конце Хай-стрит, там, где главная улица нашего городка переходила в широкую дорогу, ведущую из Лондона дальше, к побережью графства Кент. Шли мы довольно долго, то и дело останавливаясь, чтобы Артур побегал по лужам. Пусть уж он как следует набегается и успокоится к тому моменту, когда мы явимся в строительную контору, рассудила я. Я изо всех сил старалась не обращать внимания на горожан, при виде нас неодобрительно покачивавших головами: «Ну как можно позволять детям такие вольности?»

Мы прошли всю улицу до конца, и я постучала в новенькую, сверкавшую свежим лаком дверь. Строительная контора появилась здесь всего полгода назад. В ней совершались все важные сделки и покупки самого разного рода, но главной целью создания этого учреждения было содействие самому крупному за последнее столетие предприятию в нашем городе: на каменном фундаменте разрушенного Дартфордского монастыря предполагалось возвести дворец для короля Генриха VIII.

Дверь распахнулась, и я сразу поняла, почему сестра Винифред не захотела идти со мной. В дверях нас встретил Грегори, когда-то служивший привратником в монастыре, а теперь работавший в строительной конторе писарем. Грегори пригласил нас войти.

– Не помню, кажется, мы сегодня уже виделись, – угрюмо пробормотал он себе под нос.

В отличие от остальных сестер, я не осуждала Грегори за то, что он поступил на службу к людям, которые фактически разрушили нашу обитель. Пособия бывшему привратнику не полагалось, так что ему приходилось заботиться о себе самому.

Да и вообще, работу в Дартфорде можно было найти, лишь так или иначе связанную со строительством нового королевского дворца. Имущество распущенных монастырей Генрих VIII обычно дарил своим верным сторонникам, но наш монастырь решил оставить себе. Однако, увы, сохранить ничего не смог. Десятки рабочих, как муравьи, все лето кишели вокруг этой его новой собственности, растаскивая и уничтожая все, что от нее осталось.

– Да, – ответила я, – мы сегодня уже виделись. Но сейчас я пришла, чтобы забрать свой станок.

Грегори велел младшему клерку:

– Позовите Жаккарда.

Я похолодела. Меньше всего мне хотелось видеть человека по имени Жаккард Ролин, приехавшего к нам из Нидерландов, чтобы заниматься согласованием проекта королевской резиденции и поставками материалов. Генрих VIII отдавал явное предпочтение французскому и фламандскому стилям отделки интерьера, а Жаккард знал, где можно раздобыть самые современные разработки изразцов, мебели, оконных рам и, разумеется, гобеленов. К моему предприятию Жаккард проявлял настойчивый интерес. Признаться, сначала мне даже нравилось обсуждать с ним различные нюансы. Но друзьями мы так и не стали: мне шепнули, что господин Ролин – истовый протестант, последователь учения Лютера.

Егозливый Артур крутился у нас под ногами. Я крепче сжала его руку и мысленно вознесла молитву, чтобы присутствие мальчика не помешало мне благополучно получить станок.

Дверь распахнулась. Я оглянулась и увидела, как в нее протискивается госпожа Брук.

– У вас здесь тоже какое-то дело? – спросила я.

– Дело? – Она удивленно вскинула на меня брови. – Его величество Генрих Восьмой доверил моему мужу нанимать рабочих

для строительства королевской резиденции в Дартфорде.

Грегори утвердительно кивнул.

– А вы сами, позвольте узнать, как сюда попали? – наседала на меня госпожа Брук. – Только мешаете людям работать.

– Джоанна Стаффорд пришла получить свой ткацкий станок для производства гобеленов, – раздался тихий, размеренный голос человека, произносившего английские слова с явным акцентом.

Рядом с Грегори стоял Жаккард Ролин. Этот сухощавый и довольно красивый молодой человек почему-то всегда вызывал у меня смутное беспокойство. На ярко-красных губах голландца вечно играла какая-то вкрадчивая улыбка. Я заметила, что ясный взгляд его больших глаз, карих с золотистыми искорками, производил на окружающих самое благоприятное впечатление. Кажется, одной лишь мне этот симпатичный чужестранец невесть почему казался подозрительным.

– Гоб-лен, гоб-лен! – громко скандировал Артур.

– Не понимаю, – возмущенно проговорила госпожа Брук, – откуда у бывшей послушницы взялись средства, чтобы купить станок?

– А вот это уже не вашего ума дело, – отрезала я.

Грегори сощурился. Жаккард закусил губу, лицо его заметно напряглось. Вот странно: похоже, голландец принял нашу ссору близко к сердцу. С чего бы это?

– Гоб-лен, гоб-лен! – продолжал кричать Артур, подпрыгивая на месте.

– Да успокойте же этого несносного мальчишку! – потребовала госпожа Брук.

Тут уж я не выдержала:

– Вот что, любезнейшая, впредь попрошу вас подбирать выражения! Этого мальчика зовут Артур Булмер. Он сын покойной Маргарет Стаффорд, дочери третьего герцога Бекингема, и ему следует оказывать должное почтение!

Жаккард решительно шагнул вперед, встал между нами и сделал какой-то непонятный жест – видимо, так принято у него на родине, в этих, как их там… Нидерландах.

– Госпожа Брук, – сказал он, улыбаясь, – я вижу у вас в руке письмо. Наверное, вы принесли его супругу? Он сейчас на строительной площадке. Вы позволите вам помочь?

Не спуская с меня глаз, она важно кивнула и пояснила:

– Нарочный из Лондона почему-то доставил это послание нам домой. Завтра сюда приезжает сэр Фрэнсис Хаверхэм, он будет инспектировать строительство.

– Завтра? – переспросил Грегори. – Сам королевский архитектор?

Я догадалась, что он хочет немедленно подать сигнал тревоги всем сотрудникам строительной конторы, и сказала ему:

– Подождите, сначала я заберу станок, а уж потом можете заниматься своими делами.

Жаккард прокашлялся.

– Госпожа Стаффорд, я должен вам кое-что сообщить, – пробормотал он. – Видите ли, в Брюсселе произошло… э-э… небольшое недоразумение.

– Какое еще недоразумение?

– Несмотря на то что в наших ведомостях указано, что вы оплатили полную стоимость заказа, прислали только половину станка. Мы немедленно сделаем запрос, и, заверяю вас, недостающая часть обязательно прибудет в первую среду ноября.

– Значит, придется ждать еще целый месяц? – огорченно воскликнула я.

Госпожа Брук злорадно фыркнула:

– А что вам еще остается делать?

– Я заберу первую половину станка сегодня, – заявила я.

Грегори позвал каких-то трех мужчин и распорядился, чтобы они приготовили станок к транспортировке.

Но тут снова вмешалась госпожа Брук:

– У этих людей есть дела поважнее. Вы разве не слышали, приезжает сам сэр Фрэнсис? Как можно тратить драгоценное время, обслуживая эту девицу?

Грегори не решился спорить с женой своего начальника.

– Сожалею, госпожа Джоанна, но сегодня у нас все люди заняты.

– Тогда выдайте мне станок, мы заберем его сами! Обойдемся без вашей помощи! – потребовала я, а Беатриса энергично закивала.

На несколько секунд в помещении повисла полная тишина, а потом со всех сторон раздался громкий смех. Артур, не понимая в чем дело, тоже рассмеялся.

– Не вижу ничего смешного! – возмутилась я. – Немедленно покажите, где лежит мой станок. Я оплатила заказ, и вы не имеете права не выдать мне его.

Грегори примиряюще поднял обе руки и проговорил:

– Пожалуйста!

Меня провожал сам Жаккард. Станок лежал на складе, в самом углу, в одной куче вместе с предметами, принадлежащими королю: кирпичами и черепицей, камнями, гвоздями, канатами и изразцами. Он был накрыт каким-то одеялом. Голландец молча наблюдал, как мы с сестрой Беатрисой тщетно пытаемся сдвинуть с места деревянную раму.

Этот человек представлял для меня загадку. Я знала, что он прибыл в Англию вместе с большой группой немцев, приглашенных ко двору архиепископом Томасом Кранмером, а потом каким-то образом втерся в доверие к Генриху и получил это место. Интересно, почему этот молодой протестант вдруг решил заниматься поставками материалов для строительства королевского дворца?

«Господи, о чем я думаю, мне сейчас станок тащить надо. Эх, до чего же он здоровый и тяжеленный, а ведь здесь всего только половина квадратной рамы. Боюсь, далеко мы с сестрой Беатрисой его не унесем».

– Позвольте пожелать вам удачи, – галантно проговорил Жаккард.

Не глядя на него, я с помощью подруги приподняла станок, и мы кое-как потащили раму вперед.

На улице мы не прошли и десятка шагов, как я почувствовала, что руки мои невероятно устали. Артур вприпрыжку бежал рядом. Городские жители останавливались и изумленно таращили на нас глаза.

Нет, волочь такую тяжелую махину нам было явно не под силу.

– Сестра Джоанна, – жалобно пискнула сестра Беатриса, – я больше не могу.

– Придется потерпеть, – ответила я. – Не бросать же станок посреди улицы.

И тут за спиной раздался насмешливый голос госпожи Брук:

– Вы только посмотрите на них! Какой стыд!

А вслед за этим послышался и другой голос.

– Время покаяния близко! – завывал на всю улицу Джон. Ну вот, этого нам сейчас еще не хватало.

Так или иначе, надо идти вперед. Я собрала всю свою волю в кулак. Главное не останавливаться.

– Давайте хотя бы сделаем остановку, – взмолилась сестра Беатриса. – Поставим станок на землю. Немного передохнем и пойдем дальше.

– Нет, сестра. Если мы сейчас его поставим, то потом больше уже не поднимем.

Тут Артур с разбегу прыгнул в лужу, брызги полетели во все стороны и попали мне в глаза. Я вздрогнула, зашаталась и, поскользнувшись на грязной дороге, растянулась во весь рост. Станок рухнул мне на правое плечо, буквально пригвоздив к земле.

Все тело мое, лицо, руки и ноги были покрыты грязью. Ох и воняло же от нее: гнилыми овощами, конским пометом и чем-то еще. Глаза щипало, я ничего не видела.

Зато слышала все просто прекрасно.

– Посмотрите только, на кого она похожа, а еще монашка!

– Ну, люди добрые, видать, девица совсем сдурела!

Артур плакал в голос. Сестра Беатриса сначала попыталась вытащить меня, обхватив за талию, а потом набросилась на станок, пытаясь сдвинуть его – но все тщетно. После долгих усилий мне удалось кое-как поднять голову. Однако увидела я лишь юбки и ноги не менее десятка окруживших нас зевак.

– Зрите, люди добрые, вот лежит шлюха нашего лжепророка! – гремел на всю улицу голос Джона. – Она сегодня уже не танцует!

– В колодки ее, ишь чего устроила прямо на улице! – визжала госпожа Брук.

– В колодки, в колодки! – радостно вторил ей кто-то.

Вдруг раздался топот копыт, и чей-то незнакомый голос строго поинтересовался:

– Что здесь происходит?

Сестре Беатрисе удалось наконец столкнуть с меня станок. С ее помощью я кое-как поднялась на ноги. Плечо немилосердно болело. Сестра Беатриса, как могла, вытерла грязь с моего лица.

Теперь я видела все, что видели и остальные, и поняла, почему толпа зевак внезапно расступилась. Через город проезжала пышная кавалькада, не меньше двадцати человек: все на прекрасных лошадях и одетые в одинаковые бело-голубые ливреи. А в центре процессии, словно под защитой остальных, ехали двое. Светловолосый мужчина в голубом камзоле: должно быть, это был фамильный цвет их рода. И женщина, платье которой резко контрастировало по цвету с камзолом ее спутника: и корсаж, и юбка, и нарядный головной убор – все у незнакомки было ярко-красное. Издали казалось, будто в воздухе переливалась струйка алой крови. Несмотря на свое плачевное положение, я сумела разглядеть сверкающее рубиновое ожерелье на груди всадницы. Один только камень этого ожерелья стоил больше, чем простой горожанин мог заработать за всю жизнь.

Подъехав поближе, женщина что-то сказала, обращаясь к своему спутнику. Оба с изумлением разглядывали меня сверху. Потом мужчина спешился. Средних лет, слегка полноват, красивое аристократическое лицо.

Откуда ни возьмись, явились двое слуг, расстелили поверх грязи кусок холста и лишь после этого помогли даме сойти с лошади. Она грациозно ступила на ткань, и тут до меня вдруг дошло, что импровизированная дорожка, которую предусмотрительно проложили слуги, ведет прямо ко мне. Опершись о руку мужчины, незнакомка двинулась вперед. Движения ее были проворны и изящны, а при каждом шаге из-под пышных юбок сверкали крохотные бриллианты, которыми были расшиты дорогие туфельки алого бархата.

– Глазам своим не верю. Неужели это вы? – мелодичным голосом проговорила дама.

Тут я заметила, что лицо ее покрывала сетка едва заметных морщинок, словно на листе тонкого пергамента, который долго пролежал на столе, а в черных волосах, выбивающихся из-под остроконечного испанского капюшона, кое-где виднелись серебряные нити.

– Ведь вы Джоанна Стаффорд? – продолжала она.

– Да, – ответила я. – Но, прошу прощения, сударыня, я вас не знаю.

– Нет-нет! Мы с вами знакомы! – живо возразила дама. – Я Гертруда.

Ее спутник вышел вперед и широко улыбнулся:

– А я ваш кузен, Джоанна. Меня зовут Генри Кортни.

5

Никогда еще отец Уильям Моут не бегал так быстро, как в то утро. Пастор церкви Святой Троицы летел по Хай-стрит как на крыльях. Когда он подбежал к нам, тощие коленки его дрожали от напряжения.

– Господин маркиз, госпожа маркиза! Милорд, миледи, для нас, жителей этого города, огромная честь видеть вас… э-э-э… у нас, – начал было он, низко склонившись перед Генри и Гертрудой Кортни.

Но они не обратили на него никакого внимания, глаза обоих были устремлены только на

еня.

– Неужели вы меня не помните? – спросила Гертруда, и губы ее обиженно дрогнули. И неудивительно: бывшая послушница Дартфордского монастыря стоит, вся в грязи, перед маркизой и категорически отказывается ее узнавать. Действительно забавная ситуация. Я едва сдерживала смех.

Генри обнял жену за талию. Вот его имя было мне знакомо. Кортни и Стаффорды приходились друг другу родственниками: во-первых, те и другие являлись прямыми потомками Эдуарда III, а во-вторых, мы еще раз породнились благодаря брачным союзам с представителями семейства Вудвиллов. Сама фамилия Кортни всегда служила символом богатства и власти. Но, насколько мне известно, эта пара никогда не бывала в Стаффордском замке… Тогда откуда же Гертруда знает меня?

Я попристальнее всмотрелась в доброе лицо Генри и вдруг вспомнила:

– Мы познакомились на вашей свадьбе! Да, правильно, я ведь на ней присутствовала! Правда, была тогда совсем еще ребенком!

– Совершенно верно! У вас еще был тогда букет размером чуть ли не больше вас самой! – Смех Гертруды звенел колокольчиком и словно бы отскакивал от тупо таращившихся на нас обывателей Дартфорда. Бурная искренняя радость моментально преобразила ее лицо. Морщинки вдруг волшебным образом куда-то исчезли, а карие, широко поставленные глаза так и сияли.

– Джоанна, дорогая кузина, объясните же, что тут такое с вами приключилось? – спросил Генри.

Я начала сбивчиво рассказывать про свою затею открыть предприятие по изготовлению гобеленов и про то, как мы с сестрой Беатрисой пытались отнести станок домой.

– Но почему же никто не помог вам? – перебил меня Генри. – Ну, допустим, в строительной конторе не нашлось свободных людей, но почему же горожане не предложили вам свою помощь? Ведь вы же сестра им во Христе.

Я оглядела собравшуюся вокруг нас толпу. Все как один опускали глаза, не смея встретиться со мной взглядом.

– Ну а вы что скажете, святой отец? Может, у вас есть хоть какое-то объяснение? – дрожащим от гнева голосом поинтересовалась Гертруда.

– Сейчас-сейчас, мы кого-нибудь найдем, обязательно найдем, миледи, – заторопился священник, сложив перед собой руки. – Я лично разберусь, почему жители Дартфорда не проявили христианского милосердия к сестре нашей Джоанне.

И тут раздался голос госпожи Брук:

– Но, святой отец, вы же сами всегда говорили нам, что эти женщины из монастыря…

– Помолчите… – зашипел на нее Уильям Моут.

И как раз в эту секунду Артур, которому надоело ждать, дернул меня за руку. Плечо, на которое упал станок, пронзила столь острая боль, что я невольно вскрикнула.

– Вы ранены? – забеспокоился Генри. – Ничего, Джоанна, мы о вас позаботимся. А также непременно установим, кто виновен в сем досадном инциденте, и незамедлительно примем надлежащие меры. Святой отец, проводите нас в церковь. – И он протянул руку в сторону высокой квадратной башни церкви Святой Троицы.

– Нет-нет, только не туда! – воскликнула я жалобно. – Я хочу домой.

– В таком случае мы прямо сейчас доставим вас домой, – мягко произнес Генри. Он повернулся к человеку со строгим, даже несколько угрюмым лицом, одетому в фамильную ливрею Кортни: – А вы, Чарльз, проведите расследование и разберитесь тут с этим делом, выясните все до малейших подробностей.

Гертруда наклонилась к мальчику и погладила его по щеке:

– Неужели это маленький Артур Булмер?

– А откуда вы знаете про Артура? – удивилась я.

Жена Генри доверительно пояснила:

– Все, кто знаком с госпожой, знает про вас и Артура.

«С какой еще госпожой?» – не поняла я, однако не успела задать следующий вопрос, потому что слуги подхватили меня и понесли к дому – так бережно и осторожно, словно в руках у них был не человек из плоти и крови, а хрупкая флорентийская скульптура.

Когда мы добрались до дверей нашего дома, Генри извинился, сказав, что ненадолго оставит нас, поскольку ему очень хочется осмотреть церковь.

– Эдвард, ты пойдешь со мной! – крикнул он.

Из толпы сопровождающих выскочил мальчик лет одиннадцати, светловолосый и красивый.

– Хотите заказать литургию? – смущенно спросила я.

– Мой муж увлекается историей, – улыбаясь, ответила за него Гертруда, – и давно уже хотел полюбоваться знаменитой церковью Святой Троицы. Между прочим, в ней отпевали Генриха Пятого. Ведь правда, милорд?

– Да, когда тело короля перевозили из Дувра, здесь действительно сделали остановку и совершили обряд отпевания, – ответил мой кузен, который от нетерпения уже с трудом стоял на месте. – Может, и юный Артур захочет пойти с нами?

Мне пришлось с сожалением заявить, что юный Артур, увы, пока еще не готов к посещению церкви или к экскурсиям по историческим местам.

– Не будьте в этом столь уверены, дорогая Джоанна, – возразил Генри и обратился к моему воспитаннику: – Ну а ты что скажешь? Хочешь пойти со мной и со своим кузеном Эдвардом?

Артур, взиравший на Эдварда Кортни с таким восхищением, словно перед ним стоял сам Аполлон, спустившийся с Олимпа на грешную землю, с готовностью закивал. Генри взъерошил ему во

осы:

– Вот видите? Артур – славный мальчик. – Он поцеловал руку жены. – Мы недолго, любовь моя, я обещаю.

Гертруда улыбнулась ему в ответ очаровательной, по-детски открытой улыбкой. Глаза их встретились… о, сколько нежности, сколько любви было во взглядах обоих супругов. Я не привыкла видеть столь откровенно демонстрируемую близость, а потому поскорее отвернулась.

Генри Кортни и мальчики, сопровождаемые слугами, отправились в сторону церкви. Еще двое слуг встали у моих дверей, как бы охраняя вход.

Женщины осторожно провели меня в дом. Наверху, в спальне, они раздели меня и чисто вымыли мне лицо, шею и плечи. Опытные пальцы втерли в больное плечо целебную мазь.

Сама Гертруда ко мне не притрагивалась, не помогала мне раздеться, не старалась облегчить боль. Все это под руководством Констанции, старшей фрейлины маркизы, ловко проделала молодая служанка. Гертруда лишь кивком головы или пожатием плеча указывала, что надо делать, а Констанция, женщина примерно ее возраста, но гораздо менее красивая, в свою очередь, отдавала распоряжения юной служанке. И вскоре, переодетая во все чистое, я стояла посередине комнаты, а служанка расчесывала гребнем мои густые волосы. Ей пришлось изрядно потрудиться, потому что они совсем спутались. А я изо всех сил старалась не морщиться от боли.

Гертруда сидела на единственном стуле, специально для нее принесенном в мою спальню, и наблюдала за процессом. Живость ее куда-то пропала; впрочем, возможно, это мне только почудилось из-за тусклого света, который едва просачивался сквозь окна в комнату. Широкие юбки красного атласа казались слишком тяжелыми для хрупкого телосложения маркизы. Под прекрасными карими глазами проступили темные круги.

– А сколько вам лет, Джоанна? – вдруг спросила Гертруда.

– Двадцать семь.

Она улыбнулась:

– А я бы не дала вам больше двадцати одного. И фигурка у вас такая ладная, красивая. Ну конечно, вы ведь еще не рожали. Нет на свете женщин красивее тех, в жилах которых течет испанская кровь, но, увы, мы нередко рано стареем.

– А вы разве тоже испанка?

– Моя мать, как и ваша, родом из Испании, она приехала сюда в составе свиты Екатерины Арагонской. И тоже вышла замуж за англичанина. Мой отец – лорд Маунтджой. Вы, конечно, помните это?

– Боюсь, что я помню только день вашей свадьбы..

Лицо Гертруды просветлело.

– А какая великолепная и пышная была свадьба! Правда, Джоанна? Мне очень хотелось, чтобы все было красиво… так оно и получилось.

Мои воспоминания об этом дне постепенно прояснялись. Я снова видела перед собой жениха и невесту, Генри и Гертруду, молодых и ослепительно красивых. Вот они встречаются на паперти церкви, чтобы вместе войти внутрь, встать перед алтарем и принести перед лицом Бога обет верности друг другу. И мы с покойной матерью Артура, тогда еще совсем малышкой, тоже участвовали в свадебной процессии: мы несли цветы, и все присутствующие смотрели на нас… Впрочем, скорее, гости заглядывались не на меня, а на прехорошенькую Маргарет. Но я никогда не завидовала ей. Я гордилась, что моя любимая подруга такая красавица.

Но теперь было не время предаваться воспоминаниям. Я хотела услышать от маркизы Эксетер правду.

– Но как вы узнали меня сегодня? – спросила я. – Мы ведь столько лет не виделись, в день вашей свадьбы я была еще девочкой. И откуда знаете про сына Маргарет? И кто такая госпожа, про которую вы упомянули?

Гертруда потрогала пальцем рубин и смерила меня долгим взглядом, словно прикидывая, насколько со мной можно быть откровенной.

– Ну, что ж… – наконец сказала она. – Мы действительно приехали сегодня в Дартфорд не только для того, чтобы полюбоваться местной церковью, но и чтобы разыскать вас. Я знаю про вас и про Артура Булмера… – тут голос ее благоговейно понизился, – от леди Марии.

Ну конечно, как я сразу не догадалась. От Марии Тюдор, старшей дочери короля.

Когда прошлой зимой в Норфолк-Хаусе нам с братом Эдмундом угрожала большая опасность, я бросилась к ногам леди Марии и, чтобы привлечь ее внимание, заговорила с ней по-испански. Узнав, что я сделала для ее покойной матери (после смерти моей матушки, верной фрейлины Екатерины Арагонской, я преданно ухаживала за опальной королевой в последний месяц ее жизни в изгнании), леди Мария немедленно оказала мне заступничество. Именно благодаря ее вмешательству моего отца и выпустили из Тауэра. Мы много переписывались с леди Марией: как до роспуска Дартфордского монастыря, так и потом. Письма ее были полны тревоги и заботы обо мне, особенно после того, как я покинула Стаффордский замок и своих родственников и поселилась с Артуром в городе.

– Я знаю, что леди Мария волнуется за меня, но, право, не стоило посылать вас ради этого в Дартфорд, – сказала я.

– Не стоило? И это после того, что я сегодня видела?

– Всему виной мое упрямство и гордыня, иначе бы ничего и не произошло.

Маркиза вскочила на ноги:

– Джоанна, вы что, вините во всем себя? Мало того что над вами жестоко надругались, лишив вас обители, так теперь вы

ынуждены еще и терпеть оскорбления от этих людишек! То, что случилось с вами, со всеми монахами и монахинями, – это страшное преступление против Бога.

Редко можно было слышать столь открытое выражение чувств, да еще при слугах. Я посмотрела на Констанцию и юную служанку: что они могут подумать, ведь у них на глазах осуждались действия самого короля! Но обе и бровью не повели.

Гертруда глубоко дышала, словно пытаясь овладеть собой и успокоиться.

– А что леди Мария говорила вам обо мне? – спросила я.

– Я узнала про вас не в личном разговоре, а из ее писем, – ответила Гертруда. – Мы с ней не виделись с самой весны. Посетителей к ней сейчас не допускают. За этим строго следит Кромвель.

И снова слова гостьи озадачили меня.

– Но ведь леди Мария полностью примирилась с королем, со своим отцом…

– Джоанна, – вздохнула Гертруда, – я понимаю: вы предпочитаете спокойную, тихую жизнь. Но возможно ли, чтобы вы не знали, что происходит сейчас в государстве?

– Полагаю, так оно и есть, – просто ответила я.

Это была правда. Лондонские сплетни никогда меня не волновали, особенно после того, как я по уши окунулась в грязь придворной жизни. Через несколько лет, оказавшись в Дартфордском монастыре, я снова стала интересоваться новостями, прислушиваться к сообщениям о том, как идут дела в стране, но лишь потому, что происходившие события были тесно связаны с судьбой монастырей. Теперь же ни слухи, ни сплетни меня не занимали, хотя кругом их циркулировало предостаточно.

– В Англии настали тяжелые времена, – сказала Гертруда. – Четыре месяца назад в Ницце был подписан договор… – Она вдруг замолчала. – Вы что-нибудь слышали об этом?

– К сожалению, нет.

– Король Франции вступил в союз с Карлом, императором Священной Римской империи. Посредником при заключении договора выступил сам Папа Римский. Они объединили силы в войне против турок.

– Но мирный договор между Францией и Испанией можно только приветствовать, разве не так? – До чего же неприятно чувствовать себя полной невеждой. – Какой вред от этого Англии?

Гертруда подошла к окну. Она выглянула наружу, словно опасаясь, что кто-то спрятался под карнизом и подслушивает. И только потом повернулась ко мне и пояснила:

– Возможно, турки – не единственная цель императора Карла. Все знают, что он величайший монарх в мире, располагающий мощными армией и флотом. В его империи никогда не заходит солнце. Испания, Нидерланды, Австрия, Бургундия, часть Италии, колонии в Новом Свете – все это принадлежит одному человеку. Карлу еще нет сорока, а он уже самый могущественный католический правитель на земле!

Гертруда вся преобразилась, произнося эту пламенную речь. Я смотрела на нее и удивлялась: редко встретишь женщину, которая хорошо разбирается в политике. А моя гостья между тем продолжала:

– И император Карл желает искоренить ересь! Есть сведения, что Папа поручил ему очистить Англию от протестантской заразы. Франция многие годы была нашим союзником. Но теперь, когда король Франциск подписал договор с Карлом, а не с нами, мы оказались в опасности… – Она замолчала.

– Вы хотите сказать, что объединенные силы Франции и Испании могут напасть на Англию и захватить ее?

Гертруда кивнула, снова теребя пальчиком рубиновое ожерелье.

И тут я вдруг сразу все поняла.

– Леди Мария по матери испанка. Она приходится Карлу двоюродной сестрой и всегда была ему предана. И если Испания объявит Англии войну, она сразу попадет в число подозреваемых в государственной измене.

Жена Генри снова кивнула.

Как может леди Мария беспокоиться за меня, если ей самой угрожает опасность? На смертном ложе Екатерина Арагонская призналась, что боится за свою дочь, принцессу Марию. Кроме того, она убеждала меня принять обет в Дартфордском монастыре, потому что верила: венец Этельстана хранится в его стенах. Опальная королева надеялась, что я смогу защитить Марию. Увы, приходится признать: я не оправдала доверия не только принцессы, жизнь которой находится под угрозой, но и покойной Екатерины Арагонской, перед которой благоговела. А все потому, что в последнее время я слишком сосредоточилась на своем горе и ни о чем другом уже больше не думала.

– Но леди Мария, – пролепетала я, – ни в одном из своих писем даже не намекнула мне на это.

– Она прекрасно знает, что все ее письма вскрывают, что их читает Кромвель, – сказала Гертруда.

Значит, и мои послания к ней тоже подвергаются строгой цензуре. Ну и пусть: я была уверена, что не писала леди Марии ничего такого, что можно было бы истолковать в политическом смысле. Сообщала, как растет Артур, рассказывала, что мечтаю заняться изготовлением гобеленов и очень скучаю по отцу. Все это было сугубо личное.

– Мне больно видеть, как вы страдаете, Джоанна, – произнесла Гертруда дрожащим голосом.

Я удивленно посмотрела на нее: ведь мы с маркизой почти не знаем друг друга. И тут она удивила меня еще больше.

Внезапно Гертруда Кортни бросилась ко мне через всю комнату и припала к моим ногам. Большие, полные слез глаза

ее сверкали. Я ощутила аромат ее духов: шалфей и ромашка, и вдобавок розмарин, и еще что-то, странно-горькое.

– Мы сразу нашли вас, и это знак свыше! – вскричала она. – Я собиралась спросить в церкви, где вы живете, и отправить к вам Констанцию с запиской, попросить принять меня сегодня же. Но едва въехать в город и тут же, в самую первую минуту, увидеть, как вы лежите, распростертая на земле?! Не может быть, чтобы в этом не было глубокого смысла. Сам Господь посылает нам этот знак!

Я изумленно смотрела на Гертруду и ничего не понимала.

– О чем вы говорите?

– Мне самой судьбой предначертано спасти вас – в этом мое предназначение, – сказала она. – Джоанна, у меня много всего, очень много, а у вас так мало. Позвольте мне помочь вам. Мы будем как сестры. Оставьте этот ужасный городишко и поедемте с нами, немедленно. Сегодня же.

Предложение Гертруды Кортни так поразило меня, что я не сразу нашлась что ответить.

– Но как же мои друзья, подруги… гобелены… и Артур…

– Мы с Генри будем только рады принять в своем доме сына Маргарет Булмер, – сказала она, все еще стоя передо мной на коленях. – Я почту за честь, если вы оба обретете у нас крышу над головой.

Видно было, что эта удивительная женщина говорит искренне.

– Прошу вас, Гертруда, – произнесла я как можно более мягко, – встаньте немедленно. – Она повиновалась, и я взяла ее за руку. – Жить в Лондоне и принимать участие в придворной жизни… это не по мне.

– Я не бываю при дворе, – быстро проговорила она. – Генри, конечно, не может себе этого позволить, но у меня после смерти королевы Джейн[7 - Имеется в виду Джейн Сеймур – третья жена Генриха VIII.] не осталось там никаких обязанностей. Да и в самом Лондоне мы проводим всего лишь четыре, от силы пять месяцев в году. Наступает весна, и мы едем к себе, на запад, где расположена большая часть владений моего мужа. Вы не представляете, до чего же красиво в Корнуолле! Ах, Джоанна, как мне хочется показать вам все это: море, леса, цветы…

И тут ее мечтательные рассуждения были внезапно прерваны какими-то криками, доносившимися снизу. Маркиза сделала знак Констанции, и фрейлина выскользнула из комнаты. Я подошла к двери.

– Джоанна, подождите, – сказала Гертруда, обнимая меня за талию изящной ручкой. – Не стоит опрометчиво подвергать себя какой-нибудь очередной неприятности.

Но я решительно высвободилась из ее объятий:

– Это мой дом. И я должна знать, что в нем происходит.

Уже спускаясь вниз по лестнице, я поняла, в чем дело.

Двое слуг Кортни, оставленных стеречь мой дом, боролись с каким-то человеком. Входная дверь была распахнута. Молодой мужчина, высокий и сильный, выставив вперед правое плечо, упорно пробивался к центру гостиной. Люди маркиза объединенными усилиями пытались остановить его, но тщетно!

Наконец, издав нечленораздельное рычание, один из слуг, тот, что был повыше ростом, отскочил назад и выхватил меч.

– А ну убирайтесь вон, или я угощу вас вот этим!

– Я не уйду, пока вы не скажете мне, что с Джоанной Стаффорд! – выкрикнул в ответ молодой человек.

– Джеффри, вот она я, перед вами! – воскликнула и я тоже.

Джеффри Сковилл – а это был именно он – поднял голову, посмотрел на меня и с облегчением улыбнулся:

– Ну, слава богу, Джоанна, вы целы и невредимы!

6

Джеффри отвел в сторону острие направленного на него меча и презрительно сказал слуге, у которого сильно дрожали руки:

– Похоже, в этом больше нет нужды, приятель.

Потом, пытаясь привести себя в надлежащий вид, одернул камзол, изрядно порванный во время схватки, и огорченно пробормотал:

– О господи, кажется, я потерял пуговицу.

Не в силах сдержаться, я звонко рассмеялась. И Джеффри тоже – хотя и несколько смущенно.

Джеффри Сковилл был тот самый констебль из Рочестера, который пришел мне на помощь на Смитфилде в страшный день, когда взошла на костер Маргарет. С тех пор наши дорожки часто пересекались.

Сегодня Сковилл выглядел как-то непривычно. Светло-каштановые волосы его были подстрижены, на лоб падала прямая челка… Я уже встречала такую прическу, ее теперь носили лондонские модники. Ну кто бы мог подумать, что Джеффри следит за модой. Да и одежда на нем была новехонькая: как говорится, с иголочки, не то что прежде, когда он носил камзолы, сшитые кое-как, на скорую руку. Но иссиня-голубые глаза на слегка покрасневшем от долгого пребывания на свежем воздухе лице смотрели по-прежнему энергично и жизнерадостно.

– Что это вам так весело? – спросила Гертруда, спускаясь по лестнице. Проговорила она это живо и легко, но ступала довольно решительно.

Мне стоило некоторого труда подавить смех.

– Это мой друг, Джеффри Сковилл, – сказала я, отдышавшись. – Он служит констеблем в Рочестере.

Я представила ему свою гостью, и Джеффри низко склонился перед маркизой, но я успела заметить на его лице удивление.

– А нам этот тип сказал, что якобы он здешний констебль и живет в Дартфорде. А потом вдруг как пошел буянить, словно с цепи сорвался. – Второй слуга Генри, бывши

поменьше ростом, подозрительно посмотрел на Джеффри. – Такой шум поднял!

– Если бы вы сразу ответили на вопрос, никакого шума бы не было, – возразил Джеффри.

– Без приказа милорда или миледи мы на вопросы незнакомцев не отвечаем, – отрезал первый слуга.

И тут я заметила в углу сестру Беатрису. Когда мы с Гертрудой вернулись, она не поднялась с нами наверх, но и из дома тоже не ушла. Она сжимала руки и взволнованно смотрела на нас – такой я сестру Беатрису еще никогда не видела.

– О, Джеффри, так, значит, вы получили новое назначение? – вдруг спросила она.

– Не понимаю, – удивилась я. – Какое еще назначение?

– В Дартфорде освободилось место констебля, и меня утвердили на эту должность. Я больше не служу в Рочестере, – пояснил Сковилл.

Отвечал он мне, а сам смотрел в сторону сестры Беатрисы. Вот так новость! Значит, теперь Джеффри станет жить здесь, в Дартфорде, и я буду видеть его каждый день! Честно говоря, я и сама не знала, обрадовало меня это известие или нет. За последние полгода я видела его только один раз, это было в июле. В тот день он сопровождал нас с сестрой Беатрисой на ярмарку, которую устроили в честь Дня святой Маргариты. Тогда Джеффри произвел на меня весьма странное впечатление: он был какой-то рассеянный, казалось, его не радовали ни музыка, ни выступление дрессированной обезьянки, ни лазанье по шесту, ни даже состязания лучников. Когда стало темнеть, он начал усиленно торопить нас обратно в город, и с тех пор мы с ним больше не встречались.

– А как же судья Кэмпион? – спросила я.

Старый мировой судья, у которого Джеффри служил помощником, настолько ценил его, что немало доплачивал ему к жалованью из своего кармана. И неудивительно: ведь без этого отважного, толкового и энергичного молодого человека он был как без рук. Вместе со Сковиллом они раскрыли немало серьезных преступлений.

– Судья Кэмпион умер, – ответил Джеффри. – Но скажите же мне наконец: что такое сегодня случилось и почему у ваших дверей стража?

Я начала рассказывать, но Джеффри не дал мне закончить, возмущенно хлопнув себя по ляжке.

– Неужели Соммервиль не мог помочь вам принести станок? Черт возьми, ну просто на редкость никчемный человек!

– Брат Эдмунд совершенно не виноват, он тут вообще ни при чем, – возразила я.

– Ну да, вечно вы его защищаете, – пробормотал Джеффри.

И тут я почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Гертруда, стоявшая у стены, с явным удивлением слушала наш разговор. Но было в ее взгляде и еще что-то. Такое чувство, словно бы маркиза напряженно размышляла о чем-то не слишком важном, ну как если бы она не могла решить, какие ей лучше надеть украшения.

Раздался стук. Дверь распахнулась, и мы увидели серьезное лицо Чарльза, дворецкого Генри. Он привел с собой Грегори из строительной конторы и госпожу Брук. Чарльз сообщил Гертруде, кто они такие, и вкратце изложил, что именно произошло утром в строительной конторе, а потом и на улице.

На Грегори было жалко смотреть: весь лоб несчастного был покрыт крупными каплями пота. Зато госпожа Брук взирала на нас гордо и вызывающе.

– Я никаких законов не нарушала, – с порога заявила она. – Меня привели сюда вопреки моей воле. И я догадываюсь почему. – Госпожа Брук метнула в меня взгляд, исполненный жгучей ненависти.

Джеффри, бывший здесь единственным представителем закона, решил, что настало время вмешаться.

– Да, на первый взгляд вы действительно не нарушили закон. Но это лишь на первый взгляд. Ваши действия, госпожа Брук, требуют тщательного расследования, и я обязательно этим займусь.

– Констебль, разрешите мне? – проговорила Гертруда, все еще стоявшая у стены. Не дожидаясь ответа, маркиза шагнула к моей обидчице. – Вы знаете, кто я? – спросила она медоточивым голосом.

– Да, миледи, вы маркиза Эксетер, – промямлила госпожа Брук.

– Абсолютно верно. Но знаете ли вы, что это значит?

Гертруда сделала еще один шаг. На ее бархатной туфельке блеснул бриллиант.

Госпожа Брук сразу помрачнела и опустила глаза.

– Так позвольте же мне объяснить вам это. – Гертруда сложила ладони, словно собиралась прочесть молитву. – Мой возлюбленный супруг, Генри Кортни, является внуком короля Эдуарда Четвертого. Он рос и воспитывался вместе с нашим королем Генрихом и его сестрами. Из всех родственников монарха он пользуется у его величества наибольшим доверием. Между прочим, мой муж – единственный человек, которому позволено входить в личные покои короля без доклада гофмейстера. Вы видели слуг, которые сопровождают нас. И это лишь малая часть их. Король милостиво позволил нашим людям носить оружие и одеваться в особые ливреи. И что бы мы ни делали – у себя ли в поместьях на западе, в Лондоне или сейчас здесь, в Дартфорде, – все наши действия санкционированы королем.

Госпожа Брук с тоской оглянулась на открытую дверь, за которой была видна улица. Происходящее ей явно очень не нравилось.

– Эта молодая женщина, Джоанна Стаффорд, двоюродная сестра моего мужа, – продолжала между тем Гертруда. – И следовате

ьно, также является родственницей его величества. Кроме того, она близкая подруга старшей дочери короля, Марии Тюдор.

Джеффри бросил на меня изумленный взгляд. Он ничего не знал о моей столь тесной дружбе с членами королевской семьи. Но я совсем не хотела, чтобы Гертруда объявляла об этом во всеуслышание.

– И, унижая Джоанну Стаффорд, милочка, вы оскорбляете всю высшую знать нашего государства, – размеренно вещала Гертруда, голос которой теперь утратил медоточивость. – За те постыдные деяния, что вы сегодня совершили, я могла бы уничтожить вас, госпожа Брук. Для этого мне достаточно лишь шепнуть кое-кому словечко. Вы хоть это понимаете? Я легко могу уничтожить и вас, и вашего мужа, и всю вашу семью. Ваш супруг, кажется, занимается наймом рабочих для строительства королевского дворца? Так вот, с завтрашнего дня он будет уволен. И ему еще очень повезет, если его возьмут в каменоломню таскать камни.

Руки госпожи Брук дрожали как в лихорадке.

По правде говоря, мне также было очень не по себе. Я тоже чувствовала, что дрожу, правда, слабости не было и в помине. Разумеется, Гертруда сильно сгустила краски, но все-таки как приятно хоть раз в жизни почувствовать себя сильной и могущественной. Кровь моя так и кипела, я ощутила в душе упоительную сладость злорадства. «Правильно, так этой мерзкой женщине и надо, уничтожьте ее, немедленно, – ликовала я, – сделайте так, чтобы она корчилась от боли и страдания».

Но вслед за этим сладостным возбуждением сразу же пришло иное чувство – стыд.

– Не надо, прошу вас, – сказала я, коснувшись плеча Гертруды. – Я сама во многом виновата. Ведь это я рассердила госпожу Брук.

Маркиза недоверчиво покачала головой. Она считала меня абсолютно невиновной и не желала видеть в моих поступках никаких промахов. Я лихорадочно пыталась вспомнить хоть какую-нибудь молитву, которая могла бы помочь нам, направить нас по верному пути.

– Миледи, прошу вас, вспомните: «Блажени милостивии, яко тии помиловани будут. Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят. Блажени миротворцы, яко тии сынове Божий нарекутся».

И вдруг яростный гнев Гертруды, от которого у нее даже потемнело лицо, куда-то отступил. Она заплакала, схватила меня за обе руки и сжала их так, что мне стало больно.

– Ах, Джоанна, благодарю вас, вы показали мне, что такое истинно христианский дух, которому я всегда должна быть верна! – воскликнула она. – Теперь я снова понимаю, что такое милость Божия!

Она приказала увести госпожу Брук и Грегори. Джеффри проводил их до дверей, что-то потихоньку выговаривая женщине.

Через минуту с улицы снова донеслись какие-то звуки. Это вернулся Генри Кортни, чрезвычайно довольный осмотром церкви Святой Троицы.

– А в часовне отец Уильям показал мне удивительную фреску с изображением святого Георгия! – радостно сказал мой кузен.

«Надеюсь, он не сообщил вам, что по повелению Кромвеля эта фреска будет закрашена», – подумала я.

Так, значит, Уильям Моут вовсю пресмыкался перед маркизом Эксетером. Меня это нисколько не удивило: жестокие и безжалостные люди в глубине души часто трусливы и всячески лебезят перед теми, кто сильнее и могущественнее их.

– А как Артур вел себя? – спросила я, ожидая ответа с некоторым страхом. – И где он сейчас?

– Сами посмотрите, – предложил Генри.

Я выглянула в окно. Улица самым чудесным образом преобразилась, превратившись в детскую игровую площадку. Слуги Кортни очистили довольно большое пространство, и теперь Эдвард с Артуром играли там в мяч, с веселым смехом бросая его друг другу.

Артур весь так и сиял. Казалось, за последний час он даже подрос дюйма на два, не меньше.

– Джоанна, что это с вами? – удивился Генри. – Да вы никак плачете?

Я приложила ладони к щекам. Они были мокрые.

– Мне порой бывает так нелегко с Артуром, – призналась я. – Не знаю, все ли я делаю правильно, у меня ведь нет никакого опыта в воспитании детей. И еще я очень боюсь за его будущее.

Я была знакома с кузеном всего пару часов – и вот на тебе, уже делилась с ним своими страхами, в которых не признавалась никому, даже брату Эдмунду.

– Ах вот оно что. Ну, ничего, мы обязательно вам поможем. Для начала Артур не должен больше носить эту детскую одежду, – сказал Генри. – Пора нарядить его как следует: пусть все видят, что он происходит из знатной семьи, да и вообще уже большой мальчик.

– Вы так считаете?

– Конечно, ведь вашему воспитаннику уже пять лет. Пора нанимать учителя, пусть Артур приучается к играм настоящих мужчин.

Боюсь, на лице моем выразилось сомнение. И Генри это почувствовал.

– Джоанна, ну сами посмотрите: Артур – проворный и сильный мальчик. Может быть, держать в руках букварь ему еще и рано. Всему свое время. Хотя, чтобы сделать карьеру при дворе, вовсе не обязательно быть начитанным человеком. Знаете, что говорит Норфолк? Он любит повторять, что именно чтение книжек развратило наше дворянство. И мой кузен расхохотался, не замечая, что, услышав имя Норфолка, я вся так и сжалась. Век не забуду, как герцог травил мен

в лондонском Тауэре и даже бил по лицу, когда был недоволен моими ответами на допросах.

– Мой муж – прекрасный отец, лучшего не найти во всей Англии, – заметила Гертруда, догоняя нас уже на крыльце. Она нежно погладила супруга по руке.

– Дорогая кузина Джоанна, а почему бы вам с Артуром не приехать к нам в гости? – спросил Генри. – Поживете какое-то время. У нас ведь полно учителей и наставников. Артура надо научить ездить верхом, танцевать, держать себя в обществе. Да и Эдварду пойдет на пользу, если рядом с ним будет мальчик помладше.

– Я уже пригласила Джоанну погостить у нас в Лондоне, но она говорит, что у нее много дел здесь, в Дартфорде, – небрежно сказала Гертруда.

Генри умоляюще поднял обе руки:

– Ну хоть на месячишко. За четыре недели мы сделаем из Артура настоящего джентльмена. А в ноябре вернетесь обратно.

Я смотрела на своих вновь обретенных родственников, и сердце мое стучало так сильно, как не стучало даже тогда, когда я лежала посреди улицы в грязи, придавленная злосчастным станком. Может, нам действительно погостить в семействе Кортни? Но тогда придется жить в Лондоне, в городе, где мне всегда было не по себе: ведь именно там сожгли Маргарет, причем я видела это собственными глазами. Правда, Гертруда уверяет, что она не бывает при дворе. И они с мужем, похоже, искренне хотят мне помочь. Я уж не говорю о том, насколько полезно мне будет пообщаться с мудрыми родителями, которые имеют немалый опыт воспитания сына.

– Простите, Джоанна, можно вас на минутку? – услышала я голос Джеффри Сковилла.

Наблюдая за Артуром, я совсем забыла и про Джеффри, и про госпожу Брук. Но, оказывается, Сковилл не ушел и теперь хотел мне что-то сообщить.

Генри смерил его строгим взглядом:

– А позвольте узнать, вы кто такой будете?

– Это друг нашей Джоанны, его зовут Джеффри Сковилл, – пояснила Гертруда исключительно учтивым тоном. – Он исполняет в Дартфорде обязанности констебля.

– Ах вот оно что…

Генри улыбнулся Сковиллу, но в глазах его промелькнуло некоторое замешательство. Похоже, он искренне недоумевал, как представительница славного рода Стаффордов может водить дружбу с полицейским.

– Мне бы хотелось, если позволите, поговорить с госпожой Стаффорд с глазу на глаз, – сказал Джеффри.

Улыбка на лице Генри моментально погасла.

– Господин Сковилл был знаком с моим отцом, – сказала я, но тут же пожалела об этом. Слова мои прозвучали так, будто я пытаюсь повысить в глазах супругов Кортни социальный статус своего друга. Однако, похоже, никто так не подумал.

Провожаемые любопытными взглядами, мы с Джеффри вышли из гостиной. Оказавшись в кухне, я плотно закрыла дверь. На деревянном столе все еще лежали крошки хлеба и сыра: если помните, Артур съел на завтрак бутерброд. Интересно, почему моя юная служанка до сих пор так и не появилась? В животе у меня бурчало от голода. И усталость тоже давала о себе знать. Тем более что прошлой ночью я почти не спала.

Вдруг Джеффри схватил меня за плечи и притянул к себе. Мы стояли теперь так близко друг к другу, что я ощущала горький запах его дешевого мыла, каким обычно пользуются слуги. Как, однако, это не к лицу человеку, который носит модную прическу. Меня неприятно поразило, что Сковилл так грубо схватил меня, но, как ни странно, глядя на его неуклюжие аристократические замашки, я ощущала даже некоторую нежность.

– Выслушайте меня, Джоанна, – горячо заговорил Джеффри. – Вы ни в коем случае не должны ехать с этими людьми.

– Но почему?

– Это для вас опасно.

Я осторожно высвободилась из его неловких объятий. Я уже успела привыкнуть к мысли, что в семействе Кортни мне будет гораздо легче воспитывать Артура. С плеч упадет тяжкий груз ответственности за мальчика. А теперь Джеффри хочет все испортить.

– Что за ерунда? – ответила я. – Вы же прекрасно знаете, Кортни – самая богатая семья в стране. У них целая армия слуг. Интересно, кто может угрожать мне, пока я буду у них гостить?

– Я говорю о совсем иного рода опасности.

– О какой же?

Джеффри не отвечал. Я видела, что он мучительно подбирает слова, пытается сложить их в голове так, чтобы его объяснение прозвучало убедительно. Совсем как Гертруда Кортни, когда та недавно рассказывала мне про леди Марию.

– А откуда сестра Беатриса узнала, что вы собираетесь занять в Дартфорде должность городского констебля? – спросила я.

Джеффри нахмурился:

– После той ярмарки она мне писала. И я отвечал на ее письма.

– Понятно.

– Я был бы счастлив переписываться и с вами, Джоанна. Но вы ведь сами не захотели.

В воздухе повисло напряженное молчание. Этого мне еще только не хватало. Да напиши я Джеффри письмо, оно мигом возбудило бы в нем надежду на нечто большее, чем просто дружба. А я-то надеялась, что Сковилл больше не испытывает ко мне нежных чувств. Ведь с тех пор как прошлой весной в монастырском амбаре он признался мне в любви, мы виделись всего один только раз.

– Джеффри, а на той ярмарке, которую проводили в честь Дня святой Маргариты… – начала было я

но тут же осеклась.

– На ярмарке? – не понял он. – А при чем здесь ярмарка?

– Я хотела спросить: вас в тот день, кажется, что-то… беспокоило? Во всяком случае, мне так показалось.

Изумление и растерянность проступили на лице Джеффри, но он быстро взял себя в руки и вдруг рассмеялся. Но уже не тем легким, беззаботным, мальчишеским смехом, как бывало раньше.

– Так вы, значит, не догадываетесь, в чем дело, да, Джоанна? А я-то порой ломал голову: догадалась она или нет? Думал: «Нет, все-таки она должна это понимать. Она ведь не глупая девушка».

– Что я должна понимать?

– Какое впечатление вы производите на мужчин. Глядя на вас, они сразу становятся в стойку. А когда рядом еще и Беатриса… Пресвятые угодники! Две красавицы сразу, и обе уже не послушницы, не монашки, и обе не замужем, у обеих нет ни отца, ни матери. И спокойно ходят по городу. Одна черненькая, другая блондинка. Вы спрашиваете, почему я был в тот день на ярмарке сам не свой? Да потому, Джоанна, что очень за вас обеих боялся. Там ведь было столько мужчин, они кружку за кружкой глотали пиво… А вдруг я не смогу в случае чего защитить вас с Беатрисой? К счастью, к нам тогда никто не приставал. Но я не сомневаюсь, кое-кто в этом городе хотел бы сегодня увидеть вас в колодках. Ваша красота может свести с ума… кого угодно.

– Это неправда, – ответила я, повышая голос. – И мне неприятно это слышать, прекратите сейчас же. Что за нелепость!

– Может, напомнить, при каких обстоятельствах мы познакомились? – спросил Джеффри.

Я вздрогнула при воспоминании о негодяе, который напал на меня на Смитфилде.

– А при чем здесь семейство Кортни?

– Абсолютно ни при чем. Но, поверьте мне, Джоанна, в их доме вам угрожает опасность. Не прямо сейчас. И лично к милорду и миледи это не имеет отношения, я не сомневаюсь, что они благородные люди. Но видите ли… Тут все дело в том, кто они такие.

Из соседней комнаты послышался смех Артура. Он уже вернулся с улицы. И мне захотелось опять оказаться рядом с ним, Генри и Гертрудой.

– Я не сомневаюсь, Джеффри, что вы желаете мне добра. Но должна сказать вам: не часто человек производит на меня такое сильное впечатление, как Генри Кортни. Я уверена, что могу во всем на него положиться.

– Как были уверены когда-то, что можете положиться на сестру Кристину?

Я сделала шаг назад, потом еще один и увидела в глазах констебля горькое сожаление. Должно быть, боль исказила мое лицо, когда я услышала имя послушницы, которая когда-то была моей подругой… и которая убила двух человек.

– Простите, Джоанна, я только хотел сказать… – Джеффри умоляюще протянул ко мне руку.

Но я резко оттолкнула его и повернулась к двери. Попыталась открыть, но она не поддавалась. Господи, нужно как можно скорей выйти отсюда!

– Джоанна, простите меня, мне очень жаль… – тихо прохрипел Сковилл.

– Я хочу, чтобы вы немедленно покинули мой дом! – заявила я и изо всех сил обеими кулаками ударила по двери, отчего та резко распахнулась.

В гостиной все сразу замолчали. Я старалась казаться спокойной. Артур вскарабкался мне на руки, и я взъерошила его спутанные, мягкие, как шелк, волосенки.

– Что с вами, Джоанна? – обеспокоенно спросила Гертруда и сразу же перевела взгляд к открытому проему двери, в котором показался Джеффри.

– Все хорошо, – ответила я, и, слава богу, голос мой прозвучал ровно и спокойно. – Я решила принять ваше любезное приглашение и погостить у вас месяц.

Супруги Кортни обрадованно заулыбались, Артур запрыгал от радости. Немедленно послали паковать наши вещи. Гертруда и слышать не желала о том, чтобы подождать хотя бы денек.

Сестру Беатрису я остановила, когда та уже выходила из дома. Должно быть, она хотела догнать Джеффри, который беспрекословно повиновался мне и, не сказав более ни единого слова, ушел.

– Вы не могли бы подняться со мной наверх, сестра Беатриса? Мне очень нужна ваша помощь. Без вас мне никак не справиться.

В спальне мы опустились рядом на колени и стали укладывать одежду Артура.

– Теперь я понимаю, почему вы остались со мной в Дартфорде, – сказала я. – И, думаю, наша дружба тут ни при чем. На самом деле это связано с Джеффри Сковиллом, так?

– Да, это правда, – призналась она. – Я неравнодушна к нему.

– По крайней мере, мы выяснили правду. Уже хорошо.

Сестра Беатриса протянула мне теплую ночную рубашку Артура.

– К сожалению, Джеффри не отвечает мне взаимностью, – продолжила она. – Я это знаю, но надеюсь, что со временем все переменится.

Подобного рода откровение испугало меня.

– А как же наш обет? – спросила я. – Мы, конечно, уже не в монастырских стенах, но все-таки.

– Вы имеете в виду обет целомудрия? – фыркнула сестра Беатриса. Мне она почему-то напомнила кошку, которую загнали в угол. – Но, Джоанна, вам ведь прекрасно известна моя история. Я была любовницей развратного человека. Потом принесла в подоле, но Бог сжалился надо мной и забрал ребенка к Себе. Все от меня отвернулись, даже родная мать. Она прокляла меня как блудницу и прогнала в ле

.

В словах сестры Беатрисы было столько страдания, что у меня на глаза навернулись слезы.

– Но потом вы снова пришли в монастырь, стали послушницей, – сказала я. – Снова сделались членом общины.

– Да, благодаря Джеффри, – быстро закивала она. – Он нашел меня, и я все ему рассказала. Все-все, без утайки. И Джеффри не осудил меня, не стал порицать и называть грешницей. Он единственный человек, кто не осудил меня, истинный христианин, который свято соблюдает заповедь «Не судите, да не судимы будете».

«Ну, это, положим, вопрос спорный, – подумала я. – Лично меня Джеффри постоянно осуждает, вечно спорит со мной и даже оскорбляет». Но вслух сказала:

– Я вас тоже нисколько не осуждаю.

– Не совсем так, – вздохнула моя собеседница. – Да, из женщин вы меньше прочих осуждаете меня, но все-таки осуждаете. Но я все равно вас люблю. – Она сжала мою руку. – Вы всегда были мне подругой, сестра Джоанна. Нас разделяет только Джеффри. Но что бы там ни было, у вас доброе сердце. – Она хотела добавить что-то еще, но, видно, передумала.

– Ну, что же вы? Продолжайте, – попросила я.

Сестра Беатриса глубоко вздохнула:

– Уж если мы сегодня говорим по душам, то давайте выясним все до конца, начистоту. Я знаю, что Джеффри любит вас. Но лишь потому, что вы не отвечаете ему взаимностью. Такой вот печальный парадокс. Вы же его не любите, сестра Джоанна… – Эта последняя фраза не была утверждением, но прозвучала скорее как робкий вопрос.

«Сестра Беатриса хочет, чтобы я успокоила ее, убедила, что действительно не люблю Джеффри, – догадалась я, – и тем самым дала ей свое благословение».

И вдруг меня охватило отчаянное смятение. Возможно, вы посчитаете меня собакой на сене, но я действительно не знала, как отношусь к Джеффри Сковиллу и чего от него хочу.

– Вещи собраны, – объявила, появляясь в дверях, молоденькая служанка Гертруды. – Миледи ждет вас внизу.

Потом супруги Кортни приказали привести в порядок дом. Артура посадили на коня позади Эдварда. Мне же, вплоть до самого конца нашего пребывания в Лондоне, выделили отдельную лошадку. «Интересно, кто ездил на ней еще час назад?» – невольно задалась я вопросом, разглядывая симпатичную гнедую кобылку.

Я попрощалась с сестрой Беатрисой и дала ей денег, попросив заплатить служанке за месяц и объяснить той, что к чему. Опустив глаза в землю, сестра Беатриса кивнула. Попрощалась она со мной вежливо, но холодно. Ведь я так и не облегчила ей сердце, не ответив на ее последний отчаянный полувопрос.

Наша кавалькада двинулась по Хай-стрит к развилке, где начиналась дорога на Лондон. Мне еще ни разу не приходилось передвигаться по Дартфорду верхом. Я смотрела на город новым взглядом, как бы свысока. Можно было заглядывать в окна домов и лавок, мимо которых мы проезжали.

Казалось бы, как не радоваться тому, что я покидаю Дартфорд, жители которого всего несколько часов назад с таким наслаждением унижали меня. Но мне было грустно. Слезы наворачивались на глаза. И еще я ощущала страшную слабость.

«Просто ты уезжаешь на пустой желудок, только и всего, – говорила я себе. – А вообще, Джоанна, ты поступила абсолютно правильно, даже не сомневайся» Тут голова у меня закружилась, и я изо всех сил вцепилась в переднюю луку, чтобы не свалиться с лошади.

– Сестра Джоанна! Сестра Джоанна!

Я повернулась в седле. Это кричала сестра Винифред. Она бежала за мной, обеими руками подхватив юбки, чтобы не споткнуться.

– Постойте, сестра Джоанна! Вы куда это собрались?

Я махнула рукой слугам, чтобы ее пропустили ко мне.

– В гости к родственникам. Через месяц вернусь.

– Ничего не понимаю, – всхлипывала моя подруга, и слезы ручьями текли по ее щекам. – Как это вдруг вы ни с того ни с сего уезжаете? Вы давно это решили?

– Нет, только сегодня.

«Брат Эдмунд тоже не поймет меня, – подумала я и почувствовала себя глубоко несчастной. – И действительно, как же я могла принять такое решение, не посоветовавшись со своим лучшим другом? И еще он наверняка обидится, узнав, что я уехала, даже не попрощавшись с ним».

Гертруда Кортни, ехавшая впереди, обернулась. Я помахала маркизе рукой, давая понять, что ей вмешиваться не стоит.

– Прошу вас, сестра Винифред, пожалуйста, не надо так расстраиваться, – сказала я, наклоняясь в седле. – Я обязательно напишу вам, завтра же напишу. И все объясню брату Эдмунду.

Сестра Винифред перестала семенить ногами и остановилась. Мы продолжали двигаться вперед, а она осталась стоять посреди улицы. Я все смотрела на свою подругу, у меня даже шея заболела, и только тогда я отвернулась. А через секунду услышала за спиной ее голос:

– Да хранит вас Бог, сестра Джоанна!

Моя лошадка, послушно шагавшая вслед за остальными, свернула на дорогу пошире, ту, что вела в Лондон. Слева раскинулись густые яблоневые сады. У стволов самых высоких деревьев стояли стремянки: уже вовсю собирали урожай. Ярко светило солнце, клонясь к закату, и косые лучи его высвечивали ветки, густо усыпанные зрелыми яблоками. Краски были яркие, сочные, и чтобы

юбоваться этим зрелищем, приходилось щурить глаза.

Вдруг раздался душераздирающий крик. Из зарослей на дорогу, размахивая своим посохом, выскочил Джон.

– Вот они, порождения ехиднины, в чреве у них дочь Сатаны!

Гертруда сделала знак слуге. Я пришпорила лошадь, чтобы догнать их, пока Джону не успели причинить зла.

– Не трогайте его! – крикнула я. – Это Джон, городской сумасшедший! Господь помрачил его бедный разум!

Генри Кортни кивнул и отдал слугам другой приказ. Целый дождь новеньких шиллингов сверкнул в воздухе и рассыпался у грязных ног бедного Джона.

Но он не стал поднимать монеты. Встав у края дороги, Джон снова заговорил.

– Приготовьте пути, ибо вам не избежать неумолимого рока! И вы должны быть готовы ко всему, вы, согрешившие перед Господом! – возопил он. – Господь видит все ваши прегрешения! Он знает, что раскаяние ваше лживо, лживо и лживо!

Гертруда прижала к губам руку. Ее пугал весь этот вздор, который нес Джон.

– Продолжать движение, не останавливаться! – громко крикнул Генри.

Все пришпорили лошадей. Я мысленно молилась, чтобы Джон не стал преследовать нас дальше. Терпение Кортни в конце концов могло лопнуть.

Но Джон не пошел за нами. Хотя рта не закрыл, и крики его долго еще звенели в ушах, когда Дартфорд остался уже далеко позади.

– Близится час расплаты! – громко вещал сумасшедший. – Армагеддон уже наступил! И в конце концов он поглотит всех вас!

Часть вторая

7

Такая улица, как Саффолк-лейн, могла появиться только в Лондоне. Совсем рядом ключом била жизнь, сновали толпы народу, вечно стоял шум и раздавались крики; ее окружала густая атмосфера зловония и смрада – словом, все прелести нашей блестящей столицы. Но сама Саффолк-лейн была улочкой совсем коротенькой, узенькой и тихой. Этакий тенистый заповедник в большом городе. По западной стороне ее, бросая на булыжную мостовую вечернюю тень, тянулся высокий и длинный особняк. Он был построен чуть ли не двести лет назад и стоил хозяину, купцу из Мидлсекса, которого пять раз подряд избирали лорд-мэром города, огромных денег. Первый владелец даже дал своему любимому дому ласковое имя: особняк «Алая роза». После его смерти особняк перешел в алчные руки представителей высшей знати. Через два года после свадьбы моего кузена Генри с Гертрудой они стали владельцами «Алой розы». И пока я гостила в семействе Кортни, я нигде больше не бывала.

Комната моя располагалась на втором этаже, в юго-западном крыле дома и, следовательно, совсем близко к Лоуэр-Темз-стрит, оживленной улице, послушно повторяющей все изгибы реки Темзы. На вторую неделю моего пребывания здесь, в среду утром, я услышала доносящиеся с Лоуэр-Темз-стрит громкие крики. Сперва я подумала было, что это вопит какой-нибудь сбежавший из лечебницы сумасшедший, но, прислушавшись, поняла, что ошиблась. Выглянув в окно, я увидела, что на углу стоит человек в королевской ливрее. Он что-то выкрикивал, но слышно было плохо, я смогла разобрать только два слова: «император Карл». И догадалась, что вижу под окнами городского глашатая.

Знатным дамам не к лицу высовываться из открытого окна, но я все равно распахнула створки, чтобы лучше слышать, какие новости он сообщает горожанам. В комнату ворвалась струя прохладного, сырого и дурно пахнущего воздуха, угрожая выстудить и заполнить смрадом мою благоухающую ароматами спальню.

– В морском сражении у Превезе, – кричал молодой глашатай, – турки нанесли императору Карлу поражение! Потеряно тринадцать кораблей императорского флота! Турецкий флотоводец Хайруддин Барбаросса захватил в плен три сотни христиан! Победоносные мусульмане Оттоманской империи разгромили войска императора!

В третий раз повторив сообщение, глашатай пошел дальше и скрылся из виду. Я пыталась осмыслить значение этого известия. Теперь я уже не пыталась укрыться в своей скорлупе, не отшатывалась от мирских новостей и событий. Я хранила верность леди Марии, а уж ее-то не оставляли равнодушной исходы сражений, в которых участвовали войска ее кузена, императора Карла. Чтобы стать для Марии Тюдор настоящим другом, я решила забыть о своем отвращении к политике и внимательно следила за тем, что происходило в христианском мире. Впрочем, политика представлялась мне настоящей трясиной, в которой легко можно было увязнуть. Вот, например, что значит для леди Марии это поражение в морской битве? Что оно несет ей – добро или зло?

– Надо спросить у Гертруды, – пробормотала я, закрывая окно.

С одной стороны моей большой спальни стояла кровать на четырех столбах, с пологом и занавесками, украшенными золоченой каймой. С другой был камин, сейчас он почти погас, остались только горячие угли и пепел. Возле двери на дубовой панели, закрывающей всю стену, висело высокое зеркало. Проходя мимо него, я резко остановилась.

Кто эта женщина, которая смотрит на меня из зеркала?

На мне было темно-золотистое платье с пышными рукавами и глубоким квадратным вырезом. Юбки тоже были пышные, на голове – испанский головной убор, крепко завязанный

нурками. На ногах – бархатные туфельки. На шее – дорогой бриллиантовый кулон.

Словом, одета я была так же, как и Гертруда Кортни.

Но разве могло быть иначе? Когда-то эту одежду и украшения носила она сама. В первое же утро моего пребывания в Лондоне Гертруда отдала все необходимые распоряжения, и к полудню в дом явились лучшие портные столицы. Меня ошеломила вся эта суета, эти горящие глаза и быстрые пальцы теснящихся вокруг меня женщин, ждущих поручений и приказаний от маркизы Эксетер.

О, как же мне хотелось от всего отказаться. Я пыталась отклонить наряды и драгоценные украшения, которые маркиза буквально навязывала мне. И не только потому, что щедрость Гертруды превышала мыслимые размеры, но и потому, что мне не подобало носить все это. Я никогда не интересовалась модой, да и, по правде говоря, длинные свободные монашеские одеяния нравились мне куда больше. Когда же все-таки пришлось отказаться от белоснежного облачения и надеть обыкновенную одежду, которую носят все, я выбрала несколько неброских комплектов мрачных тонов. Зачем привлекать к себе внимание пышными нарядами?

– Послушайте, Джоанна, я, конечно, глубоко уважаю вашу скромность, но подумайте об этом с другой точки зрения, – говорила Гертруда. – Мы с вами принадлежим к знатным семействам, которые много веков служат своим государям. Возьмем, например, вас и моего мужа, в ваших жилах течет королевская кровь, одно это уже обязывает вас выглядеть соответствующим образом. Может, вы думаете, что леди Мария одевается в лохмотья? Ничего подобного: после того как закончился траур по королеве Джейн, она снова носит одежду ярких цветов. И драгоценности, кстати, тоже. Госпожа слушает музыку и даже играет в карты. И все стараются от нее не отставать, малейшая деталь ее внешности берется на заметку. И все мы, все, кто любит леди Марию, тоже должны держаться с достоинством, подобающим нашему высокому общественному положению.

Вот так и вышло, что, хотя и с большой неохотой, мне пришлось обновить свой гардероб. Ростом я дюйма на два ниже Гертруды, и грудь у меня больше. Что касается первого различия между нами, тут никаких сложностей не возникло, но вот со вторым было сложнее. Все ее корсажи оказались мне тесны. Сначала я чувствовала себя в платьях Гертруды словно в смирительной рубашке: кому понравится, когда для того, чтобы дышать, приходится делать неимоверные усилия. Но через несколько дней я привыкла.

Открыв дверь в коридор, я чуть не столкнулась с Элис, своей горничной.

– Вам что-нибудь нужно, госпожа Джоанна? – Девушка присела передо мной в реверансе, склонив головку. Из-под чепца ее выбивались блестящие темно-рыжие волосы.

– Нет, спасибо. Я иду к миледи.

– Я думаю, она сейчас в гостиной, – сказала Элис и сделала шаг в сторону, пропуская меня и явно собираясь идти следом.

Я лихорадочно пыталась сообразить, как мне лучше от нее отделаться.

– Послушайте, Элис, у меня совсем погас в спальне камин. Я понимаю, конечно, что это не ваша обязанность, но…

– Сию минуту, я сейчас посмотрю и все сделаю, госпожа Джоанна. – Элис заторопилась в мою спальню.

Облегченно вздохнув, я пошла по коридору дальше. Да, ко многому пришлось мне привыкать в этом доме, но самое трудное было смириться с тем, что, куда бы я ни пошла, следом всюду, словно тень, следовала горничная. Элис, которую Гертруда приставила ко мне, как на грех, оказалась девушкой исполнительной и усердной, даже слишком. У меня-то личных слуг не было уже много лет. Да и прежде, когда я жила в Стаффордском замке, у нас с матушкой была одна служанка на двоих – вечно угрюмая Хэдли, этакая неотесанная деревенщина, не имевшая ни малейшего понятия о хороших манерах. Но, если уж на то пошло, я предпочла бы иметь дело с Хэдли, которая неизменно возмущалась и обиженно сопела, стоило только дать ей хоть малейшее поручение, чем видеть всегдашнюю готовность угодить мне, которую постоянно демонстрировала Элис. Вдобавок ко всему лондонская служанка то и дело спрашивала, что я планирую делать и куда собираюсь пойти, – разумеется, не из праздного любопытства, но с одной-единственной благой целью: служить мне как можно лучше. А у меня частенько не было на эти ее вопросы никакого ответа. Артур целые дни был занят, рядом с ним постоянно находились Эдвард Кортни и целый полк учителей и наставников, и мальчику, кажется, очень нравилась такая жизнь. А вот я не знала, куда девать себя в этом огромном доме.

Гертруда меня не обманула, она действительно не бывала при дворе короля Генриха. С самого моего приезда хозяйка ни разу не покидала «Алую розу». Зато к ней народу приходило очень много. Кого тут только не было: портные и аптекари, ювелиры и ученые… и все просили уделить им время и внимание, причем желательно побольше. Маркиза всегда принимала посетителей в окружении своих благородных фрейлин во главе с Констанцией.

Утро было уже в самом разгаре. «Алая роза» ожила, в доме царила суета: всюду сновали люди, каждый занимался своим делом. Слуги тут поднимались в пять утра и усердно трудились до

захода солнца. И в такой атмосфере, бесцельно бродя по особняку, я чувствовала себя здесь абсолютно чужой.

Чтобы пройти к лестнице, ведущей в покои Гертруды, нужно было миновать ту часть дома, которую я не любила: там располагалась большая зала. Это пустое помещение было поистине огромным и никогда не использовалось. В самое первое утро моего пребывания здесь, еще до того, как явились портные, маркиза, показывая мне дом, распахнула очередные двери, и мы вошли сюда.

И тут-то, в этой самой зале, со мной случилось нечто весьма странное. Во всяком случае, никакого разумного объяснения тому, что произошло, у меня до сих пор не было.

Я с интересом осматривала старинный камин. Похоже, многие месяцы, если не годы, огонь не лизал его стенки. Зев его был тщательно вычищен и так велик, что там спокойно мог бы стоять в полный рост высокий мужчина. Мое внимание привлекли две выступающие над камином фигуры, вырезанные из известняка. Они не были похожи на обычные украшения каминных полок: это были крылатые львы, которые застыли, разинув пасти, словно так и не закончили своего громоподобного рева.

Я подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть эти фигуры, и вдруг меня охватил жуткий, необъяснимый, какой-то иррациональный страх. А через мгновение я услышала странные звуки…

Сначала в ушах раздался чей-то голос: «Да благословит тебя всемогущий Господь».

Затем короткий крик: голосок тоненький, детский.

Потом чей-то смех, причем смеялся явно мужчина.

Все это мгновенно прозвучало у меня в ушах, и сразу все стихло. Я как безумная уставилась на Гертруду, потом перевела взгляд на Констанцию. Они никак на это не отреагировали.

– Вы что-нибудь слышали? – спросила я Гертруду.

Та, не совсем понимая, о чем речь, удивленно покачала головой. Констанция тоже, казалось, была озадачена.

Я хотела было рассказать жене своего кузена всю правду, но благоразумно воздержалась. Через несколько секунд мы уже выходили из залы. Я решила, что мне это наверняка почудилось. Ну конечно, ведь отъезд из Дартфорда дался мне нелегко, я уж не говорю о предшествующих ему событиях. Вдобавок первую ночь в «Алой розе» я провела почти без сна. Усталость, переутомление – все это сказалось на моем состоянии. Лучше ничего не говорить Гертруде, а то она еще, не дай бог, подумает, что у меня не все в порядке с головой.

С тех пор у меня не было особых причин заходить в большую залу. Но всякий раз, проходя мимо, я вспоминала те странные звуки, и мне становилось не по себе. Что это было? Игра воображения? Галлюцинация? Или же какое-то откровение, страшное и непонятное?

Как только я подумала об этом, на меня вдруг снова нахлынул тот ужас, который я испытала в монастыре Святого Гроба Господня, когда услышала слова сестры Элизабет Бартон.

В тот памятный день, в 1528 году, моя бедная, насмерть перепуганная матушка поскорей увезла меня из монастыря. Я сообщила ей, что с монахиней случился припадок и она несла какую-то чушь про ворон и собак, но что именно Элизабет Бартон говорила мне перед этим, я от своей родительницы скрыла. Я знала, насколько она впечатлительна, особенно когда дело касалось всяких видений и прочей мистики. Нельзя было давать матушке ни малейшего повода: не дай бог, еще заставит меня исполнять пророчество.

Случившееся в монастыре Святого Гроба Господня напугало меня не меньше, чем нападение Джорджа Болейна, однако на этот раз меланхолия ко мне не вернулась. Напротив, я решила дать всем ясно понять, что отныне стану жить в Стаффордском замке. Если за пределами толстых стен родового гнезда меня подстерегает опасность, то уж лучше я останусь дома. Но судьба распорядилась так, что мне в любом случае пришлось бы остаться. В ту зиму тяжело заболела моя матушка. Она вдруг почувствовала себя плохо, слегла и больше практически не вставала. Следующие несколько лет я посвятила заботам о ней. И разговоры о том, что мне, дескать, надо подыскать место при дворе или мужа, а лучше – и то и другое, как-то сами собой прекратились. Мое будущее (а вместе с тем и перспектива посредством службы при дворе или удачного замужества поспособствовать возвращению былого величия рода Стаффордов) казалось весьма туманным. Место мое было дома: я ухаживала за матерью; по мере сил поддерживала отца; чем могла помогала жене своего кузена Генри, леди Урсуле, которая каждый год регулярно беременела. До меня время от времени доходили слухи о деятельности сестры Элизабет. Да и для всех остальных это тоже не было секретом. Через несколько месяцев после моего визита в монастырь имя ее стало известно по всей стране. В Кентербери нагрянули сразу два кардинала: итальянец Компеджио и Уолси, главный министр Генриха VIII, сопровождавший его в Лондон. Итальянский прелат был послан его святейшеством, чтобы обсудить прошение короля о разводе. Сестра Элизабет была допущена в Кентербери к Уолси и предостерегла его, заявив, что развод чреват всякими опасностями. В последующие несколько лет она встречалась со многими высокопоставленными людьми государства и всякий раз умоля

а их убедить Генриха отказаться от своего намерения. Дважды Элизабет удостаивалась аудиенции и у самого короля. Во второй раз она заявила, что если Генрих женится на Анне Болейн, то умрет, не прожив после этого и трех месяцев. Однако это не остановило короля, и, как известно, в 1533 году он во второй раз вступил в брак.

Когда обещанные три месяца прошли, пророчество сестры Элизабет Бартон было объявлено лживым, и Генрих принял против нее свои меры. Ее, а также всех ее сторонников арестовали по обвинению в государственной измене. Элизабет поместили в камеру лондонского Тауэра и подвергали многочисленным допросам с пристрастием, пока она не подписала документ, в котором отрекалась от своих предсказаний. Весной 1534 года сестра Элизабет вместе со своими сообщниками была казнена в Тайберне[8 - Тайберн — деревня в графстве Миддлсекс; с 1196 по 1783 год являлась официальным местом проведения казней.]. Низкое происхождение исключило для нее возможность закончить жизнь в Тауэре.

Весть о гибели Элизабет Бартон сильно меня опечалила, но одновременно, к стыду своему, я почувствовала, будто у меня гора с плеч свалилась. Эта странная женщина публично отреклась от своих пророчеств, заявив, что во всем виноваты постоянно окружавшие ее подстрекатели, которые и внушали ей всякие подобные идеи. Некоторые считали, что сестра Элизабет была орудием в руках партии, выступавшей против развода короля; другие утверждали, что она была если и не совсем сумасшедшая, то, во всяком случае, страдала какой-то таинственной неизлечимой болезнью – отсюда и эти нелепые пророчества. Впрочем, какова бы ни была истинная причина, для меня это значило одно: все, что сестра Элизабет наговорила в тот памятный день, неправда. Я вовсе не являюсь избранницей каких-то высших сил, предназначивших меня для исполнения некоей ужасной задачи. Вскоре моя матушка скончалась, я заняла ее место рядом с Екатериной Арагонской, а потом ушла в Дартфордский монастырь и уже не думала о том, что в будущем якобы должна сыграть важную роль в судьбах государства. Когда епископ Гардинер вынудил меня принять участие в своих интригах, я не усмотрела здесь никакой связи с сестрой Элизабет. И все события, сопровождавшие поиски венца Этельстана, казалось, не имели никакого отношения к казненной монахине из монастыря Святого Гроба Господня.

Тем не менее я всегда старалась избегать астрологов, предсказателей, мистиков и колдунов, то есть всех тех, кто способен разродиться каким-нибудь пророчеством. Сестра Элизабет говорила, что за ней явятся еще два провидца. И я не могла забыть это ее заявление, как ни старалась.

Слово «некромантия» я впервые услышала, когда была еще совсем маленькой. Однажды моему отцу стало известно, что двое наших слуг встречались с деревенским колдуном, который носил в мешке отрезанную человеческую голову: всего лишь за шиллинг она отвечала на любые вопросы. Надо было только поместить эту голову перед магическим зеркалом.

– Черт возьми, – строго заявил отец слугам, – да наверняка этот ваш колдун – обманщик и шарлатан. А если даже и нет, его делишки – чистой воды бесовщина. И тот, кто вожжается с человеком, который использует плоть мертвых, рискует погубить свою душу и попасть прямиком в ад. Это богопротивное занятие называется некромантией.

В трудных ситуациях, не зная, как поступить, я всегда вспоминала своего дорогого батюшку: интересно, что бы он сказал по этому поводу? В его словах всегда была бездна здравого смысла. И сейчас я твердо решила избавиться от своих страхов, прогнать мысли о странных видениях. А для этого надо было снова пойти в большую залу и убедиться, что там нет ровным счетом ничего зловещего и загадочного.

Сегодня зала была освещена лучше, чем в прошлый раз. Сквозь длинные эркерные окна, выходящие во двор «Алой розы», струился яркий солнечный свет. Пустое помещение было поистине огромно, длина его раза в три превышала ширину. В самом конце, высоко вверху, виднелась каменная балюстрада, очевидно предназначенная для музыкантов.

Ноги мои, обутые в бархатные туфельки, бесшумно двигались по полу и несли меня туда, где две недели назад я слышала таинственные звуки и голоса.

«Какая дикая идея, – подумалось мне, – взгромоздить над камином эти каменные фигуры. И как только бывшему владельцу такое могло прийти в голову?» Я вспомнила, что Генри называл мне его имя: сэр Джон де Поултни. Зачем он воздвиг здесь этот особняк с огромным залом, похожий на загородный дворец какого-нибудь магната? На Саффолклейн дом этот смотрелся очень странно и вызывал грустные чувства. Мне стало горько, когда я подумала, что именно так можно объяснить истинную сущность аристократии: под высокомерием и надменностью (а на самом деле это всего лишь мелкая гордыня и вечная подозрительность) нет ничего, кроме… пустоты. Да, пустоты, как в этой вот зале.

Я подошла к старинным скульптурам, двум крылатым львам, сидящим по углам камина, еще ближе. Интересно, правда ли, что львы никогда не закрывают глаза, даже когда спят? Говорят, будто лев – самое о

торожное и бдительное существо из всех созданных Богом.

Меня внезапно охватил страх, еще более глубокий, чем в первый раз. Страх породил ощущение беспомощности, к горлу подступила тошнота, я чувствовала: еще немного, и меня вырвет.

И снова в ушах моих зазвучали обрывки каких-то речей, только теперь их было больше. Перед глазами вспыхивали странные картины.

«Да благословит тебя всемогущий Господь!» – это произнес улыбающийся мальчик лет восьми, не старше, одетый в прекрасно сшитое по его фигуре епископское одеяние.

Внезапно мне показалось, словно я взлетела в воздух и увидела откуда-то сверху толпу нарядных людей. Раздался детский крик: сперва радостный, а затем – испуганный. Со всех сторон звучал насмешливый хохот. А потом я ясно увидела взрослого мужчину, настоящего великана, который на голову возвышался над толпой. Он был широкоплечий и сильный, но с лицом простодушным, как у ребенка: голубые, слегка мутноватые глаза; толстая нижняя губа, мокрая и подрагивающая. Он был одет в какие-то лохмотья, смотрел прямо на меня и почему-то дрожал от страха.

Усилием воли я овладела собой, стряхнула наваждение и заковыляла прочь от камина, едва передвигая ватные ноги. Но внезапно поскользнулась и рухнула на гладкий паркет.

8

Когда я встала и кое-как добралась до выхода из залы, видения и голоса пропали. С бешено колотящимся сердцем я стояла в коридоре, прижавшись спиной к двери и пытаясь понять, что же такое сейчас видела и слышала.

Ко мне подошел молодой человек с каштановыми волосами. В руках он держал поднос. Это был слуга, один из братьев-близнецов, служивших в этом доме, – кажется, Джеймс. Внешне братья походили друг на друга как две капли воды, даже прически у них были одинаковые, и узнать, кто есть кто, можно было только по их манере держать себя. Джеймс был парень не без способностей, довольно смышленый. А вот брат его Джозеф, напротив, на редкость бестолков и соображал туго. В тот день это был… да, наверняка это был Джеймс. В отличие от всех остальных слуг в этом доме он имел привычку не слишком почтительно смотреть на гостью в упор. И сейчас он с интересом меня разглядывал. Боюсь, теперь обо мне станут судачить на кухне. «Эта Джоанна Стаффорд отличается большими странностями», – наверняка скажет Джеймс сегодня вечером на той половине дома, где обитают слуги.

Ну и пусть! Я расправила плечи и решительно направилась в покои Гертруды.

По здравом размышлении я рассудила, что к сестре Элизабет Бартон мои видения не имеют никакого отношения.

Не исключено, что это проделки злых духов, населяющих «Алую розу». В общем, решила я, пусть Гертруда и остальные обитатели дома считают меня сумасшедшей, но другого выхода просто нет: надо рассказать маркизе обо всем, что случилось со мной в большой зале.

Моя покойная матушка не только верила в привидения, но и клялась, что даже была знакома со многими из них, обитавшими в древнем фамильном замке в Кастилии. Отец, разумеется, смеялся над ней. Я как-то заметила ему, что от многих слышала о душах, которые не обрели покоя в загробном мире и продолжают преследовать живых. Может быть, это те, кто умер без покаяния… или же люди, жизнь которых была столь ужасна, что и после смерти они продолжают скитаться по земле. «Нет, Джоанна, – помнится, решительно возразил отец, – подобное никак невозможно. Тут уж одно из двух: человек либо жив, либо умер».

Но я же собственными глазами видела эти картины, собственными ушами слышала странные звуки, причем уже два раза и в одном и том же месте. И сумасшедшей меня назвать трудно.

Переступив порог элегантной гостиной, у дверей которой стоял импозантный слуга в ливрее, я увидела, что Гертруда не одна. Констанции сейчас рядом с ней не было, но на больших подушках с вышиванием в руках восседали две юные девицы лет тринадцати, из хороших семейств. Они исполняли при Гертруде ту же самую роль, что фрейлины при королеве, заодно обучаясь изящным манерам и правилам хорошего тона.

Сама маркиза сидела в своем любимом кресле, обложенная мягкими подушками и откинувшись назад, так что голова ее покоилась на спинке. На ней было платье изумрудного цвета, перехваченное в тонкой талии поясом. Руки, кожа на которых была мягче и нежнее, чем на щеках или шее, лежали на подлокотниках.

Рядом с хозяйкой сидел смуглолицый мужчина, возраст которого я бы определила между тридцатью и сорока. Одет он был в легкую и свободную мантию, хотя явно не принадлежал к служителям церкви. Голову мужчины прикрывала круглая шапочка с тесемками, завязанными под подбородком. Что-то в наряде его показалось мне очень знакомым, но я никак не могла вспомнить, что именно. Возле ног гостя стояла сумка, набитая какими-то длинными предметами, углы которых выпирали под грубой кожей.

– Я так и не понял, откуда вам известно про ее способности? До сих пор они вроде бы никак не проявлялись. Простая серая мышка, ничтожная девица, не более того, – проговорил этот человек.

– Просто я постигла, каковы ее тайные желания, – глядя в потолок, отвечала Ге

труда. – Они есть у всякого человека, даже если он и не отдает себе в этом отчет.

Незнакомец наклонился вперед и с любопытством спросил:

– Ну и каковы же эти тайные амбиции у нее?

– Бежать от власти своих родственников, этой ужасной семьи. И не просто сбежать от грубых мужчин своего клана, но одновременно и манипулировать ими.

Неужели речь шла обо мне? Но Гертруда говорила настолько спокойно, с такой беспристрастностью, что я засомневалась.

Я кашлянула.

Голова Гертруды вздрогнула, и лицо ее мгновенно изменилось: на нем появилось выражение, которое я видела всегда, когда мы с ней встречались, – искреннее теплое участие с оттенком некоего непонятного мне торжества.

Мужчина, увидев меня, мгновенно вскочил на ноги.

– Неужели это и есть ваша гостья? – проворковал он. – Неужели я имею честь видеть госпожу Джоанну Стаффорд?

Глазки его ощупали всю мою фигуру: сначала сверху вниз, а затем в обратном направлении. Я сразу вспомнила Джеффри Сковилла и разозлилась. Раньше подобные мысли даже не приходили мне в голову, но теперь всякий раз, когда мужчина смотрел на меня так вот вкрадчиво и похотливо одновременно, в моих ушах звучали слова констебля: «Какое впечатление вы производите на мужчин… Глядя на вас, они сразу становятся в стойку… Ваша красота может свести с ума… кого угодно».

Незнакомец взял мою ладонь в свою и поцеловал ее. Ручка у него была пухленькая, мягкая, а губы влажные. Я сразу невольно вспомнила слюнявого гиганта, который только что привиделся мне в большой зале. И только самообладание не позволило мне брезгливо отдернуть руку.

– Однако какая же вы красивая, – продолжал между тем гость Гертруды.

Он отпустил мою ладонь и обернулся к маркизе:

– А вы, между прочим, с ней очень похожи, миледи.

– Вообще-то, госпожа Джоанна не моя родственница, а моего мужа, – ответила она. – Но мы же с нею обе наполовину испанки. Поэтому и похожи.

– Госпожа Джоанна рядом с вами, что луна рядом с солнцем.

Мне стало так противно, что захотелось поскорее покинуть гостиную.

Гертруда склонила голову и поерзала в кресле. Она всегда так ерзала, перед тем как сказать что-нибудь важное.

– Госпожа Стаффорд не приветствует комплиментов как таковых и, когда слышит их, не получает никакого удовольствия.

– Ах да, понимаю… влияние монастырской жизни. – Мужчина уважительно понизил голос.

Гертруда обернулась ко мне:

– Познакомьтесь, милая, это доктор Брэнч, один их самых лучших врачей в нашей стране. Он три года учился в Монпелье. Я никогда не приглашаю для консультаций тех, кто закончил только лишь наш медицинский колледж. – И оба усмехнулись, словно говорили о чем-то, понятном только им двоим.

– Вы нездоровы? Или, может быть, Генри? – спросила я. – Что с вами?

– Ах, все то же самое, ничего нового. У моего дорогого мужа вечные проблемы с пищеварением. А меня с тысяча пятьсот двадцать восьмого года постоянно преследуют какие-то болячки. И помогают только средства, которые рекомендует доктор Брэнч.

Я прекрасно знала, о чем она говорит: десять лет назад, как раз накануне нашей памятной поездки в Кентербери, Англию поразила страшная эпидемия так называемой «потливой горячки», от которой погибло очень много народу. Болезнь оставила свою печать и на Гертруде. Однажды ночью она призналась мне, что больше не может иметь детей. Так что Эдвард – единственный наследник рода Кортни.

Внезапно маркиза нахмурилась:

– Джоанна, вы словно бы не в своей тарелке. Что-нибудь случилось?

При докторе Брэнче, который продолжал ощупывать меня своими масляными глазками, мне совершенно не хотелось рассказывать Гертруде о том, что я испытала в большой зале. Поэтому я сказала:

– Городской глашатай кричал что-то про императора Карла, но я не совсем поняла, в чем там дело.

– Он потерпел поражение в битве у Превезе! – Гертруда хлопнула ладонью по подлокотнику кресла. – Только представьте, магометане наголову разгромили флот Священной лиги! – Да уж, Гертруда прекрасно разбиралась в политике и, как всегда, оказалась на высоте.

– Неужели это правда и варвары-мусульмане порабощают христиан? – воскликнул доктор Брэнч.

– Император Карл рано или поздно одержит над ними верх, – отозвалась Гертруда.

– Уже много месяцев по Лондону ходят всякие слухи, – сказал доктор Брэнч. – Дескать, Франция больше нам не союзник и мы остались одни, в полной изоляции. Может, хоть это поражение в Средиземном море и угроза мусульманского нашествия предотвратит вторжение армии Священной Римской империи в Англию?

Неужели Карл способен напасть на Британию? Мне стало страшно. Услышав, что нам грозит вторжение, я не могла не вспомнить о леди Марии.

– А как же наши дипломатические альянсы? – поинтересовалась я, тщательно подбирая слова. – Это каким-либо образом отразится на Англии и на… э-э-э… влиятельных лицах, которые здесь живут?

Наши с Гертрудой взгляды встретились.

– Такие лица, насколько я понимаю, пока в безопасности, – ответила она. И едва заметно кивнула.

Доктор, разумеется, не заметил этог

. Но у меня было такое чувство, что маркиза прочитала мои самые потаенные мысли и постаралась меня успокоить. В преданности старшей дочери короля мы с ней были заодно.

– Как это удачно, что вы пришли сюда, Джоанна, – сказала Гертруда. – Это избавило меня от необходимости посылать за вами. Прошу вас, сядьте здесь, напротив доктора.

– Но я не жалуюсь на здоровье.

– Наш гость умеет не только лечить болезни, но владеет и другим искусством, – возразила она.

С нарастающим страхом я смотрела, как доктор Брэнч перебирает пачку каких-то бумаг. С величайшей осторожностью он выдернул из нее листок, который был весь исчерчен кругами, стрелками и косыми линиями.

– Доктор Брэнч – непревзойденный знаток астрологии, – продолжала Гертруда.

Я крепко вцепилась пальцами в спинку стула, на который она пыталась меня усадить.

– Жаль, что меня сразу об этом не предупредили. Простите, но это… невозможно.

Доктор оторвался от своих рисунков и чертежей и удивленно поднял голову.

– Что именно невозможно? – спросил он.

– Мне нельзя составлять гороскоп, – пояснила я.

Гертруда беззаботно рассмеялась:

– Что за чепуха, Джоанна? Неужто вы боитесь астрологии, считая ее изобретением дьявола?! Эти представления давно развенчаны, еще несколько веков тому назад!

– Я против совсем по другой причине.

– По какой же?

– Когда я еще жила в Стаффордском замке, мой кузен, лорд Генри, взял со всех представителей нашего рода торжественную клятву никогда в жизни не составлять гороскопов. После того, что случилось с моим дядей, герцогом Бекингемом.

– Ах да! – сказал доктор Брэнч. – Кажется, там был замешан какой-то монах?

– Да, – ответила я. – Самое тяжелое обвинение, выдвинутое против его светлости на суде, заключалось в том, что он… интересовался пророчествами. – Голос мой, когда я произнесла последнее слово, увы, задрожал. – Однако на самом деле дядюшка вовсе не пытался узнать, когда умрет король и будут ли у Тюдоров наследники мужского пола, – это чистейшей воды клевета. И тем не менее он был объявлен виновным, и мы потеряли все.

В комнате воцарилось почтительное молчание. Я произнесла свой монолог на одном дыхании и теперь наконец глотнула воздуха.

– Но мы ни в коем случае не собираемся запрашивать звезды о будущем короля! – воскликнула Гертруда. Она вскочила, обвила меня за талию и притянула к себе. Нежная рука ее оказалась удивительно сильной. – Доктор Брэнч пришел, чтобы помочь вам, Джоанна. Узнав дату и точное время вашего рождения, он сумеет определить соотношение лимфы, желчи и прочих жидкостей в вашем организме и на основе этого разработает рекомендации, как вам лучше беречь здоровье.

Она протянула свободную руку к медику:

– Пожалуйста, объясните нам, в чем заключается ваше искусство. У вас это так хорошо получается.

Доктор похлопал по сиденью стоящего перед ним стула:

– Не соблаговолите ли присесть, госпожа Джоанна?

– Не хочу никого обидеть, но я не стану участвовать в этом.

Я не могла рисковать, мне нельзя было знать ни о каких пророчествах, какими бы невинными они ни казались. В этом я поклялась себе на холодном каменном полу церкви Святого Гроба Господня.

Гертруда убрала руку с моей талии.

– Доктор Брэнч – мой гость и давний друг, – холодно сказала она. – Не понимаю, почему вы так сопротивляетесь. Джоанна, я прошу вас всего лишь сесть и выслушать его. Если и после этого вы не перемените своего мнения, никто, конечно, не станет заставлять вас ничего делать силком.

Я села.

Доктор с самым серьезным видом начал свою лекцию:

– Видите ли, госпожа Стаффорд, учение о том, что планеты и звезды влияют на нашу жизнь, возникло в далеком прошлом. Еще древние вавилоняне понимали, что жизнь на Земле зависит от Солнца, а здоровье человека самым тесным образом связано с флуктуациями Луны. Веками упорно изучая небесную сферу, люди узнали, что четыре элемента – земля, воздух, огонь и вода – находятся под влиянием флуктуации небесных тел. Благодаря работам величайших ученых-гуманистов Европы нам сегодня известно, что Аристотель и Клавдий Птолемей нимало не сомневались в возможностях астрологии. – Он помолчал и добавил: – Впрочем, возможно, эти имена вам ни о чем не говорят.

– Я прекрасно знаю, кто это такие, доктор Брэнч, – ответила я. – Равно как слышала и имя Тацита, древнеримского историка, который не верил в предсказания астрологов.

Целитель удивленно раскрыл рот. Но тут вмешалась Гертруда:

– Видите ли, доктор Брэнч, наши матери-испанки следовали примеру королевы Изабеллы. А она считала, что женщины вполне достойны того, чтобы получить классическое образование. Очевидно, Джоанна в свое время уделяла учебе большое внимание.

Нимало не смущенный моим заявлением про Тацита, врач продолжал гнуть свое:

– Все правители христианского мира пользуются услугами астрологов, и король Генрих не исключение. Маркиза упомянула, что вы родились в середине апреля, но я должен знать точный день и время, чтобы…

– Я ведь уже сказала, – перебила я его, – что совершенно здоро

а!

– В данный момент – да, – кивнул доктор Брэнч. – Но мало ли что может произойти. А составив ваш гороскоп, я узнаю соотношение жидкостей в вашем теле и буду иметь представление, что следует предпринять, дабы в будущем в вашем организме установился идеальный баланс.

Ну надо же, а я еще опасалась, что видения в большой зале имеют какую-то связь с сестрой Элизабет Бартон. Да ведь мне предлагали сейчас нечто гораздо худшее. Гертруда настойчиво добивалась, чтобы я сделала то, чего боялась больше всего на свете, – выслушала очередное пророчество.

Я глубоко вздохнула и решительно объявила:

– Мне нельзя заглядывать в будущее.

– Джоанна! – Голос Гертруды пронзил меня, как стрела. – Это просто глупо! Вам же пообещали, что, когда доктор узнает необходимые сведения, ничего страшного не произойдет, никаких опасных предсказаний не будет. Признаться, эти ваши страхи кажутся мне весьма надуманными. Герцога Бекингема казнили семнадцать лет назад. И вряд ли на протяжении этого времени вы всегда покорно исполняли волю его сына. Будь это так, вы бы сейчас жили в Стаффордском замке с семейством вашего кузена. Но вы не сделали этого, до сих пор демонстрируя перед ним лишь чисто формальное послушание. Извините, но я не верю, что вы так уж боитесь нарушить запрет лорда Генри. Тем более что он сейчас далеко отсюда.

В гостиной повисла напряженная тишина. Девушки даже перестали работать иголками. Доктор не смотрел на меня.

– Мне очень жаль, но я в этом участвовать не буду, – печально сказала я.

Доктор Брэнч взялся за свою сумку:

– Что ж, ладно. Меня ждут другие пациенты, миледи. Но перед уходом позвольте посмотреть мочу вашего мужа. Надеюсь, вы ее приготовили?

Слуга вывел доктора из комнаты. Я села в кресло с вышитым плюшевым сиденьем. Гертруда Кортни не спускала с меня разочарованного взгляда.

– Услуги доктора Брэнча стоят недешево, Джоанна, – проговорила она. – Мне было неприятно ваше поведение сегодня.

Я поднялась со стула:

– Будьте так добры, сообщите, каков гонорар доктора, и я непременно компенсирую вам затраты. – Я сопроводила свои слова глубоким реверансом и, поднимаясь, увидела, как на щеках Гертруды вспыхнули красные пятна. Грудь ее часто вздымалась. Она сейчас сердилась на меня не меньше, чем в день нашего знакомства на госпожу Брук в Дартфорде.

– Немедленно оставьте меня, – сказала маркиза.

Голос ее дрожал; видно было, что она очень старается держать себя в руках.

9

Остаток дня я безуспешно пыталась обрести душевный покой. Мерила шагами спальню: от окна, выходящего на Саффолк-лейн, откуда уже тянуло осенней прохладой, и до камина, где, благодаря стараниям Элис, снова весело трещал огонь. До чего же нехорошо получилось. Ведь супруги Кортни были очень добры к нам с Артуром. И я бы с удовольствием оказала Гертруде любую услугу, но…

Маркиза весьма проницательно усомнилась в моем послушании воле Генри Стаффорда. Да, кузен действительно приказал нам всем остерегаться пророчеств, но она права: я никогда не строила свою жизнь по его указке. Однако открыть Гертруде истинную причину (то есть рассказать о давнем визите к монахине, осужденной впоследствии по обвинению в государственной измене) было бы крайне неосмотрительно и опасно не только для меня, но и для них с Генри. Желая отвлечься от тяжелых мыслей, я взяла книгу, которую уже начала читать, – «Житие Эдуарда Исповедника», составленное аббатом из Риво. Но жизнеописание благочестивого саксонского короля на этот раз не увлекло меня. Я пробежала глазами длинный абзац, и только в самом конце его до меня дошло, что я не поняла ни слова. Пришлось закрыть эту прекрасную книгу с тисненным на красной обложке названием. Впрочем, все книги в моей спальне были самого высокого качества. Я знала, что Гертруда последние два года потихоньку скупает имущество распущенных по приказу короля больших монастырей. Тем самым она спасала жизнеописания христианских мучеников, а также тексты католических молитв от грубых и глупых придворных, захватывающих в свою собственность постройки, принадлежавшие церкви. В день моего приезда хозяйка дома вручила мне изысканное издание «Зерцала святого жития Иисуса Христа». А теперь получается, что я отплатила ей черной неблагодарностью. Гертруда наверняка считает меня капризной упрямицей.

Ах, если бы сейчас рядом со мной были друзья, которых я оставила в Дартфорде! Уж они бы меня поняли. Мы с Артуром приехали в гости на месяц. Прошло всего две недели, но если бы существовала возможность, не обижая никого, уехать сегодня же, я бы не задумываясь сделала это. Как жаль, что нельзя обо всем поговорить с сестрой Винифред и братом Эдмундом. Я получила три письма от нее и одно – от него, совсем коротенькое. Мне так хотелось снова услышать его сдержанный голос, заглянуть в его карие глаза, в которых светились душевная чистота и глубокий ум.

Я села на край роскошной кровати под балдахином, которую хозяева любезно предоставили мне, и расплакалась, как ребенок, который не понимает, за что его наказали. Выпла

авшись вволю, я немного успокоилась, но чувство растерянности осталось. А такое со мной бывало редко.

Спустились сумерки. Послышался топот копыт. За окном плясало пламя факела; как всегда, его зажигали ближе к ночи. Генри Кортни, маркиз Эксетер, возвращался домой.

Разумеется, у Генри при дворе имелись свои апартаменты. Но король сейчас жил в Гринвиче, и мой кузен добился разрешения ночевать дома, с женой и сыном. Каждое утро в домашней часовне он слушал мессу, а потом отправлялся к реке, и его на лодке отвозили в королевский дворец. Как близкий родственник монарха и человек высокого происхождения, он должен был служить королю. И обедали мы теперь не сразу после полудня, как прежде, а вечером, когда на дворе уже было темно, поскольку непременно поджидали главу семейства.

Меня всегда трогало всеобщее волнение, которое охватывало «Алую розу», когда возвращался Генри. Я нигде не видела такой преданности домочадцев хозяину. Хлопали двери, слышался топот бегущих ног, то на одном этаже, то на другом раздавались возбужденные крики. Все, начиная от какой-нибудь посудомойки и до важного дворецкого, управлявшего многочисленным штатом слуг, торопились предстать перед милордом в главном вестибюле и присутствовать на вечернем богослужении.

Когда я подошла к лестнице, Генри как раз показался в дверях. Везде горели только что зажженные свечи. Слуги, числом более шестидесяти человек, стояли перед ним: мужчины кланялись, женщины приседали. И Гертруда тоже, неизменно встречая супруга на первой ступеньке, склонялась в глубоком реверансе.

Впоследствии меня часто спрашивали, что именно делало Генри Кортни столь привлекательным человеком. Его трагическая гибель до сих пор не дает покоя всякому, кто не утратил душевной отзывчивости.

Что же, постараюсь объяснить. Ну, прежде всего, его внешность. Мой кузен, как, впрочем, и король Генрих, был внуком Эдуарда IV: оба они унаследовали от йоркширского монарха высокий рост, бледную кожу и голубые глаза. Кроме того, Генри Кортни еще обладал скромностью и простотой манер, доброжелательной открытостью и прямотой, а также неизменно сохранял спокойствие в любой ситуации. Он никогда и ни от кого не требовал, чтобы ему оказывали какие-то особые знаки почтения. Возможно, именно поэтому все и демонстрировали с такой охотой маркизу Эксетеру свое уважение и преданность.

Стоя вместе с другими на лестнице, я вдруг почувствовала, как кто-то берет меня за руку.

– Джоанна! – воскликнул Артур, ослепительно улыбаясь. – А я сегодня стрелял из лука!

Господи, до чего же у меня всякий раз теплело на душе, когда я видела радостную мордашку Артура! Прошло всего две недели, а речь его сильно изменилась в лучшую сторону. Это было похоже на чудо.

По заведенной домашней традиции мы запели любимый церковный гимн Генри:

Тебе пред окончаньем дня,
Создатель, молимся сейчас,
Чтоб, как всегда, Ты был, Господь,
Хранитель и защитник нам.

Глаза мои обратились на близнецов, Джеймса и Джозефа. Тот, которого я уже видела сегодня, пел с огромным воодушевлением. А вот второй близнец едва шевелил губами. Я слышала, что в детстве с Джозефом приключилась беда, в результате чего он слегка повредился в рассудке. И с тех пор брат старался всячески оберегать его и опекать. Вот и сейчас Джеймс слегка подталкивал Джозефа локтем, чтобы тот вспоминал слова гимна.

Когда мы закончили петь, Генри подошел к жене. По дороге он раздавал слугам улыбки, ободряюще кивал то одному, то другому.

– Миледи, – сказал он, целуя Гертруде руку.

– Милорд, – прошептала она.

По крайней мере, в одном Генри точно не был похож на Эдуарда IV, известного своими любовными похождениями. Всю свою жизнь мой кузен любил одну только Гертруду.

Народу за обедом всегда собиралось немного: из членов семьи – супруги Кортни, их сын Эдвард да мы с Артуром. Кроме того, с нами за одним столом ели Констанция и Чарльз (как люди уважаемые, поставленные во главе всех слуг Генри и Гертруды), а также семейный священник и юный учитель и наставник Эдварда, студент Оксфордского университета. Мы с Гертрудой разместились по одну сторону длинного стола, но между нами села Констанция, и лица хозяйки мне видно не было.

Оба мальчика целыми днями упражнялись в стрельбе из лука. И когда подали фазанов, Эдвард с отцом завели беседу о влиянии длины лука на точность выстрела. Артур слушал их, забыв обо всем на свете и стараясь не пропустить ни единого слова.

О, как мне хотелось, чтобы Артура ждало лучшее будущее, чем то, которое, похоже, было уготовано ему, останься он жить в Дартфорде. Артур принадлежал к роду Стаффордов. Он должен был обучиться всем наукам и искусствам, подобающим человеку высокого происхождения. К сожалению, семейства Стаффордов и Булмеров утратили свой прежний блеск и влияние. Другое дело – Генри Кортни: этого представителя древнего рода король Генрих осыпал всеми мыслимыми благами. Так что никто другой в целом свете не мог помочь Артуру больше, чем наш нынешний хозяин «Алой розы».

– Скажи, Эдвард, а ведь прав

а же Артур демонстрирует большие успехи? – спросила Гертруда и, наклонившись в кресле, обернулась ко мне. – Может, он сам нам расскажет, чему сегодня научился?

Ее манера смотреть в глаза собеседнику так, словно она заговорщически ему подмигивает, была, как всегда, обворожительна. И вдобавок в который уже раз она словно бы каким-то сверхъестественным образом вдруг сумела заглянуть в мои мысли и узнать о моих надеждах, связанных с будущим Артура.

Я неуверенно улыбнулась в ответ и, слушая возбужденный рассказ малыша о том, как он провел день, наконец смогла попробовать фазана. Досадный дневной эпизод канул в прошлое, и, я надеялась, навсегда.

Разговор коснулся знакомых Кортни семейств, живущих на западе страны. Чарльз сообщил некоторые новости, которые узнал из присланных ему писем: у А. умер отец; Б. кругом в долгах как в шелках; урожай нынче из рук вон плох. Атмосфера за столом была мне знакома, примерно такие же разговоры велись и в Стаффордском замке: соседям тщательно перемывали косточки, обсуждали все, даже самые мельчайшие подробности чужой жизни, – разумеется, для присутствующих делалось исключение. Мою матушку подобные пересуды всегда страшно злили. Ей хотелось говорить на высокие темы: о важных политических событиях, о государственных делах. Но у Стаффордов это было не принято. Я поняла, что и в семействе Кортни тоже не любили разговоров о короле, его советниках и приближенных, о придворных делах и политике, о событиях в Англии и за рубежами нашей страны.

– Не забудь, послезавтра я устраиваю прием, – вдруг обратилась Гертруда к мужу. – Будут только свои и одни лишь дамы. За столом станут подавать пирожные и сладкие вина. Джоанне должно понравиться.

Она сказала это так, будто мне уже давно было известно об этом приеме, хотя я впервые о нем слышала. Генри так и просиял, а я попыталась скрыть удивление. Неужели Гертруда забыла предупредить меня? Но эта женщина никогда ничего не забывала. И с чего это, интересно, она взяла, что мне понравится? Ведь я согласилась погостить в Лондоне, выдвинув условие – не иметь ничего общего с королевским двором и придворными.

Неужели Гертруда специально ждала момента, чтобы «пригласить» меня в присутствии Генри, когда менее всего вероятно, что я стану артачиться?

Но, спохватившись, я отбросила эти мысли и устыдилась. Разве она не промолчала о нашей ссоре по поводу астрологии, разве не продемонстрировала при всех искренний интерес к Артуру? Я уж не говорю о великодушной доброжелательной заботе, которой в «Алой розе» нас окружали ежедневно, ежеминутно.

Генри Кортни положил вилку на стол.

– Я полагаю, настала минута поговорить еще об одном предстоящем событии, дорогая кузина. Каждую осень я устраиваю званый обед в честь своего лучшего друга Генри Поула, барона Монтегю. На этот раз обед назначен на четвертое ноября и будет проходить у нас в «Алой розе». И я бы очень хотел, чтобы вы, Джоанна, почтили нас своим присутствием. Мне кажется, вы знакомы с Монтегю, или я ошибаюсь?

– Да, я когда-то была представлена Поулам, – ответила я.

Мой кузен Генри Стаффорд был женат на Урсуле Поул, и ее братья и сестры регулярно гостили в Стаффордском замке. Братьев было трое: старший Генри, который всегда казался мне человеком несколько высокомерным; средний Реджинальд, тихий ученый-книгочей; и младший Годфри, головорез, каких мало, – признаться, его я особенно не любила. Но сейчас меня беспокоили не гости, а дата званого обеда: четвертое ноября, позже, чем мне хотелось бы.

– Значит, договорились, вы будете присутствовать на этом обеде, – улыбаясь, заключил Генри.

– Да, но позвольте напомнить, что как раз в это время, – запинаясь, ответила я, – мне обещали доставить вторую часть станка для производства гобеленов. Так что сразу после этого обеда я должна обязательно вернуться в Дартфорд.

Мои слова вызвали за столом настоящую бурю. Артур с Эдвардом шумно выражали протест. Гертруда смотрела на меня чуть ли не с ужасом. Но больше всего меня огорчило выражение, появившееся на лице Генри.

– Разве вам плохо у нас, дорогая Джоанна? – проговорил он огорченно.

Господи, как больно было мне слышать эти слова. Ведь во время пребывания в «Алой розе» именно беседы с Генри Кортни доставляли мне больше всего радости. Я не раз по вечерам приходила к кузену в кабинет. И, ласково поглаживая двух собак, которые преданно смотрели ему в глаза, он с огромным воодушевлением говорил со мной о том, что занимало его больше всего: о прошлом нашей страны, о прежних королях Англии. Признаюсь, когда-то я мечтала вот так же проводить вечера со своим отцом. Но после того как прошлой зимой он умер, я забыла, что такое семейный уют, ощущение дома, спокойная беседа у камина. А Генри вернул мне это чувство.

Артур, похоже, расстроился еще больше.

– Нет, нет… Я не хочу уезжать отсюда! – хныкал он.

– Ну-ну, не стоит переживать раньше времени, – гладила я малыша по руке, пытаясь успокоить. – Пока мы с тобой еще никуда не уезжаем, а там видно будет…

Да уж, не стоило заводить п

и нем речь об отъезде, надо было сначала подготовить мальчика.

Разговор за столом вернулся к приему, который устраивала Гертруда. Выяснилось, что не будет герцогини Саффолк. Зная, что супруг этой дамы, герцог Саффолк, считался лучшим другом короля, я не слишком огорчилась. Но тут маркиза сказала:

– Герцогиня прислала записку. Она очень сожалеет, что не сможет приехать, поскольку давно хотела познакомиться с вами, Джоанна.

– Зачем ей знакомиться со мной? – спросила я, почуяв неладное.

– Думаю, тут все дело в ее матери, Марии де Салинас.

Я невольно сжала в руке нож, которым резала фазана.

И сразу перенеслась мыслями из этой уютной столовой в холодный и убогий замок Кимболтон, к постели умирающей Екатерины Арагонской. Вместе с Марией де Салинас мы ухаживали за королевой в изгнании. Эта женщина оказалась самой преданной из всех приближенных Екатерины. Как и моя матушка, Мария де Салинас приехала в Англию из Испании много лет назад, будучи совсем еще девочкой. И, как и моя матушка, а также мать Гертруды, вышла замуж за знатного англичанина, лорда Уиллоуби. Я хорошо помнила, как после смерти королевы, случившейся на рассвете, мы стояли у ее ложа, крепко обнявшись.

– Леди Уиллоуби умерла, – тихо сказала я. Я знала, что верная фрейлина пережила свою королеву меньше чем на год. И призналась: – Из всех дам, которых вы сейчас назвали, мне больше всего хотелось бы познакомиться с герцоги ней… в память о ее матери.

Гертруда посмотрела на мужа, словно испрашивая на что-то разрешения. Он кивнул.

– Герцогиня Катрин еще совсем молода, ей нет и двадцати. Она четвертая жена лорда Саффолка. Но, к сожалению, должна сообщить вам, Джоанна, что она убежденная протестантка.

Пока остальные заканчивали ужин, я напряженно размышляла о Катрин Брэндон, герцогине Саффолк. Как могла она исповедовать веру, согласно которой боготворимая ее матерью блаженной памяти королева была объявлена злостной еретичкой?

После ужина, по заведенному обычаю, я отправилась в комнату Артура, чтобы немного побыть с ним. Малыш снова повеселел и забыл про то, что так расстроило его за обеденным столом. Я пыталась его развлекать, но, поскольку сама была очень расстроена, это у меня выходило из рук вон плохо.

Что-то произошло в «Алой розе»: исчезло былое чувство покоя, в атмосфере безмятежности, окружавшей меня прежде, словно бы потихоньку собиралась гроза. Первые две недели здесь прошли гладко, но то, что случилось нынче утром в большой зале, вывело меня из равновесия; я просто не знала, что делать. Генри прямо из-за стола отправился с Чарльзом в кабинет обсуждать какие-то не требующие отлагательств хозяйственные проблемы. Подобные разговоры могли у них продолжаться часами. Может быть, если бы я доверилась Гертруде, поговорила с ней по душам (нет, не о своих страхах по поводу давнего пророчества, но о том, что я видела и слышала возле камина в ее доме), искренность и доброжелательность в отношениях между нами была бы хоть частично восстановлена? Рассудив так, я уложила Артура в постель и снова отправилась в покои маркизы.

Проходя мимо ванной комнаты, я услышала женские голоса. Из всех моих знакомых только у Гертруды была специальная комната для мытья и купания. А пока хозяйка принимала ванну, служанки убирались в спальне и грели воду в огромном котле, подвешенном на крюке над огнем в камине. Я постучала в дверь.

– Войдите! – крикнула Гертруда.

Помещение, куда я вошла, было не слишком просторным. Почти все место занимала большая деревянная ванна, которая, как мне рассказывали, была изготовлена по личному проекту маркизы. В ванне лежала Гертруда: густые черные волосы ее были высоко уложены и заколоты, вода доставала ей до груди. На поверхности плавали какие-то травы, а также лепестки цветов апельсина – фрукта, растущего в Средиземноморье. Заполненная паром комната была насыщена густым экзотическим ароматом.

Увидев меня, Гертруда испуганно вздрогнула и села.

– Ох, простите, я подумала, что это служанка принесла горячую воду, – сказала она.

Впервые видя жену Генри обнаженной, я с удивлением обнаружила, насколько она худая. Высокий рост Гертруды и ее осанка уравновешивались тщательно подобранной одеждой, которая прекрасно подчеркивала ее изящную фигуру. Но теперь я заметила, до чего же костлявые у нее плечи.

На стуле рядом с ванной сидела Констанция, на коленях у нее лежала небольшая открытая шкатулка со связками писем. Сама Гертруда тоже обеими руками держала письмо, которое при моем появлении поспешно бросила Констанции.

Фрейлина быстро наклонилась и протянула руку, но не сумела поймать письмо. Скользнув у нее между пальцев, оно порхнуло по воздуху и упало на пол, прямо к моим ногам. Я подняла лист бумаги и заметила, что он был исписан латинскими фразами.

– Джоанна, я с большим удовольствием поговорила бы с вами, но мне нужно поскорей закончить с письмами, – сказала Гертруда. – Вы не возражаете?

А что тут можно возразить, все правильно. Но меня смутил ее тон: Гертруда проговорила это довольно резко,

аже раздраженно. Нет, конечно, маркиза не сердилась на меня, просто у нее слабые нервы. И еще она упорно смотрела на письмо, которое я подняла.

– Что вы, что вы, извините за вторжение, – ответила я и протянула письмо Констанции. Та быстро схватила его и сунула в коробку. – Значит, до завтра?

Интересно, что так испугало Гертруду, думала я, шагая по длинным коридорам, освещенным прикрепленными к стенам свечами (путь к спальне показался мне на этот раз страшно длинным). Почему она внезапно так разнервничалась? Вряд ли из-за этого письма. Я успела прочитать только одну фразу: «de libera arbitrio». В переводе это значит «по своей доброй воле».

Но что-то в этой фразе задело меня. «По своей доброй воле»… Где-то я это уже слышала. Я стала вспоминать разговоры, происходившие сегодня, а потом и в предыдущие дни. Нет, вроде бы в последнее время нигде ничего подобного не звучало. Или я ошибаюсь?

И только уже посреди ночи, когда один беспокойный сон сменялся другим, я вдруг вспомнила. И, задыхаясь, села на постели.

Эти самые слова я услышала десять лет тому назад: сначала от сестры Анны («Простите меня, леди Стаффорд, но сестра Элизабет сказала, что собирается побеседовать с Джоанной с глазу на глаз. И то лишь в том случае, если девушка сама захочет этого, по своей доброй воле, а не по принуждению»), а потом – от сестры Элизабет Бартон. «Если со мной что-либо случится, ты должна пойти ко второму и к третьему провидцу, только так ты получишь полное пророчество, – вот что сказала мне в тот памятный день монахиня. – Хорошенько запомни, что ты должна совершить. Но только по своей доброй воле. Когда третий провидец предскажет тебе будущее, ничего остановить уже будет невозможно. Пути назад просто не будет».

10

– Ну что, госпожа Риотсли, как успехи вашего мужа, подыскал он невесту для короля?

В комнате, где дамы собрались на прием у Гертруды, раздался дружный смех. Сама госпожа Риотсли, толстая и некрасивая, покачала головой, как бы отказываясь отвечать.

Сесилия, дама, которая задала этот вопрос, была гораздо моложе и привлекательнее жены господина Томаса Риотсли, королевского посланника. Она пригубила бокал сдобренного специями вина, изобразила на лице печаль и сказала:

– Только, пожалуйста, не подумайте, что мы собираемся выведать у вас тайны королевского совета. Но посудите сами – что нам делать? Вот уже целый год мы живем без королевы. Поймите, это просто невыносимо. Нам скучно без постоянной борьбы за благосклонность государыни. Я уж не говорю про новые должности и новые возможности, которые откроются перед нами с появлением у короля супруги. Все мы молимся, чтобы его величество наконец женился в четвертый раз, и сделал это как можно скорее.

Все снова рассмеялись, а Сесилия смущенно и обескураженно захихикала, словно не в силах совладать с собой и удержать слова, которые, казалось, сами срываются у нее с языка.

Я же, сидя в этой самой красивой комнате особняка «Алая роза», старалась сосредоточиться и слушать не досужую болтовню, а песню, которую исполняли для гостей музыканты. Благодаря изысканному вкусу Гертруды (и деньгам Генри, разумеется) весь дом, буквально каждый дюйм его, поражал своим изяществом. Но ни одно помещение не могло сравниться с музыкальной комнатой, еще больше привлекавшей мое любопытство с тех пор, как я узнала, что она была устроена еще при прежних хозяевах. Прямоугольная, с высокими потолками и промежуточным карнизом, проходившим по трем ее стенам, сверху она была украшена барельефом, изображавшим странствующих музыкантов, прибывших в какое-то селение, чтобы повеселить его жителей. Художник, должно быть, свято верил в то, что музыка способна изменить нашу жизнь в лучшую сторону. Замечательная декорация для музыкантов, услаждавших слух гостей Гертруды игрой на лютне и арфе и пением восхитительных мадригалов.

Все здесь было прекрасно, и я бы с удовольствием провела в этой комнате вечер, если бы только могла остаться тут в одиночестве.

На подобного рода сборищах я всегда чувствовала себя не в своей тарелке. Но Гертруда уверила меня в том, что ее подруги – все сплошь женщины образованные, набожные, добрые и сердечные.

– Мне кажется, Джоанна, что сегодня вы найдете себе настоящих друзей… друзей на всю жизнь, – говорила она, пожимая мне руку, когда мы вместе направлялись в музыкальную комнату.

В ответ я едва смогла выдавить из себя улыбку. Здравый смысл говорил, что слова «de libero arbitrio», которые мой взор накануне случайно выхватил из ее письма, были всего лишь совпадением, не более того. Но что-то подсказывало мне, что доверять Гертруде не стоит, а потому я не стала рассказывать ей про видения в большой зале. Пожалуй, пока будет лучше держать все свои переживания и подозрения при себе.

– Позвольте представить вам кузину моего мужа, госпожу Джоанну Стаффорд, – объявила Гертруда.

На меня обратилось семь пар любопытных глаз. Женщины разглядывали меня от макушки до пят, оценивая мое парчовое платье, которое на самом деле было не мое, а также

оловной убор и драгоценности.

Возраст собравшихся был самым разным: от совсем еще юной, похожей на девочку Сесилии, нежная кожа которой напоминала молоко с медом, до графини Элизабет, пожилой дамы с лицом, испещренным глубокими морщинами. Рядом с Сесилией сидела леди Кэрью, или леди Си, как ее все называли. Она то и дело с глубокомысленным видом упоминала своего мужа, сэра Николаса Кэрью, придворного, который, очевидно, пользовался немалым расположением короля. Переходя от одной дамы к другой и пожимая им руки, я чувствовала сильное смущение: их показное радушие было насквозь фальшивым, и от него веяло холодом, как от побитого морозом пастбища.

Все гостьи Гертруды сидели парами, кроме одной, расположившейся подальше от музыкантов. На лице ее, как приклеенная, застыла улыбка. Женщина была примерно того же возраста, что и сама Гертруда, которая ласково называла ее леди Ар. Глаза у нее были серые, широко поставленные, а кожа белая, как мрамор, и, казалось, светилась изнутри; однако свечение это было лишено свежести, словно скорлупа яйца, которое долго хранили в буфете. В профиль в леди Ар не было ничего такого особенного. Но когда она повернула ко мне мраморное лицо с огромными глазами навыкате и застывшей ослепительной улыбкой, обнажившей безукоризненные зубы, мне вдруг показалось, что я вижу совсем другую женщину.

Леди Ар заговорила, очевидно желая прийти на помощь донельзя смутившейся госпоже Риотсли.

– Ваш муж не виноват в том, что переговоры в Брюсселе о браке с Кристиной Датской идут так медленно, – сказала она. – Ведь Кристина, герцогиня Миланская, – племянница императора Карла.

– Боюсь, герцогиня Кристина не слишком высокого мнения о женихе, – пробормотала Сесилия.

Гертруда слегка похлопала юную даму по плечу, отчего на платье у той заплясал крупный бриллиант. Сама она была одета в бархатное платье цвета темного золота, что весьма выгодно подчеркивало смугловатую кожу ее щек. Губы жена Генри накрасила вишневой помадой. Многие помнят, какой красавицей была Гертруда в юности. Однако помимо природной красоты она еще в совершенстве владела искусством так умело подбирать гардероб, украшения и косметику, что все ее достоинства представали в самом выгодном свете.

– Не следует повторять сплетни, милая, – укоризненно сказала она.

– Это вовсе не сплетня, – возразила леди Си, – а подлинный факт. Конечно, Кристина Датская еще очень молода – ей всего только семнадцать лет, – но далеко не глупа. И знаете, что она сказала господину Риотсли в присутствии всех придворных в Брюсселе, причем достаточно громко, чтобы окружающие слышали? «У меня только одна голова, – заявила юная герцогиня. – Вот если бы их было несколько, то одну, так и быть, я бы предоставила в распоряжение короля Генриха».

Госпожа Риотсли положила руку на свой кругленький животик и еще больше расстроилась, поскольку окружавшие ее дамы снова громко рассмеялись.

– Мы все должны молиться, просить Господа, чтобы наш король взял в жены Кристину… или какую-нибудь французскую принцессу… и не искал себе супругу в… э-э-э… в других местах Европы, – сказала она.

– В каких других местах? – живо заинтересовалась толстая дочка графини.

– О, прошу вас, только не говорите, что по-прежнему еще остается возможность клевского варианта, – взмолилась одна из дам. – Не портите мне прекрасное настроение.

– Что еще за клевский вариант? – спросила я, впервые за весь вечер открыв рот.

– Ходят слухи, будто Кромвель настаивает на браке с протестанткой, – пояснила Гертруда. – А у герцога Клевского две дочери на выданье, две немецкие принцессы.

В комнате повисло мрачное молчание. Ясно было, что такого развития событий никто из присутствующих не хотел.

– Лично я готова прислуживать даже турчанке, одетой в один лишь красный кушак, если только меня сделают фрейлиной новой королевы, – объявила Сесилия.

Все остальные принялись в шутку бранить ее.

– Неужели у короля нет на примете ни одной подходящей англичанки? – выразила недоумение графиня.

– Похоже, что нет, – вздохнула хозяйка дома.

– Если бы такая кандидатура вдруг появилась, вы бы нам обязательно сообщили, правда, Гертруда? – жалобно спросила Сесилия.

Та украдкой метнула на меня взгляд, а потом ответила:

– Я так давно уже не была при дворе. – По интонации ее чувствовалось, что она не горит желанием обсуждать эту тему.

Леди Ар негромко засмеялась и невинно поинтересовалась:

– Ну и что? Разве для вас это имеет какое-то значение?

Похоже, эта дама полагала, что Гертруде откуда-то должны быть известны все мысли и желания короля.

Внезапно я почувствовала, что взгляд леди Ар устремился на меня.

– Госпожа Джоанна, вы, конечно, знаете, как все мы благодарны маркизе Эксетер за то, что она способствовала возвышению королевы Джейн?

– Какая чепуха! – резко отозвалась Гертруда.

– Почему вы отрицаете это? – воскликнула леди Си. – Разумеется, без вашей помощи не обошлось! Своими силами Сеймуры ни за что бы не справились!

Тут еще одна гостья, леди Анна, покачал

головой и заметила:

– Братья Сеймуры – сущие чудовища.

Гертруда глубоко вздохнула и, скорчив гримасу, добавила:

– Но всех страшнее их папаша: вот уж зверь так зверь.

Это ее заявление вновь вызвало дружный смех присутствующих. Здесь все понимали друг друга с полуслова.

Меня же охватило смятение, которое я усиленно пыталась скрыть. Я вспомнила, как накануне вошла в гостиную Гертруды и случайно услышала ее разговор с доктором Брэнчем. Помнится, речь шла о некоей ничтожной девице из ужасной семьи. Наверняка они тогда говорили о покойной королеве Джейн Сеймур.

Ядовитая злоба и недоброжелательство, шпильки и язвительные насмешки – нет, не это надеялась я услышать здесь, в этой комнате, и, разумеется, званый вечер доставлял мне мало удовольствия. Но вот на серебряных подносах внесли пирожные. Кондитер Кортни оказался на высоте. Музыканты продолжали играть, и один из них пел красивую песню о любви и разлуке, а все дамы слушали и лакомились вкуснейшими пирожными.

Все дамы, за исключением двух: Гертруда и леди Ар продолжали о чем-то увлеченно беседовать, не обращая внимания ни на еду, ни на музыку. В короткую паузу между куплетами песни до моего слуха донеслось одно-единственное слово – Лондиний.

Наконец музыка умолкла. Гертруда встала и подошла к остальным гостям. А леди Ар внезапно посмотрела на меня и поманила пальчиком к себе. Сердце у меня часто заколотилось. Похоже, теперь наступила моя очередь беседовать с этой странной женщиной. Я взяла свой недопитый бокал с ароматным вином, подошла к ней и села на свободный стул.

Леди Ар наклонилась поближе. Благоухание засохших фиалок защекотало мне ноздри.

– Я служила всем трем королевам, вы знали об этом? – спросила она.

– Нет, миледи.

Я сжалась под испытующим взглядом ее глаз. И вовсе они были не серые, теперь я это ясно видела. Бледно-голубые, почти прозрачные, а вокруг зрачков – черные кружки.

– Я была фрейлиной Екатерины Арагонской в тысяча пятьсот двадцать седьмом году, когда вы прибыли ко двору. Как много воды утекло с тех пор. На память я не жалуюсь, но вот вас там что-то не припоминаю. Хотя удивляться тут нечему: ведь вы прослужили покойной королеве Екатерине всего один день. Как раз, когда его величество объявил своей первой супруге, что намерен с ней развестись.

У меня перехватило дыхание. Воздуха не хватало, а кровь отчаянно стучала в ушах. Я никак не могла поверить: неужели эта женщина знала, что в тот далекий день я была при дворе? Откуда? Ведь даже Гертруде Кортни ничего на этот счет не было известно, во всяком случае, она никогда не упоминала об этом. Разве такое возможно?

– Простите, – запинаясь, проговорила я, – но, когда нас знакомили, я не расслышала вашего полного имени. – Не могла же я обращаться к ней «леди Ар».

Она наклонилась еще ближе. Наши головы чуть ли не касались друг друга.

– Меня зовут Джейн Рочфорд, – ответила эта странная женщина. – Я вдова лорда Рочфорда. Но в бытность вашу при дворе мой покойный муж еще не был лордом. Все знали его как Джорджа Болейна.

11

Дорогая сестра Джоанна!

Я не хотела беспокоить Вас, пока Вы гостите у родственников. Ваше письмо из «Алой розы» было исполнено такой радости. И я счастлива, что Вы живете в окружении добрых христиан. Но я не хочу, чтобы Вы думали, будто мы про Вас забыли. Я и брат Эдмунд говорим о Вас с Артуром каждый день и молимся, чтобы Господь послал вам обоим доброго здоровья.

В Дартфорде все по-прежнему, хотя, признаться, развлечений у нас не так много. Наверняка такой большой город, как Лондон, не идет ни в какое сравнение с нашим захолустьем. Брат Эдмунд продолжает врачевать болезни и раны местных жителей, и один из пациентов даже заплатил ему за лечение звонкой монетой. Брат работает с утра до ночи, я даже беспокоюсь за него. Но, с другой стороны, Вы же знаете, сестра Джоанна, какое огромное удовлетворение всегда приносила ему врачебная практика. Я надеюсь, что постепенно становлюсь Эдмунду достойной помощницей.

Я опустила письмо сестры Винифред на колени. Закрыв глаза, представила себе брата Эдмунда, склонившегося над каким-нибудь захворавшим крестьянином, лежащим с высокой температурой. Или, скажем, над подмастерьем. Вот он велит сестре Винифред приготовить целебное снадобье. Та суетится, спешно смешивает необходимые ингредиенты. И вот уже все готово, и брат Эдмунд дает лекарство благодарному пациенту.

О, как бы мне хотелось сейчас перенестись в Дартфорд!

Гертруда сдержала обещание: мы ни разу не бывали при дворе. Но сегодня королевский двор сам явился ко мне: пустой, тщеславный и опасный. Я с отвращением вспомнила кривую улыбку на губах Джейн Болейн. Знает ли леди Рочфорд, что много лет назад сделал со мной ее муж, как он осквернил и измарал душу шестнадцатилетней девочки? Похоже, что знает. Но вот станет ли она рассказывать это другим?

И еще одна тревожная мысль терзала меня: как может Гертруда доверять ближайшей родственнице Болейнов? Ведь именно это семейство разрушило жизнь Екатерины Арагонской. Всем

известно, что Анна Болейн угрожала также погубить и леди Марию и только казнь помешала ей осуществить свои гнусные намерения. А теперь вдруг оказывается, что Гертруда – близкая подруга невестки Анны Болейн?! Бессмыслица какая-то.

Когда леди Рочфорд открыла мне, кто ее покойный муж, я потеряла дар речи. И до самого конца этого злосчастного приема чувствовала себя словно в ловушке, с величайшим трудом сумев произнести лишь несколько ничего не значащих слов. А потом сразу убежала к себе в комнату. Элис принесла мне на подносе ужин, но у меня напрочь пропал аппетит. К счастью, она принесла еще и письмо от сестры Винифред, которое придало мне значительно больше сил, чем пища.

Из другого угла спальни доносились едва слышные звуки. Это Элис у камина чинила одну из моих юбок: зашивала, обрывала нитку, вязала узелки. Я продолжила чтение письма.

У наших сестер в Дартфорде есть новости. Не знаю, помните ли Вы джентльмена, который утром накануне Вашего отъезда оплакивал в церкви Святой Троицы смерть своей жены. Его зовут Оливер Гуинн. Сестра Агата говорит, что господин Гуинн очень благодарен брату Эдмунду и всем остальным нам за то, что мы старались облегчить его страдания. Теперь он регулярно приходит в дом к сестрам, смотрит, не нужно ли что починить, и дает советы, как ухаживать за скотиной. Сестра Агата говорит, что его добросердечное участие существенно облегчает им хозяйственные заботы.

Кроме того, к радости всех жителей города, у нас появился новый констебль, Джеффри Сковилл. Каждый день его можно видеть на главной улице: он знакомится с обитателями Дартфорда, беседует с ними о делах и вникает во все проблемы. Констебль задался целью перенести бойню куда-нибудь подальше от церкви Святой Троицы. Помните, сколько раз мы с Вами говорили, как хорошо было бы это сделать? И вот теперь наши мечты, слава Богу, наконец-то осуществятся.

Вчера днем господин Сковилл проходил мимо лазарета и зашел спросить, нет ли от Вас вестей. Я сказала, что у Вас все хорошо. Надеюсь, сестра Джоанна, я поступила правильно? Мне кажется, что этот человек искренне желает Вам добра.

Писано в городе Дартфорде сестрой Винифред Соммервиль.

Несколько секунд я сидела без движения и только потом взяла с полки листок бумаги и стала писать.

Здравствуйте, Джеффри!

Не могу не признать, что Вы оказались правы, и очень сожалею, что мы с Вами, беседуя в последний раз, повздорили. Теперь я хотела бы как можно скорее вернуться в Дартфорд. Семейные обязательства требуют от меня пребывания в доме моего кузена, маркиза Эксетера, вплоть до 4 ноября. После этого мой долг перед гостеприимными хозяевами будет выполнен и мы с Артуром вернемся домой.

Писано в особняке «Алая роза», город Лондон,

Джоанной Стаффорд.

Как только чернила высохли, я сложила письмо вчетверо. Нагрела на свече сургуч и, дождавшись, когда он стал достаточно мягким, запечатала конверт. Правда, надавила на печать так сильно, что красный сургуч выступил по краям длинными каплями, словно кровь на свежей ране.

– Элис, – сказала я служанке, – я хочу немедленно отправить письмо в Дартфорд. Нужно, чтобы оно ушло со следующей почтой, это очень важно.

В восторге оттого, что получила важное поручение, Элис схватила мое письмо, все еще теплое от горячего воска, и убежала. Скоро послание отправится в путешествие и, надеюсь, уже завтра вечером будет в Дартфорде. Внезапно в душе у меня проснулся и зашевелился червячок сомнения. Не слишком ли опрометчиво было отправлять такое письмо Джеффри Сковиллу? Стоило ли вообще вступать с ним в переписку, ведь прежде я никогда этого не делала? Усилием воли я подавила тревогу.

Вскоре вернулась Элис и сообщила, что отправила письмо, а кроме того, еще и принесла ответ от отца Тимоти, домашнего священника семейства Кортни.

А ведь точно, я совсем забыла, что утром посылала к нему служанку с просьбой исповедать меня. Отец Тимоти приглашал меня на исповедь на следующий день рано утром, перед мессой. Я от души надеялась, что очищающая сила таинства покаяния поможет мне успокоиться.

Проснулась я задолго до рассвета. Одевшись, с нетерпением ждала, когда небо за окном начнет светлеть. И вот наконец-то появились первые проблески: ночь уходила прочь. Держа в руке свечку, я торопливо шагала по темным коридорам, как вдруг услышала в дальнем конце дома какой-то шум. Но особенно не насторожилась, поскольку знала, что внизу – на кухне, в кладовых и в буфетной – уже приступили к своим обязанностям слуги, которые в «Алой розе» вставали довольно рано.

– А-а, госпожа Стаффорд, благодарю вас, вы оказались пунктуальны… Сегодня у меня так много дел, – сказал отец Тимоти, встречая меня в дверях изящной домашней часовенки.

За его спиной, на алтаре, мерцали горящие свечи.

Я поставила подсвечник в уголок и окунула пальцы в чашу со святой водой. Отец Тимоти открыл дверь исповедальни – отдельно стоящей кабинки, покрытой блестящим лаком, – и зашел внутрь. Послышался звук скользящей в пазах двери, и священник занял свое место за

решеткой.

Я тоже зашла в исповедальню. Внутри было почти совсем темно, лишь слабо светился серебряный крест на самом верху толстой деревянной решетки. Даже силуэта головы отца Тимоти не было видно. Но сквозь решетку чувствовалось его теплое дыхание. Я ощутила слабый запах лука.

– Слушаю тебя, дочь моя, – сказал он.

– Благословите, святой отец, ибо, каюсь, я грешна, – начала я. – Уже пять дней, как я не исповедовалась. – Я помолчала, собираясь с мыслями. С чего начать, какими словами описать свои проступки?

И вдруг всего футах в десяти от нас раздался громкий голос Генри Кортни:

– Интересно, придет ли сегодня Джоанна на утреннюю мессу?

Я вздрогнула, сидя на узенькой деревянной скамейке. Странно, я и не слышала, как супруги Кортни вошли в часовню. Разумеется, мне следовало немедленно выйти из исповедальни. Но, услышав свое имя, я словно приросла к скамейке. Сидящий по другую сторону решетки отец Тимоти тоже молчал и не двигался.

– Надеюсь, она не будет и дальше неизвестно на кого дуться? И охота ей киснуть в своей комнате! – отвечала Гертруда.

– Я не хочу, чтобы ты говорила о ней в таком тоне, – заявил Генри, и голос его прозвучал непривычно резко.

– Ой, да не беспокойся, дорогой муженек! Никакого вреда твоей драгоценной игрушке я не причиню!

Щеки мои пылали от смущения. Разве могла я после этих слов выйти из исповедальни? Интересно, почему Гертруда называет меня игрушкой? И почему молчит отец Тимоти: уж он-то мог бы подсказать мне, что делать. Однако священник оставался сидеть, невидимый в темноте. Впрочем, вскоре я поняла, что ему тоже было не по себе: сдобренное запахом лука дыхание, проникавшее ко мне через решетку, участилось.

– Пожалуйста, Гертруда, – сказал Генри, – впредь не проси отца Тимоти читать проповеди, посвященные важности силы духа, мужества и необходимости приносить жертвы.

– Не беспокойся, – ответила жена. – Я уже потеряла всякую надежду, что ты пойдешь этой дорогой.

По часовне эхом прокатился глухой шум. Неужели всегда столь сдержанный Генри ударил в стену кулаком или ногой?! Трудно в это поверить. Из глаз моих брызнули слезы. Это было похоже на кошмар: как мог мой кузен так вести себя, да еще в святом месте?

– Этого не будет, Гертруда, – прошипел он. – Неужели ты не понимаешь? И причина тут не только в Генрихе, а в его окружении. Слушай меня внимательно. Все дело тут в Кромвеле, Кранмере и Саффолке. И разумеется, в Норфолке. Ни в коем случае нельзя забывать про Норфолка.

Тут дверь исповедальни, скользя, открылась. Отец Тимоти решил все-таки предстать перед супругами Кортни. Мне следовало сделать то же самое. Но от страха я не могла пошевелиться.

– Отец Тимоти?.. Вы подслушивали?! Но как вам не стыдно? Это же отвратительно! – вскричала Гертруда.

Пытаясь успокоить хозяев особняка, священник в самых смиренных выражениях извинился и постарался заверить, что все услышанное, до последнего слова, он сохранит в глубочайшей тайне.

– Но почему вы все это время находились тут, в исповедальне? – спросила маркиза. – Что вы здесь делали?

– Прибирался, готовил ее к предстоящей исповеди, миледи, – прозвучал ответ.

– Уж не исповедовали ли вы кого-нибудь, а, святой отец? – не отставала она. – Я вижу возле двери какой-то подсвечник. Ну-ка, признавайтесь, чей он?

Отец Тимоти ничего не сказал. Ну разумеется, он не хотел лгать своим покровителям.

Я в ужасе забилась в самый дальний угол. Обеими руками стала ощупывать в темноте стенку в поисках щеколды. Может быть, здесь есть еще одна дверца, с другой стороны? Как я буду смотреть в глаза супругам Кортни после всего, что только что здесь услышала?

Увы, другого выхода из исповедальни не оказалось.

– Я сейчас проверю, Гертруда, – сказал Генри Кортни.

Послышались шаги. Они приближались, становились все громче.

Дверь исповедальни распахнулась. В проеме видна была высокая и крепкая фигура маркиза. Она заслоняла даже тот скудный свет, который был в часовне. Но он, конечно же, меня увидел. Однако лицо кузена пряталось в тени, и я не могла разобрать его выражения.

Прошло несколько секунд, он сделал шаг назад. Дверца со стуком затворилась.

– Там никого нет, – объявил Генри. – Святой отец, пора начинать мессу.

12

Я вновь надела свое простое темное платье, которое убрала в шкаф в самый первый день, когда Гертруда навязала мне собственные пышные наряды. Я твердо вознамерилась сегодня же покинуть «Алую розу», и щеголять в платьях хозяйки мне больше не хотелось. Я размышляла все утро и к полудню приняла решение. Нас с Артуром здесь определенно подстерегает какая-то опасность, а потому надо немедленно уезжать отсюда.

Я отправилась в классную комнату, где обычно занимались дети, но она оказалась пустой, если не считать Франсуа – учителя, который преподавал Эдварду Кортни французский язык. Хотя этот молодой человек был еще студентом университета, он явно считал себя важной персоной и всегда держался с подчеркнутым достоинством.

– Мальчики во дворе, госпожа Джоанна, – сказал это

юноша, наморщив свой белоснежный лоб. – Извините, а вы хорошо себя чувствуете? Вы сегодня какая-то странная… на себя не похожи.

– Спасибо, со мной все в порядке, – твердо ответила я.

Взгляд его метнулся в сторону, куда-то через мое плечо.

Я обернулась и увидела Джеймса, того из близнецов, что был посообразительнее.

– Господин Эдвард и господин Артур вернутся к обеду, – сообщил он. – Не соблаговолите ли подождать?

– Нет, не соблаговолю, – отрезала я. – Я хочу немедленно увидеть своего племянника.

Громко топая, я быстро пошла по коридору. И, дойдя до первого поворота, услышала за спиной шаги: Франсуа и Джеймс следовали за мной.

– Я прекрасно знаю дорогу! – крикнула я им. – Нечего понапрасну за мной таскаться, лучше займитесь делом!

Еще один переход – и вот главная лестница. Я едва удержалась, чтобы не пуститься вниз бегом. Внезапно мне стало страшно: спустившись до середины, я услышала наверху стук каблуков. Франсуа с Джеймсом не отставали. Мало того, теперь вместе с ними шли моя горничная Элис и еще один слуга, имени которого я не знала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/n-bilo/chasha-i-krest-2/?lfrom=201227127) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

Об удивительных приключениях Джоанны Стаффорд подробно рассказывается в предыдущем романе Нэнси Бильо «Крест и корона», вышедшем в издательстве «Азбука» в 2013 году.

2

Тауэр-Хилл — небольшая возвышенная местность в Лондоне к северо-западу от Тауэра, в Средние века место публичной казни.

3

Мама, матушка (исп.).

4

Пожалуйста (исп.).

5

Благодатное паломничество — крупное восстание 1536 года, начавшееся в Йорке, а затем перекинувшееся на всю Северную Англию. Главными причинами бунта стали разрыв Генриха VIII с Римско-католической церковью и повсеместное закрытие католических монастырей с секуляризацией их земель.

6

Здравствуйте (лат.).

7

Имеется в виду Джейн Сеймур – третья жена Генриха VIII.

8

Тайберн — деревня в графстве Миддлсекс; с 1196 по 1783 год являлась официальным местом проведения казней.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить