Скажи, что ты моя
Элизабет Нуребэк

Двойное дно: все не так, как кажется
Где проходит тонкая грань между безумием и надеждой?

Перед нами три женщины: одна полагает, что нашла свою дочь, другая боится, что теряет своего ребенка, третья пытается понять, кто она на самом деле.

Стелла – успешная сорокалетняя женщина. Она работает психотерапевтом и живет в красивом доме с любящим мужем и сыном-подростком. Но однажды к ней на прием приходит девушка по имени Изабелла, и аккуратная, правильная жизнь Стеллы начинает рассыпаться. Она убеждена, что Изабелла – на самом деле ее дочь, Алиса, которая исчезла много лет назад при загадочных обстоятельствах. Полиция тогда пришла к заключению, что маленькая Алиса утонула, однако тела не нашли, и Стелла всегда верила, что она жива.

Стелла видит в Изабелле явное сходство со своей дочерью, но главное – она сердцем чувствует, что эта девушка ей не чужая. Окружающие опасаются за психическое здоровье Стеллы и полагают, что старая травма дает о себе знать. Меж тем у Изабеллы есть свои секреты и свои причины посещать сеансы психотерапии.

Кто лжет? Кто говорит правду? Где галлюцинации, а где реальность? Только пройдя вместе с героями до самого конца, мы узнаем ответы на эти вопросы.

Элизабет Нуребэк

Скажи, что ты моя

Стелла

Я все еще лежу на полу.

Лежу, обхватив руками колени.

Вдох. Выдох.

От биения сердца шумит в ушах, острая боль в животе сменилась дурнотой, дрожь прекратилась.

Меня зовут Стелла Видстранд, а не Стелла Юханссон. Мне тридцать девять, а не девятнадцать. И у меня больше не случаются панические атаки.

В комнату падает серый осенний свет. Я слышу шум дождя, льющегося за окном. Мой кабинет выглядит как обычно. Высокие окна, болотно-зеленые стены. Привольный пейзаж в раме на стене, ковер ручной работы на деревянном полу. Мой старый добрый стол, два кресла в углу у двери. Помню, как я сама обставляла кабинет, продумывая каждую деталь. Теперь уже не скажу, почему это казалось таким важным.

Я всегда представляла себе, что сама найду ее. Не думала, что она разыщет меня. Возможно, она сделала это из любопытства – желая посмотреть, кто же я. Или для того, чтобы упрекнуть меня, – чтобы я никогда не забыла.

Может быть, из чувства мести.

Мне понадобились десятилетия, чтобы заново построить свою разрушенную жизнь, прийти к тому, чем я занимаюсь сегодня. Но даже если я оставила позади все, что произошло тогда, – я ничего не забыла. Такое не забывается.

Я лежу на полу.

Колени к груди.

Вдох. Выдох.

Хенрик поцеловал меня в щеку, уходя на работу. Я позавтракала вместе с Эмилем, высадила его у школы и поехала дальше в сторону Кунгсхольмена[1 - Кунгсхольмен – остров в самом центре Стокгольма. (Здесь и далее примеч. пер.)]. Все было как обычно. Запотевшие стекла в машине, пробка на мосту Транебергсбрун, туман над серой гладью воды озера Меларен, нехватка парковочных мест в центре города.

Она пришла на прием за час до обеда. Я открыла, услышав стук в дверь, и тут же узнала ее. Мы пожали друг другу руки. Она представилась как Изабелла Карлссон.

Знает ли она свое настоящее имя?

Я взяла у нее из рук мокрую от дождя куртку. Сказала что-то о погоде, пригласила в свой кабинет. Изабелла Карлссон улыбнулась и устроилась в одном из кресел. Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки.

Как обычно, когда пациент приходит ко мне впервые, я задала вопрос, что заставило ее обратиться за помощью. Изабелла Карлссон хорошо подготовилась. Свою роль она сыграла прекрасно: рассказала, что после смерти отца ее мучает бессонница. Ей нужна помощь, чтобы справиться со своим горем. Добавила, что испытывает растерянность и неуверенность в себе, что у нее возникают трудности в общении.

Все было тщательно отрепетировано.

Зачем?

Она с таким же успехом могла сказать все как есть. Не было никакой необходимости скрывать истинные причины своего появления.

Ей недавно исполнилось двадцать два. Среднего роста, стройная фигурка с тонкой талией. Коротко подстриженные ногти без маникюра. Ни татуировки, ни пирсинга, даже дырочек в ушах нет. Черные прямые волосы спадали до середины спины. Мокрые от дождя, они казались особенно блестящими и подчеркивали белизну кожи, и тут я подумала – какая же она красивая. Гораздо красивее, чем я могла себе представить.

Наш дальнейший разговор прошел как в тумане. Задним числом я даже не вспомню, что говорила. Вероятно, что-то про динамику групповой терапии, возможно, что-то о коммуникации и о том, как наш образ-Я влияет на наше отношение к другим.

Казалось, Изабелла Карлссон внимательно слушает меня. Движением головы она откинула назад волосы, снова улыбнулась. Однако она все время была начеку. Напряжение не спадало.

Сначала на меня накатила тошнота, потом закружилась голова, грудь сдавило так, что стало трудно дышать. Все эти симптомы мне хорошо знакомы. Извинившись, я вышла из кабинета и закрылась в туалете в конце коридора. Сердце отчаянно колотилось, холодный пот стекал

по спине, а в голове стучало так, что искры сыпались из глаз. В животе все перевернулось, я встала на четвереньки перед унитазом, пытаясь вызвать рвоту. Не получилось. Тогда я села на пол, прислонившись к кафельной стене, и закрыла глаза.

Прекратить думать о ней.

Прекратить думать.

Прекратить.

Через несколько минут я вернулась, сказала, что жду ее на сеансе групповой терапии в среду в час дня. Изабелла Карлссон накинула куртку, приподняла волосы на затылке и встряхнула ими. Мне захотелось протянуть руку и прикоснуться к ее прядям, но я сдержалась.

Она заметила это.

Конечно, она обратила внимание на мои сомнения, на стремление к контакту.

Возможно, именно этого она и добивалась? Выбить меня из равновесия?

Она повесила сумку на плечо, я открыла перед ней дверь, и она ушла.

Как долго я мечтала об этом дне! Представляла себе, как все это будет, что я буду говорить. Все должно было произойти совсем не так. И оказалось, что это куда больнее, чем я думала.

Я лежу на полу.

Лежу, притянув колени к груди.

Вдох. Выдох.

Она вернулась.

Она жива.

Изабелла

– Изабелла!

Я обернулась на голос Юханны. Снова я оказалась в корпусе М, в самом дальнем конце кампуса, где располагалось кафе. В разгар обеденного перерыва в зале яблоку негде было упасть, все столы и стулья были заняты. В обед тут всегда толпились студенты. Я повертела головой, но Юханну не увидела. Наконец она поднялась со своего места и помахала мне рукой.

– Иди сюда! – крикнула она.

Я совершенно не хотела присоединяться к ней. Всю последнюю лекцию я сидела как на иголках. Казалось, я сейчас взорвусь от переполнявших меня чувств.

Горе. Гнев. Ненависть. Попытки все это скрыть. Улыбаться, казаться милой. Изображать из себя кого-то другого, не быть собой.

Более всего на свете мне хотелось бы съесть свой бутерброд в одиночестве, пока не началась очередная лекция. Еще раз обдумать то, что произошло в кабинете Стеллы. Однако мне трудно сказать «нет». Закинув сумку на плечо, я начала прокладывать себе путь среди человеческих тел, валяющихся на полу сумок, зеленых столов и красных стульев, и наконец добралась до их столика.

Юханна – самый близкий мне человек. Никогда у меня не было подруги ближе нее. С самых первых ужасных дней в Королевском технологическом институте, когда она взяла меня под свое покровительство и предложила мне переехать к ней. До сих пор не знаю, почему она так поступила. Мы с ней такие разные. Она человек опытный, много всякого повидала в жизни, путешествовала почти по всему миру. Волосы у нее выкрашены в лиловый цвет, в ушах дырочки, в носу кольцо, татуировка на пояснице и еще одна на запястье. Единорог, дышащий огнем. Она крутая и уверенная в себе. И прекрасно знает, чего хочет.

Сюзи и Марьям, сидящие возле нее, тоже очень милые. Но только с Юханной я могу расслабиться, быть собой.

– Куда ты пропала? – спросила Марьям. – Что-то я тебя на матане не видела.

– А меня и не было, – ответила я.

– Случилось что-то страшное? – воскликнула Сюзи, прикладывая руку к груди. – Ты же никогда не прогуливаешь!

– Мне пришлось уйти, сделать одно дело.

Я придвинула себе стул, повесила на спинку промокшую куртку и села. Меня до сих пор удивляет, что люди меня замечают, что кто-то обращает внимание на мое отсутствие. И даже скучает без меня. Я привыкла казаться невидимой.

Раскрыв сумку, я достала из нее завернутый в пластик бутерброд, купленный в супермаркете по дороге. Бутерброд уже потерял вид, и я кинула его обратно в сумку.

– Там все еще идет дождь? – спросила Юханна.

– Как с утра зарядил, так и льет, – ответила я.

– Тоска! – вздохнула Сюзи, перелистывая учебник по механике. – Ты хоть что-нибудь понимаешь?

– В последний раз я записала кучу всего про вращательные моменты, – ответила Юханна. – Но я не уверена, что все это относится к тому, к чему нужно.

Они засмеялись. Я тоже. Но какая-то часть моего существа словно бы сидела в прозрачном стеклянном аквариуме и смотрела наружу. Во мне живут два разных человека, я знаю. Один – это тот, кого все видят. Второго, настоящего, вижу только я. Между ними – пропасть. Внутри меня – бездна и тьма. (У меня есть склонность к мелодраматичности).

– Изабелла, ты же понимаешь, – воскликнула Марьям, поворачиваясь ко мне. – У меня уже паника. Пора начинать готовиться к экзамену!

– Если прочитать учебник, то там все понятно, – ответила я.

– Ну да, некоторым понятно. Если бы мы сидели и зубрили, как ты, вместо того чтобы ходить на вечеринки, мы бы тоже секли, – усмехнулась Сюзи и толкнула меня кулачком в бок.

– Признайся, что она права!

Скомканная салфетка Юханны полетела мне в голову.

– Признайся, Изабелла!

– Вы считаете меня зубрилкой? – спросила я. – Занудой, которая не умеет отрываться? Да не будь меня, у вас вообще не было бы никаких шансов, бездельницы хреновы!

Я швырнула скомканный шарик обратно в Юханну и расхохоталась, когда мне в голову тут же устремились два новых. Снова кинула смятой салфеткой в

Сюзи и Марьям, и вскоре за нашим столом началась настоящая салфеточная война. Мы смеялись, вопили, а все остальные, сидящие в кафе, подскочили и начали болеть за нас, и тут…

У меня зазвонил мобильный телефон.

Слишком часто я так поступаю. Переношусь в мир вымысла и мечтаний. Мысленно проигрываю в голове маленькие смешные клипы. Сцены, где я такая же спонтанная и раскованная, как и все остальные.

Порывшись в сумочке, я нашла телефон и взглянула на дисплей.

– Кто это? – спросила Марьям. – Ты не хочешь ответить?

Я сбросила звонок и положила телефон обратно.

– Да нет, это неважно.

После лекции я поехала домой одна. Юханна отправилась к Акселю, своему парню. Строго говоря, я с удовольствием поехала бы прямиком домой после визита к Стелле, настолько тяжело мне далась встреча с ней, однако боялась пропустить что-нибудь важное в институте.

И вот я сижу в метро. Одна в толпе незнакомых людей. Когда я переехала сюда, мне поначалу казалось, что это полный кошмар, но сейчас я привыкла к такой анонимности. Прожив год в Стокгольме, я неплохо ориентируюсь. Поначалу я панически боялась запутаться в метро. Не различала поезда на Хессельбю и Хагсетру, трижды проверяла, правильно ли я еду, чтобы попасть туда, куда мне надо. Несмотря на все это, я довольно много перемещалась по городу. Посетила все торговые центры, до которых можно добраться на метро.

По каждой ветке я проехала на электричках до конца, освоила все линии метро, ездила на городском автобусе. Обошла пешком Сёдер, Васастан, Кунгсхольмен, Норрмальм, но больше всего гуляла по центру.

Я разглядываю исподтишка своих спутников, воображая, что мне все про них известно. Вот эта пожилая дама с лиловыми волосами и очками в красной оправе… Два раза в неделю она ходит в зал, обтянутая в яркие леггинсы по моде 80-х, и откровенно заглядывается на мужиков.

Парочка напротив меня – сидят, держась за руки, и время от времени целуются. Он студент-медик, она учительница начальной школы. И едут они домой в свою однокомнатную квартирку у Броммаплан. Вместе приготовят ужин и посмотрят кино, заснут на диване перед телевизором. Потом она уйдет и ляжет в постель, а он усядется за компьютер и начнет смотреть порнуху.

Длинный тощий мужчина в костюме. Он кашляет так, что сгибается пополам. Умирает от рака легких. Никто не знает, сколько он еще продержится.

Сколько времени каждому из нас осталось? Жизнь может оборваться в любой момент. Возможно, прямо сегодня.

Мне не хватает папы. Четыре месяца прошло с того майского дня. Четыре долгих пустых месяца. Задним числом я узнала, что он плохо чувствовал себя в течение нескольких недель. Само собой, к врачу он не пошел. Я ничего не знала. Папа никогда не болел. И в этот раз решил меня не беспокоить.

Сказать, что меня мучает совесть, – значит ничего не сказать. Слишком редко я бывала дома. В последний раз я видела его на Пасху. Но уехала на следующий день.

Что мною двигало, когда я уехала жить в другой город, – не чистейший ли эгоизм? Папа хотел, чтобы я воспользовалась выпавшим шансом. Он поддерживал меня в том, чтобы оставаться в большом городе, общаться с новыми друзьями, оторваться от родительского дома.

Всю правду я узнала только после его смерти. И я никогда не прощу ей того, что она сделала. Всей душой желаю ей смерти. Ненавижу ее.

Ненавижу ее.

Ненавижу ее.

Ненавижу ее.

Стелла

Я проснулась в своем доме в Бромме[2 - Пригород Стокгольма.]. Заснула я на кровати поверх покрывала, укрывшись пледом. Такое ощущение, что я проспала несколько дней.

Вчера, сославшись на мигрень, я попросила Ренату обзвонить оставшихся пациентов и отменить прием. Под проливным дождем остановила такси на Санкт-Эриксгатан. Дальше не помню. Должно быть, я расплатилась с шофером, когда мы приехали, вышла из машины и вошла в дом. Сняла обувь и пальто и поднялась наверх, в спальню. Ничего этого я не помню.

Жжение в глазах, тупая головная боль – на мгновение у меня возникла надежда, что все это мне привиделось. Мне просто приснилось, что девушка по имени Изабелла Карлссон посетила мой кабинет.

Как мне хотелось, чтобы так и оказалось.

Избегать боли – основополагающий человеческий инстинкт. Лучше бежать, чем столкнуться с тем, что причиняет боль.

Если бы я могла сбежать.

Я услышала, как «рендж ровер» Хенрика въезжает на дорожку перед домом. Встала с постели, подошла к окну. Дождь все лил. Сосед стоял у забора в непромокаемом плаще со своей тявкающей собачонкой. Эмиль выпрыгнул из машины и побежал к дому. Хенрик поздоровался с соседом и двинулся следом. Входная дверь открылась, и я услышала, как Хенрик окликает меня. На мгновение я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и направилась вниз.

Эмиль пробежал мимо меня, спрашивая на ходу, что на ужин. Я ответила, что понятия не имею, – тем временем он вбежал в гостиную и бросился на диван. Хенрик поднял мое пальто, лежащее на полу в прихожей, повесил его на крючок и сказал, что пытался дозвониться мне.

Я ответила, что мобильник наверняка остал

я в сумке. Хенрик посмотрел на пол – трубка лежала возле моих туфель. Он поднял ее и протянул мне.

– Мы хотели спросить, не купить ли нам чего-нибудь по дороге, – произнес он. – Ты не приготовила ужин.

Это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.

– Я не успела.

– Что-нибудь случилось?

– Почему ты так думаешь?

– А твоя машина?

Об этом я совсем забыла. Моя «ауди» осталась стоять на Кунгсхольмене.

– Я взяла такси.

Хенрик внимательно посмотрел на меня. Я быстро поцеловала его в щеку, избегая встречаться с ним взглядом, и поспешила в кухню. Он последовал за мной.

– Эмилю нужно поесть, – сказал он. – Ему скоро ехать.

У меня совсем вылетело из головы, что у Эмиля сегодня тренировка по баскетболу. В обычном состоянии я никогда бы этого не забыла. Я села к столу, проверила телефон. Два пропущенных звонка и одно сообщение. Хенрик достал что-то из морозилки, крикнул Эмилю, что еда скоро будет.

– Как у тебя прошел день? – спросил он после паузы.

– Хорошо.

– Все в порядке?

– Да, – ответила я.

– Точно?

– Точно.

Хенрик помешал макароны, выложил мясной фарш на сковородку. Тем временем рассказывал, что собирается навестить своих родителей в загородном доме в следующие выходные. Что у Эмиля в субботу матч. О работе. Потом поставил на стол тарелки и стаканы, положил приборы, налил воду в графин. Принялся рассказывать что-то еще о работе.

Это самый обычный понедельник. Мы встречаемся дома после долгого дня, переговариваемся в кухне. Мой муж ведет себя как обычно, сын тоже. Наш прекрасный дом такой же, как всегда. А между тем все какое-то чужое. Словно я стала другой. Словно я чужая в своей собственной жизни.

Хенрик крикнул Эмилю, что еда готова. Никакой реакции не последовало. Хенрик снова позвал его, но Эмиль никак не шел.

Я решительными шагами направилась в гостиную, подошла к дивану, сняла с Эмиля наушники и отобрала у него планшет. Сердитым голосом заметила, что ему скоро на тренировку. Эмиль сначала удивился, потом обиделся. Он встал, прошел мимо меня и сел за стол.

В тот момент, когда Эмиль не смотрел в нашу сторону, Хенрик положил ладонь мне на руку. Я прекрасно понимала, что он хочет сказать: «Успокойся, что с тобой сегодня?»

Мне следовало бы рассказать ему, что со мной произошло. Следовало бы поговорить с ним. Не в моем стиле напускать таинственности. Как-никак я психолог, и к тому же практикующий психотерапевт. Я говорю о своих чувствах, я обсуждаю и выясняю, какой бы ни была проблема. Особенно когда речь идет о том, что полностью изменит нашу жизнь. Хенрик – мой лучший друг. Мы всегда откровенны друг с другом, можем поговорить обо всем. Он знает меня лучше, чем кто-либо другой, так что скрыть от него что-либо особенно трудно. Да у меня и не возникало никогда подобного желания. Вплоть до сегодняшнего дня.

Мне не удалось проглотить ни кусочка. Хенрик и Эмиль беседовали между собой, я не знала о чем. Я вроде бы и слушала их разговор, но не слышала. Мои мысли все время улетали к ней.

Изабелла Карлссон.

Почему она использует это имя? Что именно ей известно?

Эмиль что-то говорил о велосипеде, который ему хотелось бы иметь, – суперкрутой велик. Достал свой телефон, чтобы показать нам фото. Извинившись, я поднялась из-за стола и ушла из кухни. Зашла в прачечную, попыталась собраться с мыслями.

Паническая атака. Впервые за последние двенадцать лет. Я теряю контроль и ничего не могу поделать. Панический ужас и парализующая тоска охватывают мое тело, заполняют все мои мысли и чувства. Такое ощущение, как будто тебя заставили вскочить на поезд, несущийся куда-то без тормозов – и ты знаешь, что тебе придется проехать весь путь до конца, до последней станции. А я вовсе не хочу снова там оказаться. Я готова на все, лишь бы не проходить через все это еще раз. Меня пугает сама мысль о том, что все это опять обрушится на мою семью.

Если бы я знала, какой окажется эта встреча, – стала бы я подвергать себя такому испытанию? Знай я наперед, кто она, – решилась бы я с ней встречаться?

Если, конечно, это действительно она.

Я буквально вижу перед собой эту сцену: как я спрашиваю ее прямым текстом. Смотрю ей в глаза, задаю вопрос и вижу, как мои слова проникают в ее сознание, запускают цепь реакций.

Да, это я.

Правда? Ложь?

Нет, это не я.

Правда? Ложь?

Я не доверяю Изабелле Карлссон. Да и как я могу ей доверять? Как я могу доверить ей свои вопросы, если пока даже понятия не имею, чего она добивается. Сперва мне многое нужно выяснить. Я должна узнать больше.

У меня за спиной возник Хенрик. Он положил мне руки на плечи.

– Что с тобой? – спросил он. – Поговори со мной, Стелла!

– Я устала.

– Дело не только в этом, – возразил он. – Что-то произошло, я вижу по тебе.

Он так просто не отступится. Я повернулась к нему.

– Денек выдался ужасный, – ответила я. – У меня началась мигрень, я отменила прием и поехала домой.

Я осознанно постаралась намекнуть, что речь идет о Лине – пациентке, с которой у меня когда-т

возникли проблемы. По его глазам я увидела, что он так и понял.

Хенрик погладил меня по щеке, обнял меня. Спросил, пришло ли решение из инспекции по здравоохранению. Известий от них я еще не получала. Пока.

Он сказал, что последние месяцы выдались напряженными, но все уладится. Сегодня он отвезет Эмиля на тренировку сам, я могу остаться дома.

Когда они отъезжали от дома, я стояла у окна кухни и смотрела им вслед.

Поднимись на чердак. Загляни в сумку.

Чемодан на чердаке. Двенадцать лет я не прикасалась к нему – с тех пор как мы переехали сюда. Но я прекрасно помню, где он лежит.

Я не собираюсь в него заглядывать.

Если я это сделаю, то опять лишусь рассудка.

Двадцать один год назад моя жизнь рухнула, однако мне удалось отстроить ее заново. Об этом нельзя забывать. Я решила жить дальше – что еще мне оставалось? Единственной альтернативой была смерть, но на этот шаг я тогда не решилась.

Вместо этого я сосредоточилась на образовании, на достижении поставленных целей. Пять лет спустя я познакомилась с Хенриком и влюбилась в него.

Я похоронила ее. Это не означает, что я забыла.

Загляни в сумку на чердаке.

Паническая атака, охватившая меня сегодня, – всего лишь однократное явление.

Такого больше не повторится.

И мне не надо подниматься на чердак. Мне нужно одно – выспаться.

Я направилась в спальню. Принимать душ не было сил, смывать косметику – тоже. Даже почистить зубы я была не в состоянии. Я сняла наручные часы, подарок Хенрика, и положила их на комод. Брюки и джемпер кинула на стул у двери. Сняла лифчик и заползла под одеяло.

Я долго не могла заснуть.

Дождь все еще барабанил по стеклу, когда я проснулась среди ночи. Должно быть, я спала очень крепко – даже не слышала, как вернулись Хенрик и Эмиль. Благодаря плотным шторам в комнате было абсолютно темно. Обычно мне так очень нравилось, но сейчас темнота давила и душила.

Поднимись на чердак. Загляни в сумку.

Рука Хенрика обнимала мою талию. Он что-то пробормотал во сне, когда я сдвинула ее. Я вылезла из кровати и накинула халат. Тихонько выскользнула из спальни, плотно закрыв за собой дверь. В дальнем конце коридора я подтащила стоящий у стены стул и поставила его под люком, ведущим на чердак. Залезла на стул, взялась за ручку и потянула. Раздался скрежет. Я стояла, затаив дыхание. Потом достала стремянку, поднялась на чердак, зажгла свет.

Сумка стояла в самом дальнем углу. Мне пришлось отодвинуть несколько коробок, чтобы добраться до нее. Красно-синяя с узором пейсли – ее мне подарила мама много лет назад. Я достала ее, села на стол и расстегнула молнию…

У паука были мягкие длинные лапы, сиреневые и желтые, и широкая глупая улыбка. Я дернула за веревочку у него на животе, но ничего не произошло. Обычно он играл несколько тактов детской песенки про паучка. Нам это казалось безумно смешным.

Белое одеяло с серыми звездочками. Крошечное голубое платьице с кружевами на воротнике и манжетах – единственный предмет одежды, который я сохранила. Я уткнулась в него носом. Он пах пылью и молью.

Фотографии. На одной из них – лица трех радостных подростков. Даниэль, его сестра Мария и я.

Я почти всегда носила длинные волосы. Они у меня густые, темно-каштановые, слегка волнистые. Когда было сделано это фото, они доставали до середины спины. На мне желтое платье, перехваченное на талии черным поясом из широкой резинки. Даниэль обнимает меня одной рукой за плечи, он мужественный и уверенный в себе. Короткие волосы, как всегда, взъерошены, на нем потрепанные джинсы и фланелевая рубашка с отрезанными рукавами.

Интересно, чем он сейчас занимается? Счастлив ли он? Вспоминает ли обо мне хоть когда-нибудь?

Я внимательно рассмотрела Марию. У нее прямые волосы до талии – такие же черные, как у Даниэля. Сходство с Изабеллой Карлссон пугающее. Они словно родные сестры. Или даже близнецы.

Но это просто совпадение. Такого не может быть.

Еще фотографии. Семнадцатилетняя девушка с малышом на руках. Она сама еще ребенок. И она, и малышка улыбаются. У обеих ямочки на щеках.

Я почувствовала жжение в глазах и потерла их рукавом халата. На самом дне сумки лежала книжка в красном переплете. Я взяла ее в руки.

Мой дневник.

29 декабря 1992 года

А-а-а-а! Ужас, ужас, ужас. Я беременна. Как это получилось? То есть это-то я понимаю. Но все-таки. Наверное, поэтому я все время такая уставшая. Поэтому у меня постоянные перепады настроения и то и дело хочется плакать.

Вот сегодня, например. Мы с Даниэлем и Перниллой поехали в торговый центр и стали примерять шмотки. Я нашла очень классные джинсы, но не смогла их застегнуть, хотя это был мой размер. Старалась, пыхтела – но мне так и не удалось.

Сама понимаю – я отреагировала слишком бурно. Я села на полу в примерочной и разрыдалась. Даниэль ничего не понял и сказал эдак небрежно: «У тебя что, месячные? Возьми размер побольше, в чем проблема?» Я разозлилась и разрыдалась еще сильнее. Пернилла отругала его за это. Мы наплевали на шмотки и пошли перекусить.

Как я скажу маме? Она взорвется от ярости. Хелена точно процедит сквозь зубы, что это ужасно. А Даниэль – что скажет он? Стать отцом. Мы представляли себе наше будущее немного иначе.

Эмоции зашкаливают. Вся моя жизнь перевернулась.

Как мы могли так лажануться? Такая безответственность. У меня были такие планы – что мне теперь делать?

Мне кажется, я сошла с ума. То смеюсь, то плачу. То меня переполняет счастье, то жуткий страх. Маленький человечек. Просто так, ниоткуда. Разве можно уже любить это крошечное существо?

Я хочу этого ребенка. Хочу ребенка от него. Надеюсь, он тоже захочет, потому что другого выхода я себе не представляю.

Так что добро пожаловать в этот мир, я жду тебя, кто бы ты ни был. Все остальное подождет.

Изабелла

Утро, когда все куда-то спешат. Сюзи стояла на несколько ступенек выше меня на эскалаторе. Я только что обернулась и видела, что она заметила меня. Значит, придется всю дорогу с ней болтать. Изображать, что у меня все в порядке, притворяться нормальной.

Нормальной. Даже не понимаю до конца, что означает это слово.

Как все?

Смогу ли я когда-нибудь научиться быть как все? Так, что никто не заметит, какая я странная? Какая я на самом деле злая?

Злая. Иного слова тут не подберешь. Я никогда никому не причиняю зла. Но иногда мне становится страшно, что я это сделаю. Ненависть во мне, нарастающая ярость. Вот что делает меня злой. Я не знаю, что мне делать, куда податься. Но меня не покидает чувство, что все кончится очень плохо – что все мысли, все переполняющие меня чувства приведут к чему-то страшному. (Похоже, опять получается как-то высокопарно.)

Сойдя с эскалатора, я дождалась Сюзи.

– Привееет, Изабелла! – крикнула она и подошла ко мне. Она всегда говорит с восклицательными знаками на конце. – Дико странно, что дождь не идет! Столько дней такая отвратная погода! А где Юханна?

– Пошла купить себе покушать.

– Покууушать! – весело повторила она, передразнивая мое произношение. Теперь это случается все реже, и я не так обижаюсь, как в начале.

– А где у нас лекция?

– В К1, – ответила я.

– А ты сделала подготовительное задание?

– Да. А ты? (Я откинула назад волосы – дурная привычка, с которой я усиленно борюсь.)

Сюзи состроила гримаску.

– Отличница. Надеюсь, меня не спросят.

Всю дорогу она болтала – как здорово, что сегодня пятница, что будет в выходные (компания собирается в бар, не хочу ли я присоединиться). Вчера ее собаку вырвало, а еще у нее есть подружка-ветеринар, чего они только не насмотрятся на такой работе, ха-ха. Она напомнила мне, что половина сентября уже прошла, что время летит быстро и что скоро наверняка снова польет дождь.

Я слушала, иногда поддакивала. Когда мы были уже почти на месте, она убежала в туалет. Я открыла дверь аудитории и зашла, хотя до начала лекции оставалось еще одиннадцать минут. Оглядевшись, я выбрала крайнее место в третьем ряду.

Я всегда сажусь в один из первых рядов. (И прихожу вовремя.) Я положила перед собой блокнот и ручки и приготовилась все записывать: каждую цифру и букву. Маркеры, которыми я подчеркиваю, выделяю, провожу стрелки, чтобы лучше видеть связи и легче запоминать. Во всем этом есть черты невроза. (Точно знаю, что это так, – читала об этом). К цифрам у меня особое отношение. Даже если я знаю, что и так их запомню, – или если они, наоборот, никогда мне больше не понадобятся, я все равно их записываю.

«Увидимся двадцать минут четвертого». 15:20.

«Садись на автобус 515 или 67 на площади Уденплан». 515, 67.

«Твой рост 163, вес 56». 163, 56.

Многие считают меня чересчур серьезной. Все, с кем я общаюсь здесь, в КТИ, трепетно относятся к учебе – но и гуляют от души. По пятницам – паб в Нимбле, разные факультеты организуют свои вечеринки, а сессия всегда заканчивается большой попойкой. Не говоря уже о промежуточных домашних вечеринках.

Юханна и Сюзи всегда зовут меня с собой, но я соглашалась лишь пару раз. Общий праздник первого курса этой весной – единственное большое мероприятие, на котором я побывала в последнее время.

И дело не в том, что я не хочу. Наоборот, я очень хочу вписаться в компанию – хорошо бы, если бы это не стоило мне такого труда. Легче было бы забыть, кто я на самом деле.

Однако переезд в Стокгольм – лучшее, что я сделала за всю жизнь. Количество друзей в «Фейсбуке» увеличилось в несколько раз. У меня есть «Инстаграм». И «Снэпчат» (обожаю его!). Я стараюсь запечатлеть свою повседневную жизнь, снимаю селфи. Моя виртуальная реальность потрясающая, безумная и яркая – все, кто видит мои фотографии, сразу понимают, что моя жизнь полна особых моментов в окружении друзей, которые меня любят. Каждый лайк, каждый комментарий радует меня. Понимаю, что это так поверхностно, – но меня это не беспокоит. Чем плохо быть поверхностной? До весны я даже общалась с людьми в реале, а не только в Интернете.

А потом умер папа.

В поле моего зрения что-то замаячило, и я подняла глаза. Парень, которого я не знаю, спросил, можно ли пройти. Выг

ядел он классно. Я привстала, и он улыбнулся мне, прежде чем протиснуться по ряду стульев. Его взгляд надолго задержался на моем коротком платье и высоких сапогах.

В этом году мне пришлось привыкнуть к тому, что парни обращают на меня внимание. (Дома я была невидимкой.) Волосы – единственное, чем я всегда была довольна и гордилась. Но мое тело… Иногда на меня пялятся, как сейчас. Странно, но приятно. Никто не проникает взглядом за внешнюю оболочку, никто не видит сути. Никто не знает, какая я фальшивая, злонамеренная, испорченная и ужасная. Никто никогда не узнает, кто я в глубине души.

Юханна и Сюзи заставили меня изменить имидж. Все началось с того, что я взяла у Юханны поносить свитер, который оказался очень обтягивающим. И тогда они заставили меня примерить одно из ее самых коротких платьев. Оно было и вправду чересчур коротким. Но, по их мнению, это так и было задумано. Имея такие ноги, как у меня, нужно их показывать.

Они потащили меня с собой в H&M, Monki, Gina Trikot – мы обшарили все магазины. К тому же я обнаружила, что в стокгольмских секонд-хендах можно найти такие вещи, какие дома в Бурленге никогда не попадаются. Теперь я полностью обновила гардероб. У меня появилась одежда таких размеров и таких стилей, которые я никогда раньше не покупала.

Я привыкла быть на виду. Оказалось, что это совсем не страшно. Наоборот. Так легче прятаться. Мне нравится, что я могу выбирать, кем мне быть в глазах других.

Моя недавно завоеванная свобода. Моя новая сила.

Если бы только я могла забыть свое истинное «я».

Вот тут-то и появляется Стелла Видстранд.

Мои размышления прервались: началась лекция. Я сосредоточенно слушала и записывала. Когда объявили перерыв, я встала и сделала шаг в сторону, чтобы те, кто сидит со мной в одном ряду, могли выйти. Я размышляла, пойти ли мне в коридор или остаться в аудитории, когда кто-то за моей спиной выкрикнул его имя.

Фредрик.

Я обвела глазами бурлящую толпу. Вот он – несколькими рядами выше меня. Он поднял голову, встретился со мной взглядом и кивнул. (Я поняла, что смотрела на него слишком долго.) Потом встал и перевел взгляд на Меди, стоящего где-то в стороне, что-то крикнул ему – что именно, я не смогла разобрать.

Фредрик стройный, чуть повыше меня ростом. У него подстриженная наискосок густая светлая челка, которую он отбрасывает в сторону движением головы или запускает в нее пальцы. Он часто улыбается – могу себе представить, как он выглядит на школьной фотографии в первом классе. Примерно как сейчас, только верхних зубов не хватает.

Носит он джинсы или чинос, сидящие низко на бедрах, и почти всегда – футболки с принтом. Он катается на лонгборде и однажды даже уговорил меня попробовать. Сам бежал рядом, держа меня за руку, и хохотал. Я спросила, почему, и он ответил, что я визжу, как девчонка. Красивый, крутой, классный парень. И танцует отлично – в этом я могла убедиться на тусовке первокурсников. (Он никогда не узнает, какая я на самом деле.)

Рядом с ним сидела стройная красивая брюнетка. Она встала, потянула его за руку, и он обернулся к ней. Смеясь над чем-то, что она рассказывала, он вместе с ней спустился и пошел к выходу. Я ему надоела. Или он догадывается. Или он знает.

Ведь люди наверняка чувствуют, что со мной что-то не так, да?

Я снова села на свое место. Как же мне хотелось, чтобы моя жизнь сложилась по-другому: чтобы я могла вписаться в компанию и быть как все. И на дне души не таилась бы черная тень. И не надо было бы скрываться. Но моя жизнь не похожа ни на чью другую.

И во всем этом виновата она.

Ах, если бы я могла отомстить.

Если бы ей пришлось страдать, как страдала я.

Как я хочу, чтобы ее вообще не стало.

Пусть бы она умерла.

Стелла

Бум, бум, бум. Баскетбольные мячи ударялись о пол и стены. Время от времени они с грохотом попадали в корзину. Шум стоял совершенно оглушительный. Я спустилась по ступеням на трибуне спортивного зала, сжимая в руке бумажный стаканчик с обжигающе горячим кофе. Села, кивнула знакомым, но потом уткнулась в телефон, чтобы избежать необходимости общаться. Целую неделю я ходила на работу, выслушивала своих пациентов, делала покупки, готовила еду, стирала. Играла сама с собой в игру, притворяясь, что все, как обычно. И все же на уме у меня была одна лишь Изабелла Карлссон. Я думала о ней постоянно. Меня нисколько не огорчило, что Хенрик каждый день задерживался на работе, а Эмиль был занят со своими друзьями.

Пришла эсэмэска от Маркуса: «Ужин в среду, все срастается? Мой брат отправил меня к тебе». Младший брат Хенрика мне всегда нравился, но сейчас у меня не было никакого желания с кем-либо общаться. Тем не менее, я ответила, что мы мечтаем познакомиться с его новой девушкой. И ждем его с детьми.

Одна из знакомых мам спросила, можно ли присесть рядом со мной. Я пододвинулась на скамье и стала смотреть на поле. Где-то далеко стучал мячом Эмиль. Я помахала ему рукой, но он не заметил меня. Тогда я достала из сумки дневник и положила его себе на колени. В по

ростковые годы я делала записи почти каждый день. Эта тетрадь последняя.

Конечно же, там много о Даниэле, но еще и о моих планах на жизнь. О чем мечтает, о чем думает девочка-подросток? Я хотела стать закройщицей. Или художником-керамистом. А может быть, дизайнером и проектировать интерьеры. Мне хотелось всего. Всему я хотела научиться, мечтала творить, объехать весь земной шар, останавливаясь на месяц-другой то здесь, то там.

Даниэль не разделял мои мечты. Ему не хотелось ни путешествовать, ни узнавать новое, ни учить иностранные языки. Он собирался остаться в Кунгсэнгене, чтобы со временем открыть свою автомастерскую. Ему нравилось заниматься своими машинами, гонять по улицам и пропускать в выходные пару стаканов пива с друзьями. Казалось бы, что у нас могло быть общего! Но я была влюблена, и нас ждало счастье.

Осенью 1992 мы с Даниэлем были неразлучны. Мы катались на его красной «импале», наслаждаясь жизнью и не подозревая о том, что нас ждет. И оба хотели этого ребенка. Мы даже обсуждали, что потом заведем еще.

Я писала о беременности, о своих ожиданиях и страхах. О том, как на нас косились окружающие. Двое подростков, готовящихся стать родителями, – далеко не все разделяли наше мнение, что это здорово.

Роды. Первый раз я прикладываю ее к груди. Даниэль со слезами на глазах и Алиса у меня на руках.

Первое время, когда мы только знакомились с маленьким человечком, перевернувшим нашу жизнь. Ее запах. Я могла вдыхать его бесконечно. Ее чудесный маленький ротик. Ямочки на щеках.

Честно говоря, я ожидала испытать более сильные чувства, читая это. Думала, что каждое слово будет впиваться в меня, вызывая радость и смех или горе и слезы. Оказалось, что я даже не помню многого из того, что тогда писала. Словно знакомая или дальняя родственница делилась со мной воспоминаниями.

Но пока я отказывалась думать о том дне, который наступил год спустя. Пока мне удавалось держать дверь в ту комнату закрытой. Я не знала, хватит ли у меня сил снова встретиться с этой болью, снова услышать обвинения. Мне казалось, я не смогу вернуться назад, позволить чувству вины снова навалиться на меня всей тяжестью.

Почему тебя не было рядом с ней?

Я вздрогнула – мяч попал в корзину, и мужчина, сидящий позади меня, вскочил и оглушительно заорал.

Эмиль принял подачу и побежал с мячом по полю.

Когда он был помладше, я не пропускала ни одной тренировки, ни одного матча. И по баскетболу, и по теннису. Хотя сейчас это уже ни к чему, я все равно часто хожу с ним. Ему тринадцать. И я слишком его опекаю. Он мой единственный сын.

Когда же я перестала думать о нем, как о своем втором ребенке?

Оба получили от меня в наследство ямочки на щеках. У Эмиля мои курчавые волосы, а у Алисы мои глаза. Но в остальном они очень похожи на своих отцов.

Алиса. Даниэль.

Эмиль. Хенрик.

Две разные жизни.

Неужели они столкнутся?

Что теперь будет со мной? С моей семьей?

Это всего лишь случайность. Мне просто показалось.

Слишком много времени было потрачено на ожидания и надежды. Я больше не выдержу давящей тоски и бессмысленного томления. Никто не может изменить того, что произошло. Потерянные годы не вернуть.

Уходя со стадиона, я выбросила дневник в мусорную корзину.

29 июля 1993

Я стала мамой!

Сегодня моей дочери Алисе Мод Юханссон исполнилась неделя.

Раньше я даже представить себе не могла, какие чувства на меня нахлынут, – поняла это только сейчас. Моя жизнь в корне изменилась.

Подумать только, что тебя может охватить такая любовь к маленькому существу. Она самая прекрасная малышка, какую только можно себе представить. Крошечные пухленькие пальчики на ручках и ножках. Пышная шевелюра, торчащая во все стороны. Даниэль говорит, что у нее от рождения на голове меховая шапка. Как у него. Густые черные волосы.

Самый очаровательный ротик на свете. Мне кажется, у нее на щеках ямочки. Особенно с левой стороны, как у меня. А правое ухо – в точности как у Даниэля и Марии. Треугольное эльфийское ухо. Это передается по наследству.

Больше всего она похожа на отца, однако у нее мои глаза. Она вобрала в себя черты нас обоих. Никогда в жизни я не была так счастлива.

Она такая маленькая и беспомощная, во всем зависима от меня.

Какая ответственность!

Совсем недавно я тащилась домой с пакетами продуктов в руках, а потом Даниэль ругал меня. Он не разрешал мне поднимать тяжелого – даже пакет молока или буханку хлеба. Часто лежал, приложив ухо к моему животику, и слушал. Пел песни Элвиса: Love me tender, Teddybear. Однажды он вдруг замолчал, уставившись на меня большими глазами, – и прошептал, что он ощутил ее толчки. Потом он гладил мой живот руками, искал нашу малышку, пытаясь нащупать ее ножки. Все это происходило всего пару недель назад. А кажется – совсем в другую эпоху.

Роды продолжались всю ночь. Мне было ужасно больно, и казалось, что она никогда не вылезет. Это самое ужасное и одновременно самое прекрасное событие в моей жизни.

Даниэлю было очень тяжело видеть, как мне б

льно. Я так крепко сжимала его руку – потом он сказал мне, что сам все время боялся упасть в обморок.

И в конце концов упал! Как раз когда Алиса родилась, он рухнул, как подрубленное дерево, и ударился головой о край стула. Задним числом он неохотно говорит об этом, но пришлось даже зашивать рану – ему наложили пять швов. Мой любимый. Мой бесстрашный герой.

Я обожаю его больше, чем когда бы то ни было.

Сегодня к нам приходили мама с Хеленой. Хотя мама была против, считая, что мы слишком молоды, она все время просидела, держа Алису на руках, и не желала с ней расставаться. А вот Хелена вела себя сдержанно – и со мной, и с Даниэлем. В его присутствии она по-прежнему чувствует себя напряженно. Дочь мою она взять на руки не захотела. Я расстроилась.

Чем дальше, тем меньше в нас общего.

Я много над этим размышляю и, возможно, иногда кажусь замкнутой. Однако как к чему-то прийти, если никогда не размышлять? У моей сестры дело прежде всего, она не тратит времени на размышления. Она идет вперед, не обращая внимания на эмоции. Я незапланированно забеременела и теперь не знаю точно, что мне делать в будущем, у нее же вся жизнь продумана до мелочей.

Хотелось бы мне быть такой же, как она? Как я могу этого хотеть? Тогда это была бы не я.

Жизнь непредсказуема. Может произойти все что угодно.

Как бы я ни размышляла, как бы Хелена ни планировала. Никто из нас не знает, что нас дальше ждет. Наверное, в этом и заключается главная прелесть жизни. Понимаю, что я сейчас выгляжу глупо. Размышления подростка, пытающегося казаться умным.

Мне пора спать. Даниэль и Алиса лежат рядом со мной и спят как сурки. Моя семья.

Стелла

Сегодня среда. Время тянулось невыносимо медленно.

Я допила кофе, поставила чашку в посудомоечную машину и захлопнула дневник, лежащий на кухонном столе. Выбросить его было совершенно идиотским поступком. Словно это могло что-либо изменить. Когда мы уже сидели в машине возле спортивного зала, я велела Эмилю подождать меня. Бегом вернулась назад и достала дневник из урны. Обтерев его, положила себе в сумку.

Когда я читаю его, все снова оживает. Как я и ожидала. Тоска, чувство вины. Понимание того, что я совершила, – и что этого уже нельзя исправить. Однако у меня нет выбора, я должна двигаться дальше. Пока буду делать вид, что ничего не произошло. Хенрик пока ничего не узнает. До поры до времени.

Я заперла входную дверь и направлялась к машине, когда наш сосед окликнул меня и помахал рукой. Юхан Линдберг обладал удивительной способностью почти всегда находиться в своем дворе, когда мы приезжаем или собираемся уезжать. Его уволили с поста финансового советника крупной инвестиционной компании, когда выяснилось, что именно он рассылал коллегам женского пола фотографии пениса. Его выгнали в тот же день. Но, конечно же, приземлился он мягко. Как всегда, когда мужчина, находящийся на достаточно высоком уровне, переходит все границы, раскрывается парашют. Юхану Линдбергу не надо больше работать. Мы называем его инвестором: он сидит дома и хвалится своей новой жизнью дейтрейдера. Он навязчив, однако дружелюбен, с ним даже можно вполне приятно поболтать, но сегодня у меня не было на это настроения, так что я помахала ему в ответ, села в машину и уехала.

Войдя в свою консультацию, я поприветствовала Ренату, сидящую за стойкой. Она спросила, как у меня дела, – ей показалось, что я какая-то бледная. Естественно, я не рассказала ей о том, что плохо сплю и потеряла аппетит. Вместо этого сослалась на свои гены – дескать, я всегда бледная. Она засмеялась. Я тоже на всякий случай посмеялась и пошла дальше по коридору в свой кабинет. Сняла пальто, повесила его на вешалку, переобулась. Села за стол, взяла ежедневник и ноутбук. Просматривая календарь, я пыталась собраться с мыслями перед предстоящими сессиями. Две в первой половине дня, затем после обеда – сеанс групповой терапии, и затем еще одна сессия.

Прошло девять дней с тех пор, как я повстречалась с ней – с девушкой, которая называет себя Изабеллой Карлссон. Девять дней полной бессмысленности. Девять дней давящей неизвестности. За это время я выпила куда больше, чем обычно. Попытка забыться, а что же еще?

Терпеть не могу красное вино, которое упорно покупает Хенрик. Я вообще не люблю вина. На вкус оно горькое, от него у меня болит голова, и каждый раз мне после него плохо, стоит мне выпить больше двух бокалов. Однако несколько вечеров подряд я заставляла себя выпить, чтобы заснуть. Впрочем, даже это не помогало. Хотя это все же лучше, чем снотворное. От снотворного мозг у меня на следующий день вообще не работает. Однако алкоголь – не решение проблемы. Во всяком случае, в долгосрочной перспективе мне это не поможет. Чем больше я пью, тем больше риск нового срыва.

Неопределенность невыносима. Не знать ответа, быть не в состоянии заглушить целый рой мыслей и вопросов, кружащийся в голове. Сколько раз я металась от уверенности к сомнениям и обратно! Твердо решала, что интуиция меня не подводит – и тут же становилась сто

роцентно убеждена, что она ошибается. Настроение у меня было хуже, чем когда бы то ни было, терпение на нуле. Все тело зудело, словно потребность закричать или заплакать просачивалась через все поры.

Изабелла Карлссон. Сегодня она впервые будет участвовать в групповой терапии. Не припомню, когда я в последний раз так нервничала перед терапевтической сессией. Или испытывала такой страх, как сейчас. Возможно, моя вера в себя как психотерапевта пошатнулась. Но то, что случилось с Линой Ниеми, не моя вина. Я делаю свое дело хорошо.

Моя ошибка заключалась в том, что я не смогла на ранних стадиях распознать, в чем проблема. Слишком долго я пыталась, но так и не смогла помочь ей. У нее появилась зависимость от меня, она хотела, чтобы я постоянно была рядом.

Лина Ниеми инсценировала попытку самоубийства, после того как я приняла решение перенаправить ее к другим специалистам. В начале мая она приняла горсть антидепрессантов, запив их водкой. Ее мать вовремя обнаружила ее. После этого Лина провела ночь в больнице с жалобами на боли в животе. Вот и все.

Опасность ее жизни не угрожала. Однако, по словам самой Лины, она была близка к смерти. Обвиняя меня во всем, она утверждала, что я не проявляла достаточной чуткости во время наших бесед, не воспринимала всерьез ее проблемы, не слышала ее зов о помощи. Она утверждала, что я действовала непрофессионально и вызвала у нее деструктивную зависимость от меня.

Родители Лины слушали только свою дочь, что в общем-то можно понять. Однако с тех пор мать Лины, Агнета, стала писать обо мне в блоге: мол, я манипулятор, мои методы сомнительны, я получаю нездоровое удовольствие от того, что во мне нуждаются. Моего имени она не называла, но на Кунгсхольмене не так много психотерапевтов с инициалами СВ.

И все же я была поражена, когда в конце мая они подали на меня жалобу в Инспекцию по здравоохранению. Я приняла это близко к сердцу. Действительно ли я совершила профессиональные ошибки в терапевтической работе с Линой? Много раз я перепроверяла сама себя, и каждый раз приходила к одному и тому же выводу: нет, придраться не к чему. В моих действиях не было ничего неправильного.

Однако я далеко не уверена, что коллеги разделяют мое мнение. Само собой, они не хотят неприятностей, это мне ясно. Меня несколько раз спрашивали, действительно ли у пациентки не наблюдалось никаких признаков самодеструктивного поведения. Каждый раз я убеждала их, что сделала для Лины Ниеми все от меня зависящее. Меня спрашивали, не хочу ли я сделать перерыв и взять отпуск за свой счет. Я однозначно дала понять, что не нуждаюсь в отдыхе.

Отослав в Инспекцию карточку Лины и описание своей версии произошедшего, я ожидаю решения.

В нынешней ситуации мне совершенно не нужны новые жалобы.

В отношении Изабеллы Карлссон я должна держаться сугубо профессионально. Проблема в том, что мне совершенно не ясны ее намерения. Она их скрывает, и это пугает меня.

В дверь постучали.

Часы показывали девять, пришел мой первый пациент.

До часу оставалось всего несколько минут. Во мне нарастал страх. Я не перенесу еще одну паническую атаку. Я попыталась заставить себя успокоиться. Постаралась не давать чувствам взять надо мной верх. Постаралась рассуждать, быть разумной.

Тебе все это привиделось, Стелла.

Наверняка есть какое-то объяснение.

Это случайное совпадение.

Недоразумение.

Это не она.

Вдох. Выдох.

Это не помогает.

Ничто не помогает.

От страха начались спазмы в животе, поле зрения сузилось, превращаясь в размытое световое пятно.

Я выбежала в коридор, кинулась в туалет. Упала на колени перед унитазом, меня стошнило. Потом я поднялась, вцепилась в край раковины и закрыла глаза. Подождала, пока голова перестанет кружиться.

Прополоскала рот, промокнула лоб и вытерла все лицо бумажным полотенцем. Долго рассматривала себя в зеркало, попыталась улыбнуться. Вышла из туалета и направилась в зал.

Девять красных кресел вокруг большого круглого ковра. Кто-то – по всей видимости, Рената – проветрил комнату, воздух был свежий. Я села на свое место и снова заставила себя расслабиться, глубоко подышать.

Соня зашла сразу после меня – дверь еще даже не успела закрыться. И опустилась на стул поближе к выходу. Когда сессия заканчивается, она уходит первой. Она страдает социофобией, ходит на группу дольше всех. По-прежнему ничего не говорит. Я поздоровалась с ней – она ответила приветствием, точнее, сделала чуть заметный жест рукой.

Мой стул стоял спиной к окнам. Слева от меня – тоже окна, дверь – справа. Я посмотрела на часы, висящие над ней, сверила их со своими часиками. Я всегда стараюсь прийти перед самым началом сессии и закончить ровно через полтора часа.

Две минуты до начала.

Пока Изабеллы Карлссон не было видно.

Клара уже пришла – как всегда, панически боялась опоздать. Теперь она сидела слева от меня. У нее невероятно высокие требования к себе. Несмотря на высокооплачиваемую работу в качестве руководителя проекта на преуспевающем медийном предприя

ии, она постоянно сомневается в своих способностях.

Магнус тоже был здесь. Он сидел на краешке стула напротив меня, не сводя глаз со своих стоптанных ботинок. Поднимал глаза, отводил рукой челку и снова устремлял взгляд в пол. У него хроническая депрессия.

Дверь открылась, вошла Изабелла Карлссон.

Ее черные блестящие волосы были уложены в кичку на макушке. Сегодня она была одета в светлые джинсы, черный топ и темно-коричневую кожаную куртку. Изабелла осторожно закрыла дверь и опустилась на стул рядом с Соней.

Я заметила, что задержала дыхание, и сделала выдох.

Выражение ее лица не поддавалось истолкованию. Я подавила в себе импульсивное желание вглядеться в него. Но, к моему большому облегчению, сильные чувства не накатили на меня, как при нашей прошлой встрече. Она не настолько походила на Марию, как мне тогда показалось. Во всяком случае, я старалась убедить себя в этом.

Наши глаза встретились. И я поняла, что все не случайно и это не простое совпадение.

Изабелла Карлссон пришла сюда по конкретной причине.

Она разыскала меня, чтобы посмотреть, кто я такая, а не для того, чтобы проходить терапию. Я должна разобраться, чего именно она добивается. Должна выяснить, чего она хочет, почему ведет себя так таинственно – прежде чем припереть ее к стене. Все было бы куда проще, будь она со мной откровенна. И мне совершенно не понять, почему она выбрала другой путь.

Я как раз собиралась начать, когда распахнулась дверь и зашел Арвид. Он сел рядом с Магнусом. Я посмотрела на него долгим взглядом, надеясь, что он чувствует, как мне не нравится его дурная привычка все время опаздывать. Он проигнорировал меня, достал упаковку мятных таблеток и засунул одну в рот.

Стелла: Добро пожаловать. Как я уже рассказывала на прошлой неделе, с сегодняшнего дня у нас в группе новый участник. Это Изабелла.

Краткая пауза. Все смотрят на Изабеллу. Она улыбается, изображает скромность и стыдливость. У нее отлично получается. Где она научилась так убедительно притворяться?

Магнус: Мне кажется, Анна не должна была уходить. Она только-только начала куда-то двигаться.

Клара: Она же сказала – ей необходимо уйти, чтобы двигаться дальше. Тут дело скорее в тебе – что ты тяжело переносишь изменения.

Магнус: Может быть. Но все же.

Молчание.

Клара: Кстати, как у тебя все прошло, Арвид? Ты ведь ездил в выходные домой на семейный праздник.

Арвид: Боже мой. Я чуть с ума не сошел, пока не вырвался оттуда. Несколько дней со своим семейством – кошмарный сон! Сестрица вела себя странно, как обычно. Папаша пьянствовал, у мамаши шалили нервишки. А потом, когда подтянулись остальные родственники, мы вовсю изображали из себя счастливую семейку. Долбаное притворство!

Открывается дверь, входит Пьер.

Пьер: Сорри. Застрял в пробке.

Я бросаю и на него долгий взгляд. Сомневаюсь, что он его заметил. Пьер придвигает себе стул, садится рядом с Изабеллой. Видно, что ее от этого коробит.

Стелла: Добро пожаловать, Пьер. Здорово, что ты смог прийти. Как я уже рассказала остальным, с сегодняшнего дня с нами в группе Изабелла.

Пьер: Привет, Изабелла. Надеюсь, ты более разговорчива, чем некоторые другие.

Бросает многозначительный взгляд на Соню. Изабелла утыкается взглядом в ковер на полу. Она раздражена?

Пьер: Бессмысленно ходить на терапию, если никогда не раскрывать рта. Стало быть, почему ты здесь?

Изабелла: Некоторое время назад умер мой отец, и я… я все не могу привыкнуть к мысли, что его нет.

Голос изменяет ей. Она откашливается, смотрит на меня, снова опускает глаза. Вид у нее по-настоящему несчастный. Неужели я неправильно оценила ее? Или это все игра?

Изабелла: Все произошло так быстро. Я не успела приехать домой. Мы с ним не простились. Я даже не знала, что он болен.

Арвид: Домой? Так ты откуда? У тебя выговор, как у жителей Даларны.

Изабелла: Я из Бурленге.

Она краснеет. Если все это игра, то она – великолепная актриса.

Изабелла: Я приехала сюда учиться в августе прошлого года.

Стелла: Ты родилась в Даларне?

Остальные участники группы удивлены моим прямым вопросом, но я не могу сдерживаться.

Изабелла: Я родилась в Дании. Но почти всю жизнь прожила в Бурленге.

Магнус: Тебе нравится в Стокгольме?

Изабелла: Я здесь благодаря папе.

Она издает негромкий смешок, снова смущается. Я ободряюще улыбаюсь. Не знаю, что и подумать. Вправду ли она похожа на Марию? Я могу ошибаться.

Стелла: Похоже, вы с отцом были очень близки.

Изабелла смотрит на меня. Упрямо и вызывающе. Агрессивно.

Она знает.

Никаких сомнений быть не может. Она знает. Но видит ли она по мне, что я все поняла? Догадывается ли, что я знаю, кто она? А если да – понимает ли, что я разоблачила ее тщательно продуманную игру?

Изабелла: Он был для меня всем. Поэтому я испытала такой шок, когда узнала, что он на самом деле мне не отец.

Момент истины близок. Сейчас все прояснится. Очень скоро все узнают, почему она здесь.

Арвид: То есть в смысле – как это? Ты думала, что он твой биологич

ский отец?

Изабелла: Да. Но на самом деле он усыновил меня, когда сошелся с мамой. Своего настоящего отца я не знаю…

Усыновление? Рассказывала ли она об этом при нашей первой встрече? Не помню. Кто та женщина, которую она называет мамой? Это действительно ее мама? Ее биологическая мать?

Беседа продолжается, но я уже не могу сосредоточиться на том, что говорят участники группы. Кажется, время остановилось. Или оно бежит быстрее, чем когда-либо.

– Стелла? Спасибо за сегодняшнюю встречу?

Я вздрагиваю, вижу насмешливый взгляд Пьера и перевожу взгляд на настенные часы. 14.33. Часы у меня на руке показывают то же самое. Опасаясь, что голос изменит мне, я молча киваю всем и встаю.

Я отдаю себе отчет в том, как странно вела себя. Не следила за временем, сидела с отсутствующим видом, задавала прямые вопросы Изабелле – внешне без всякого повода.

Обычно я беру слово только в крайнем случае, когда разговор заходит в тупик или чтобы помочь кому-то развить свою мысль. Не так, как сегодня. И не до такой степени неуклюже.

Соня выскакивает первая, остальные устремляются за ней. У меня тоже есть привычка сразу же покидать зал. Но сегодня я замираю на стуле, не в силах тронуться с места. Чувствую неприятный запах у себя изо рта. Под мышками у меня круги пота – надеюсь, это незаметно.

Я не свожу глаз с Изабеллы.

Она берет свою сумку и чуть кивает, вскидывая ее на плечо. Поворачивается так, что хвост у нее на затылке отлетает в сторону.

Правое ухо у нее остроконечное и едва заметно длиннее, чем второе. На свете есть только два человека с такими ушами.

Правое ухо у нее в точности такое же, как у Даниэля и Марии.

От этой мысли в животе у меня все сжимается. Снова подступает дурнота.

Я слышу голос Даниэля – настолько отчетливо, словно он здесь, в этом зале: «Да, у меня одно ухо как у эльфа – ты что, собираешься дразнить меня? Это просто означает, что я наполню твою жизнь волшебством, Стелла!»

– Изабелла! – окликаю я.

– Да? – откликается она.

Мне хочется сказать ей, что я ждала этого дня больше двадцати лет. Я хочу шагнуть к ней, обнять и больше никогда не отпускать.

– Спасибо, что ты пришла, – шепчу я. Это все, что мне удается из себя выдавить.

Изабелла улыбается. На щеках проступают ямочки. Она уходит.

Она ушла.

Я опускаюсь на стул, закрываю глаза и сжимаю в кулак трясущиеся руки.

Я похоронила тебя.

Мы стояли у памятного камня на церковном кладбище. Плакали и прощались с тобой.

Но я все равно продолжала искать. Я высматривала тебя среди незнакомых лиц в толпе, искала твое лицо в автобусе, в электричке и среди прохожих на улице. Год за годом.

Надеялась. Желала. Ждала.

Однажды ты должна была вернуться.

Но потом я перестала. Перестала надеяться, перестала желать. Мне пришлось идти дальше. Либо так, либо пойти за тобой. Исчезнуть. Я решила жить дальше. Ради себя самой, ради сына. Разве я была не права?

Не понимаю, почему ты делаешь вид, что мы чужие.

Ты хочешь понять, что я за человек?

Проверяешь, раскаиваюсь ли я?

Мучает ли меня чувство вины?

Ненавидишь меня, как я сама ненавижу себя?

Хочешь наказать меня? Заставить меня испытать боль?

Я ее уже испытываю.

Боль от потери тебя никогда меня не отпускает. Боль заставляет меня помнить – она часть меня, как и ты.

Что ты хочешь узнать, что от меня услышать?

Я могу сказать только одно слово. Прости.

Прости, Алиса.

Керстин

Я положила телефон на стол и стала на него смотреть. Я ждала, что он зазвонит. Изабелла редко берет трубку, когда я ей звоню. И не перезванивает. Как несправедливо так со мной поступать. После всех долгих лет, после всего, что я для нее сделала. Я делала все, что могла. Выше головы не прыгнешь. Я тоже человек.

Я поднялась, подошла к кофеварке, стоящей на столешнице, протянула руку за чашкой в шкафу, но чистых чашек не осталось. Заглянула в раковину. С тех пор, как испортилась посудомоечная машина, раковина всегда переполнена.

Ханс живо бы все починил. Ханс Карлссон умел все. Но его нет рядом, я осталась одна.

От раковины плохо пахло. Грязные тарелки, грязные стаканы, чашки и приборы. Все лежало вперемешку. Надо бы помыть посуду. Но у меня не было сил. Какая тоска – готовить только себе и самой есть. Проще сделать себе бутерброд и выпить кофе. Да и кому мешает гора немытой посуды? Дома только я одна.

Засучив рукава, я помыла одну чашку. Налила себе кофе, положила два куска сахара и потянулась за третьим, но тут в ушах зазвучал укоряющий голос Ханса: «Не увлекайся, Керстин!» Он всегда ругал меня за третий кусок сахара.

Как это возможно, что его больше нет? Правда, он на двенадцать лет старше меня, но ведь пятьдесят девять лет – не возраст. И он вел здоровый образ жизни. Не курил, позволял себе только одну чашку кофе в день, выпивал очень умеренно, следил за весом. Видимо, это не имело никакого смысла. Он умер от инсульта.

Назло ему я положила третий кусок сахара и пошла с чашкой в библиотеку – так Ханс называл маленькую комнатку за к

хней. Отхлебнув глоточек, я оглядела полки, набитые книгами. Его книги, самые разные. Сама я редко читаю. Не понимаю, в чем кайф. Сидеть и переноситься мыслями в иной мир, слышать в голове слова, которые не ты сам придумал. Нет уж, спасибо. Лучше я посмотрю телевизор. Какой-нибудь забавный милый фильм или сериал. И пусть будет немного романтики, но никаких постельных сцен. Хотя это сейчас почти неизбежно. Только включишь ящик – тебе сразу же наготу показывают.

Не слишком ли тут мрачные стены? Да уж, мрачноваты. Когда мы делали ремонт в этой комнате, мне казалось, что коричневый цвет такой красивый, так успокаивает. Может быть, пришла пора что-то в доме переделать?

Я сама себя обманываю, это совершенно очевидно. Потому что это никогда не осуществится, я прекрасно понимаю. Теперь на эти стены смотрю только я, не стоит из-за этого трудиться.

С тех пор, как умер Ханс и уехала в город Изабелла, дом стал таким пустым и тихим. Часы с маятником тикают на стене: тик-так, тик-так, тик-так. Однако время остановилось и, кажется, не движется вперед ни на миллиметр. Этот звук стал невыносимым.

Я вышла из дома, направилась по гравиевой дорожке в глубь участка. Воздух был свеж, солнце сияло. Однако сад укрывала тень. Деревья разрослись и почти не пропускали света. Все равно что жить в сосновом лесу.

Я оглянулась на дом – красный дом с белыми углами. Нашей семье он был как раз впору: ванная и три спальни на втором этаже, гостиная, библиотека и кухня на первом. Хотя в прежние времена все выглядело по-другому. Сейчас краска на окнах облупилась, водосточная труба свисала наискосок. На самом деле фасад надо бы заново выкрасить красным.

Словно этих неприятностей мало, так еще и в ванной протекла труба и мокрые пятна растекаются по потолку в кухне.

Как мне со всем этим справиться? Откуда взять деньги?

С кружкой в руке я присела на ступеньку веранды и стала смотреть на заросшую травой лужайку перед домом. У меня хватило сил подстричь газон всего один раз. Именно сад когда-то очаровал меня, когда более двадцати лет назад мы переехали сюда. Каждую весну Изабелла помогала мне сажать цветы. Но потом она подросла, и это занятие ей наскучило. А в последние годы и я перестала этим заниматься. Теперь все клумбы поросли сорняками.

Нужно бы поставить в сарай садовую мебель. Когда-то она была белой. Теперь пластмасса посерела от времени.

– Привет, Керстин! Давненько не видала тебя в саду! – это соседка по другую сторону забора.

– Привет, Гунилла! – ответила я.

Она сняла садовые перчатки и вытерла лоб рукавом свитера. Гунилле лет пятьдесят – пятьдесят пять. Волосы у нее выкрашены в медно-красный цвет – явные попытки скрыть седину. Но сама она хорошо тренирована, бодрая и активная.

Она гордится тем, что каждый год участвует в лыжном марафоне, в заплыве в Вансбру, забеге для женщин – и наверняка еще проезжает на велосипеде марафон вокруг озера Веттерн.

И она, и ее муж Нильс – большие любители активного отдыха. Детей у них нет, так что все свободное время они занимаются спортом. Возможно, они так самоутверждаются, не знаю. Спортивное оборудование соответственно сезону хранится в гараже рядом с уютным домиком в ухоженном саду. Они и понятия не имеют, что это такое – растить ребенка. Всегда в первую очередь думать о ком-то другом, а не о самом себе, вытеснять собственные потребности на второй план. Трудно не раздражаться, глядя на них. А их бесит, что я их соседка.

– Отличный денек, чтобы поработать в саду, не так ли? – произнесла она.

– Пожалуй, – ответила я.

Гунилла смотрела на меня, склонив голову на бок. В ее глазах читались и участие, и презрение.

Это заставило меня задуматься, какой видят меня окружающие. Я бросила взгляд на застиранный бесформенный мужской джемпер, в котором обычно хожу. Провела рукой по волосам, где уже немало седых прядей. Ничего удивительного, ведь жизнь была ко мне так сурова. Морщин стало больше, они углубились, под глазами круги, а кожа под подбородком некрасиво свисает. К тому же в последнее время я прибавила в весе. Я ощущаю себя куда старше Гуниллы. Да и выгляжу я гораздо старше нее.

– Знаешь, во второй половине дня Нильс собирается в пункт приема вторсырья в Фогельмюре, – сказала она. – У него осталось свободное место, если тебе нужно помочь что-нибудь вывезти.

Краткое замешательство, которое все проясняет. Гора мусора из сарая, который мы с Хансом начали расчищать, – вот о чем речь. Мусор этот так и остался лежать перед домом, когда Хансу стало плохо. Бельмо в глазу для идеальных соседей. Пусть лежит. Я имею право поступать так, как считаю нужным. Мне не нужно ни перед кем притворяться.

– Спасибо, не надо, – ответила я.

Гунилла вздрогнула и выпрямилась, собираясь уходить.

– Это было предложено от души.

Я вздохнула, чтобы она поняла: я чувствую себя виноватой и отдаю себе отчет, как неблагодарно я ответила.

– Прости меня, – сказала я. – Спасибо за предложение, Гунилла.

Я улыбнулась ей. Но чувствовала, что мое лицо напряжено. Она села на

тупеньку крыльца чуть ниже меня.

– Знаешь, Керстин, мы всегда готовы тебе помочь, ведь ты знаешь об этом, так ведь? Тебе должно быть ужасно тоскливо без Ханса. Сейчас, когда Изабелла перебралась в Стокгольм. Мы волновались за тебя.

Она положила руку мне на колено, но тут же убрала ее, когда я замерла от ее прикосновения.

– Мы правда за тебя переживаем.

– Спасибо на добром слове, – ответила я.

– Раньше ты часто проводила время в саду.

– Знаешь, теперь у меня просто нет сил.

– Понимаю. Понимаю.

– Ты в самом деле понимаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Сначала от меня уезжает дочь. Потом я теряю мужа. Теперь я совсем одна. Знаешь, каково мне? Как ты можешь это понять?

– Единственное, что я хочу сказать, – что мы всегда рядом. Мы не хотим тебе мешать, но жить в полной изоляции не полезно.

– Я скорблю. В этом разница, Гунилла.

Она посмотрела на свои разноцветные кроссовки и вздохнула. Долгое время мы обе сидели молча.

– Скажи, если мы можем что-то для тебя сделать, – произносит Гунилла. Она встает и уходит в свой сад.

Искусство говорить о пустяках мне не дается. Я предпочитаю сидеть и думать о своем. С Хансом все было проще. Задним числом я понимаю, что он делал меня лучше. Мы были по-своему счастливы. Вместе мы были семьей. И Изабелла не так сердилась, как сейчас.

Она очень изменилась. Почему – не знаю, она ничего мне не рассказывает. Стала со мной холодна и сурова. Что-то произошло, но я не могу понять, что именно. И дело не только в том, что она оплакивает отца. Каждый день я ломаю голову, что таится у нее на душе. Как я хочу, чтобы она поделилась, рассказала мне все, как она всегда поступала, когда была маленькой. Моя куколка. Моя чудесная милая девочка. Мы так прекрасно с ней ладили, разговаривали обо всем на свете и часто смеялись, а когда появлялся повод для грусти, утешали друг друга.

Внезапно к горлу подступили слезы. Не о такой жизни я мечтала. Мне представлялось нечто совсем другое. Я вылила остатки кофе на землю возле лестницы и поднялась. Открыла дверь веранды и вернулась в темный молчаливый дом.

Изабелла

Станция метро «Фридхемсплан». Я стою на перроне в ожидании поезда. Тот, что идет в сторону Хессельбю странд, придет через три минуты.

В моих мыслях Стелла. Я все время думаю о ней, ничего не могу с собой поделать. Она такая красивая, так молодо выглядит. Интересно, сколько ей лет? Вместе с тем, в ней есть какая-то суровость, иногда проглядывающая за внешним лоском. Скорее всего, она сама этого не замечает. Интересно, что она пытается скрыть. От чего защититься. Боится? Возможно.

Ей следует бояться. Никто не знает, что может случиться.

Никто.

Подавив зевок, я сажусь на скамейку. Я устала, больше нет сил злиться.

Сегодня ногти у Стеллы были другого цвета. Кораллового. Волосы аккуратно уложены. Умелый макияж, неброская помада, красивые и явно дорогие сережки. Черные идеально сидящие брюки, сверху – серая блузка из тонкого изысканного материала. Похоже, дела у нее идут хорошо. Она наверняка богата. Она замужем, на левой руке два больших золотых кольца[3 - В Швеции женщины носят вместе кольцо, полученное при помолвке, и обручальное кольцо.]. Одно из них – с бриллиантами.

Для Стеллы Видстранд не бывает неожиданностей.

Она сидит прямо и спокойно, излучая уверенность в себе. Как ей удалось стать такой? Может быть, она просто прекрасно умеет притворяться? Как она выглядит, когда снимает маску? Может быть, она такая же отвратительная и злая, как я? Как бы мне хотелось узнать ее поближе.

Прежде чем войти в зал, я сомневалась, смогу ли это вынести. Мне хотелось излить из себя массу всего. Рассказать все. Но оказалось, что это слишком сложно. Все смотрели на меня. Слова застряли в горле, я не смогла. У меня не хватило сил произнести их, они показались тяжелыми, как камни.

А Стелла так смотрела на меня.

Она знает?

Она догадывается?

У меня был шанс раскрыть все карты, когда Пьер спросил, что я тут делаю. Все ждали моего ответа. Но мне не удалось ничего из себя выдавить. Ни слова из того, что я собиралась сказать. Все время я чувствовала на себе вопросительный взгляд Стеллы. Уверена – она видит меня насквозь.

Знали бы они, что я на самом деле испытываю! Знали бы, кто я такая! Как можно находиться среди других людей так, чтобы они ничегошеньки не замечали?

Поезд подъезжает к перрону. Я вхожу и сажусь напротив пожилой дамы. Она сидит, крепко вцепившись в свою сумочку, – но улыбается, когда мы встречаемся взглядами. Она тоже ничего не замечает. Я улыбаюсь в ответ, прислоняюсь лицом к окну и закрываю глаза, ощущая лбом прохладу стекла.

Все боятся. Все. Но мы улыбаемся и притворяемся, делаем фальшивое выражение лица, чтобы не выплеснулось наружу все, что скрывается за внешним фасадом.

Но я приняла решение. В следующий раз я расскажу.

Расскажу все как есть.

Всю правду.

Стелла

Проклятье, они уже здесь!

Стоя в кухне, я прислушивалась к звукам из прихожей. Топот ботинок по коврику, шуршание курток, бряка

ье вешалок. Звонкие голоса девочек, похлопывания по спине и мужские голоса, смешки, громкий и настойчивый женский голос, требующий внимания и немедленной ответной реакции.

Утром, когда Хенрик говорил о предстоящем ужине, я сделала вид, что жду его с нетерпением. К сожалению, искать отговорки, чтобы его отменить, было уже поздно. Я позвонила в службу кейтеринга, и они привезли свое самое изысканное осеннее меню. Накрыли в столовой, выложили еду на блюда и поставили на подогрев.

Как мне все это вынести?

После сегодняшней групповой терапии все остальное потеряло смысл.

Я отпила большой глоток вина, мысленно благодаря Хенрика за то, что он успел вернуться домой до их прихода. Потом с натянутой улыбкой вышла в прихожую, чтобы встретить гостей.

– А, вот и она! – произнес Маркус, сияя, и обнял меня.

– Стелла! – защебетала Елена, целуя меня в щеку. – Наконец-то мы встретились! Я слышала о тебе потрясающие вещи.

Новая девушка Маркуса – просто фотомодель. Во всяком случае, по ее собственному мнению. Но ради бога, она и правда так выглядит. Зарабатывает себе на жизнь блогом о красоте, здоровье и практиках осознанности. Она беспрерывно улыбается, ее зубы сияют белизной. Тело полностью лишено подкожного жира, длинные ноги, покрытые золотистым загаром, безупречны. Она с удовольствием демонстрирует их благодаря короткой облегающей черной юбочке. Ей не больше двадцати пяти, и она настолько совершенна, насколько может быть женщина в этом возрасте.

Эббе и Софии, дочерям Маркуса, девять и пять, они сразу принялись шуметь и ссориться. К моему большому облегчению, Эмиль вышел из своей комнаты и предложил им поиграть в видеоигры. Нужно не забыть от души вознаградить его за этот подвиг. Хенрик прошел с Маркусом и Еленой в гостиную, ведя непринужденный разговор.

Я последовала за ними, но мысли мои витали далеко. Я думала об Изабелле Карлссон.

Об Алисе.

Вижу ямочки у тебя на щеках. Твое ухо. Твою открытую улыбку, которая, однако, не показывает, о чем ты думаешь. Я думала о тебе так много, что ты даже не можешь себе этого представить. Ты была болью в моей душе с того самого дня, как ты исчезла.

Что с тобой произошло за это время?

Почему ты не хочешь ничего мне рассказать?

Одни и те же вопросы, снова и снова. Их невозможно заглушить. Однако я пытаюсь это сделать, отхлебнув еще вина.

Елена заявляет, что ей хотелось бы осмотреть дом.

Я сбежала на кухню под тем предлогом, что мне надо разложить еду. Опустошив свой бокал, я вновь принялась наполнять его, и в этот момент вошла Елена, чтобы с большим энтузиазмом поделиться впечатлениями.

Она просто без умаааа от наших серых диванов, от ковра и медных ваз с кактусами. Она просто в востоооорге от черно-белых фотографий на стене у выхода на веранду, огромный пейзаж, коврики, бооооже, какие неописуемые коврики, и крошечные статуэтки на книжной полке – это просто вау! Наш дом мог бы украсить любой журнал по дизайну интерьера, просто с ума сойти, как у нас красиво.

Тут пришел Хенрик и спас меня. Сказал, что у меня всегда было чувство стиля в создании интерьера. Возможно, на самом деле он спас ее – вероятно, он чувствовал, как она меня раздражает.

Я снова опустошила бокал. Как можно дальше в туман. Прочь от суровой колючей реальности, которая настигает меня со всех сторон.

Во время ужина я сидела с отсутствующим видом.

Голоса, звучащие все громче и сливающиеся друг с другом, скрежет стульев по полу, звяканье приборов о тарелки, жевание и чавканье – все эти звуки переполняли меня, кололи мне уши. Хенрик рассказывал о своей фирме. Дела идут хорошо, они расширяются, оборот растет, впереди новые интересные задачи. А мы? Мы вместе уже пятнадцать лет, венчались в… – в каком году, дорогая? Хамон, пармезан, креветки, жаренные в соусе карри. Хотя вот это совсем другое дело. Боооже мой, какие люди! Скоро четырнадцать лет, а Эмилю тринадцать, и мы уже двенадцать лет живем в этом доме. А ремонт в кухне мы делали лет пять назад, правда, дорогая? Высушенные на солнце помидоры и запеченные овощи с чесночным соусом. А когда мы приехали туда, то отправились прямо в отель и… Да-да, в выходные встретимся на фамильной даче Видстрандов под Нючепингом, будет здорово, если мы… Нет, Хенрик давно уже не охотился на лося. Брынза и халлуми и спаржа, а потом вот это. А в Абу-Даби, когда мы…

Все эти обрывки доносились до меня словно из другой комнаты в другом доме, где другие люди сидели за столом, беседуя на языке, которым я больше не владею. Хенрик положил руку мне на колено и сжал его. Давай, проснись!

Нет, мы не собираемся отсюда переезжать, нам тут очень нравится. Не так ли, дорогая? Он снова многозначительно сжимает под столом мое колено. Я кивнула и улыбнулась, как полная идиотка, – словно я ничем больше и не занималась в жизни, только кивала и улыбалась.

– Так ты психотерапевт? – воскликнула Елена, придвигаясь ко мне.

Я выпрямилась на стуле.

– Да, именно, – произнесла я заплетающимся языком.

– Как у тебя хватает сил целыми днями выслушив

ть других людей? – поразилась она. – Все эти их жалкие заботы и проблемы. Я бы вааще с ума сошла. Во всяком случае, точно бы в депрессию впала.

Такие вот практики осознанности.

Я протянула Хенрику свой бокал, чтобы он налил мне еще. Муж бросил на меня встревоженный взгляд, который я постаралась не замечать. Он налил мне чуть-чуть.

– Психотерапия не предполагает копания в проблемах, – сказала я и услышала, что голос у меня совершенно механический. – Цель – выявить паттерны поведения, которые можно изменить. Научиться справляться со своими страхами. Сменить старые привычки на новые. Расти как личность.

Мой стандартный ответ. Простое резюме для идиотов.

– Почему из всех профессий ты выбрала именно эту?

– Я встретила человека, который стал для меня вдохновляющим примером.

– Как невероятно круто! – воскликнула Елена. – Подумать только, что у тебя хватает сил помогать всем этим людям.

Она преданно взглянула на Маркуса и погладила его по затылку кончиками пальцев.

– Маркус говорит, что у тебя всегда прекрасное настроение, – продолжала она. – Похоже, ты всегда в состоянии душевного баланса.

В состоянии душевного баланса? Более всего на свете мне хотелось вскочить, швырнуть об пол тарелки и крикнуть им всем, чтобы убирались ко всем чертям.

Хенрик положил руку на спинку моего стула.

– Стелла потрясающий человек. Она сильная, целеустремленная, выполняет то, что наметила, – сказал он. – Именно это и привлекло меня в ней.

– Она всегда была такая гармоничная? – спросила Елена.

Маркус рассмеялся.

– Стелла может быть темпераментной, уверяю тебя. Но с годами она успокоилась. Или как, Хенке?

Да, Хенке, что ты скажешь? Успокоилась ли Стелла с годами?

Он ухмыльнулся, подмигнул мне.

– Только с виду.

Идиот. Я люблю тебя, Хенрик, но сегодня ты полный идиот.

После ужина Маркус увел Елену на экскурсию на второй этаж. Все комнаты внизу она уже осмотрела. А я снова укрылась в кухне. Здесь я заварила кофе, достала роскошный фарфоровый сервиз из Рёрстранда, который мы получили по наследству от бабушки Хенрика. Мне страшно хотелось с силой швырнуть его об стенку.

– Что-то ты сегодня немногословна, – произнес Хенрик, входя в кухню, и встал передо мной, облокотившись о столешницу.

– А это необходимо? – я сделала глоток из своего бокала. Уже в который раз.

– Дорогая! – он отставил бокал в сторону. – Ты несправедлива. И ты слишком много выпила.

Над нами слышался стук каблучков Елены – она прохаживалась из комнаты в комнату.

Указывая на потолок, я произнесла едким шепотом:

– Она настоящая истеричка. Самый чистый пример пограничного расстройства личности, какой мне когда-либо встречался. Что Маркус нашел в этой нервной красотке – помимо самого явного?

– Если кто у нас сегодня и нервный, то это ты, – ответил Хенрик, глядя на меня долгим взглядом. – Ты буквально готова ее придушить. Это так на тебя не похоже.

Он взял меня за руку, притянул к себе. Поцеловал в волосы. Я дала ему подержать меня в объятиях несколько минут, потом высвободилась и сказала, что мне нужно в туалет.

Запершись в туалете, я села на крышку и обхватила голову руками. Я ужасное существо. И как мне жаль саму себя, черт меня побери!

В доме стихло. Служба кейтеринга вынесла подогревательные плитки, подносы, блюда и салатники; они все убрали со стола и организовали мытье посуды.

Гости ушли, Эмиль уже спал. Хенрик лежал в постели у меня за спиной, ласкал меня. Мы давно не заходили дальше поцелуя на ночь. Я постаралась получать удовольствие от его прикосновений, но не могла расслабиться, хоть и выпила. Я была слишком сердита. И слишком расстроена.

Через некоторое время он сдался. Поцеловал меня в плечо, пожелал мне спокойной ночи и отвернулся.

Убедившись, что он уснул, я встала с кровати. Спустилась вниз и нашла в прихожей свою сумку. Забравшись с ногами на диван, открыла свой дневник.

Пятое августа, 1994

Сегодня приходила Пернилла. Приятное событие в череде однообразных дней – поговорить на взрослом языке. Я так рада, что она у меня есть. Других-то я теперь почти и не вижу.

Но мы боремся и сами не промах, моя маленькая пушинка и я. По большей части она довольная и веселая. (Все спрашивают, хорошая ли она девочка. Так и хочется ответить: «Да, она не кусается» или «Она назло ничего плохого не делает».)

Хотя в последнее время она хнычет куда чаще, чем раньше. И почти не спит в кроватке. Стоит мне уложить ее туда, как она тут же просыпается и протестует. А если я лежу рядом с ней, а потом встаю, она тут же вскидывается и начинает кричать.

Опять зубки режутся? Несколько недель мы так думали. У нас это стало шуточкой. Только она начнет кукситься, мы говорим: «Ну, наверное, опять зубы». Но никаких новых зубов что-то не видно. Колики? Проголодалась, объелась, устала, холодно, жарко?

Возможно, начался какой-то новый этап. Не самый приятный.

Тем временем Даниэлю исполнилось двадцать, и он получил от наших родителей самый лучший подарок. Мини-отпуск для всех на

. Уррра! Едем в следующие выходные. На базу отдыха «Страндгорден» на Голубом побережье в Смоланде.

Разве не чудесное местечко? Прямо на взморье!

Может быть, там нам будет спаться лучше, чем дома, кто знает. Очень на это надеюсь – мы дико устали. Даниэль все лето работал как лошадь, с утра до вечера. Мы виделись так редко, и в такие минуты у нас не было сил на общение. Нам это остро необходимо.

Просто уехать всем вместе. Катить на машине, напевая по дороге дурацкие песенки. Мы будем жить в крошечном домике, загорать и купаться.

Скорей бы отпуск!

Стелла

Ранним субботним утром я оделась и заварила кофе. Нужно бы чего-нибудь съесть, но это может подождать. Я допила остатки кофе, горячего, с привкусом средства для мытья посуды. Прополоскала рот водой и сплюнула в мойку.

Затем вышла во двор и села в «ауди». Завела мотор и повернулась на сиденье направо, прежде чем выехать на улицу. Я проехала столбики ворот и как раз собиралась повернуть руль, когда кто-то постучал в левое боковое стекло. Затормозив, я обернулась.

На меня с ухмылкой смотрел Юхан Линдберг. Позади него стояла, дрожа всем телом, его крошечная собачка. Я опустила стекло, ожидая выслушать краткий отчет о его последней сделке с акциями или чуть избыточные подробности его «открытого» брака с Терезой.

– Ну ты даешь!

– Прости, Юхан. Я не видела.

– Я прятался за живой изгородью, Стелла, так что ты ни в чем не виновата.

Я попыталась снова поднять стекло, но Юхан положила на него ладонь. Наклонившись вперед, он подмигнул мне.

– А ты с каждым днем все горячее!

Я посмотрела на часы. Послала ему улыбку, которую невозможно истолковать двояко.

– А куда ты дела Хенрика? Он в курсе, что его женушка пускается в собственные приключения?

– Пожалуйста, не говори ничего Хенрику. Я не хочу, чтобы меня рассекретили.

Я продолжала сдавать назад. Юхан Линдберг все не выпускал стекло. Вид у него был шокированный.

– Ты шутишь, Стелла? Черт, как круто! Я тут как раз объяснял своей, что только так можно сохранить отношения. Немножко таинственности и азарта. Давай, вперед!

Я вырулила на улицу и поехала прочь. В зеркале заднего вида я видела, что наш сосед со своей собачонкой так и стоит посреди улицы. По непонятным мне причинам он держал над головой руку, сжатую в кулаке. Призыв к борьбе? Я мысленно рассмеялась. Будь со мной Хенрик, мы бы дружно расхохотались.

После часа дороги зазвонил мобильник. Я вздрогнула – сигнал прозвучал резко и неожиданно. Поспешно съехала на обочину и сняла трубку.

– Я разбудил тебя? – спросил Хенрик.

– Нет-нет, – ответила я. – Как у вас там, все хорошо?

В трубке завывал ветер – было такое ощущение, будто Хенрик разговаривает со мной, стоя во дворе.

– Эмиль еще спит. Я пробежался. Сейчас пью кофе в саду. А ты что делаешь?

– Ничего, – солгала я.

– Я скучаю по тебе, – сказал он. – Но хорошо, что ты осталась дома. Тебе надо отдохнуть.

– Я тоже скучаю, – ответила я.

Они находились в семейном имении Видстрандов – огромной усадьбе с лошадьми, охотничьими угодьями и участком у залива. Я тоже должна была бы поехать с ними. Но вместо этого я направлялась совсем в другое место.

Некоторое время мы обсуждали дом и яхту, их планы на сегодняшний день. Муж сказал, что его родители передают мне горячий привет. Я попросила его тоже передать им привет и обнять от меня Эмиля. Закончив разговор, я снова выехала на дорогу.

Видстранды принадлежали к иному социальному слою. Я выросла в местечке Кунгсэнген в куда более простой семье. Мама моя была не замужем, растила нас одна – меня и мою сестру Хелену, которая старше меня на семь лет. Хенрик же вырос на Лидингё[4 - Фешенебельный район Стокгольма.], учился в элитной школе, ходил под парусом, играл в гольф и теннис. Его бывшую девушку звали Луиз фон что-то там – в те времена, когда у них был роман, она была блистательной студенткой юридического факультета с приличным наследством и квартирой в районе Эстермальм.

Мама и Хелена не верили, что наши отношения продлятся долго. Но родители Хенрика приняли меня с распростертыми объятиями. Его мать Маргарета была в восторге от того, что сын нашел разумную спутницу жизни. С тех пор они стали не только его, но и моей семьей.

Я приближалась к Нючепингу. Усадьба располагалась недалеко отсюда. До последнего Хенрик пытался уговорить меня поехать с ними.

Он пытался соблазнить меня уютными вечерами у камина, прогулками среди осенней природы, горячими ночами и возможностью отоспаться по утрам. Я ответила, что измотана и не в состоянии общаться. Мне требовалось побыть одной и выспаться.

В другой ситуации меня мучила бы совесть. Но сейчас она молчала.

Я миновала поворот, ведущий к их имению, и поехала дальше.

Два часа спустя я свернула в сторону Стурвика и Страндгордена. Когда я ехала по этому пути в прошлый раз, за рулем сидел Даниэль – у меня еще не было прав. Помню, как он ругался на последнем участке. Пыльная гравиевая дорога с глубокими ямами и резкими поворотами. Его волновала

одвеска, он боялся, что камни поцарапают лак, боялся столкнуться с каким-нибудь местным лихачом.

Теперь дорогу расширили и заасфальтировали. Раньше в Стурвике были только леса и поля, теперь вдоль дороги стояли в ряд новые дома. Один за другим, словно взятые из каталога по коттеджному строительству. Рулонные газоны, красные трехколесные велосипеды, обязательно батут и камень с солнечными часами. Ни на одном из участков не было видно ни деревца. На некоторых до сих пор шла стройка.

Асфальт закончился, и снова появилась прежняя гравиевая дорога. Здесь не было ни новых домов, ни строительных проектов.

Я ударила по тормозам.

Прямо передо мной стоял благородный олень.

Животное смотрело на меня большими влажными глазами. Его ветвистые рога напоминали дерево. Я открыла дверцу машины, вышла и протянула руку, сама не понимая зачем, – скорее всего, просто в знак приветствия. Олень отвернулся от меня и большими скачками помчался прочь через поле на другой стороне дороги. Я смотрела ему вслед, пока он не достиг опушки и не исчез среди деревьев. Затем снова села за руль и поехала дальше.

Было еще далеко до полудня, когда я заехала на лесную дорогу. После четырех часов пути я оказалась на месте.

«Страндгорден» – гласила табличка, висящая у въезда. Она была такая же, какой я ее помнила, только еще сильнее выцвела от дождей и ветра. Лесная дорога представляла собой две колеи, между которыми росла высокая трава. С обеих сторон стояли густые кусты, деревья протягивали свои ветви над дорогой. Медленно проехав через оранжевый туннель среди осенних листьев, я выехала на парковку.

Перед домом стоял оставленный кем-то трейлер без двери с разбитыми окнами. Несколько ржавых велосипедов стояли чуть поодаль, прислоненные к стволу сосны. Земля была усыпана листьями, хвоей и шишками.

Выйдя из машины, я потянулась – все тело онемело от долгой поездки. По гравиевой дорожке направилась к главному зданию. Позади невысокого дома раскинулся газон, похожий скорее на дикий луг. Площадка для мини-гольфа заросла травой и мелким кустарником. На веранде, идущей по всей длине здания, то тут, то там виднелись просветы между досками, сквозь которые проросли густые кусты. Окна были закрыты ставнями. Похоже, этот летний рай давно заброшен.

Обойдя главное здание, я направилась по дорожке дальше, туда, где стояли шесть домиков. Они располагались поодаль друг от друга среди высоких лиственных деревьев у самой кромки воды. Дом номер один – самый дальний.

Мы обосновались в отдельной хижине у самого моря. Номер один. Я сижу на веранде, Алиса спит в коляске между двумя деревьями. Думаю, ей особенно полезно спать на свежем деревенском воздухе, в тени берез и вязов.

Вдоль берега стоят другие домики. Все они сданы, а в кемпинге, расположенном чуть в стороне, тоже все битком. Здесь обитают немцы, голландцы, много семей с детьми и пенсионеров в трейлерах.

Мы живем вдалеке от всех, тут спокойно и уютно. Нас только трое – Даниэль, Алиса и я. Мы ни с кем не общаемся. Эти дни прошли замечательно, лучше и быть не может. Но завтра наш маленький отпуск завершается, и мы снова отправляемся домой, так что надо наслаждаться, пока есть время.

Домики тоже нуждались в ремонте. На солнечной стороне почти вся краска облупилась, а кое-где прохудилась крыша. Я поднялась на веранду домика, в котором мы жили, и заглянула в окно. Стол и три деревянных стула у окна исчезли, оранжево-коричневый диван, огромная кровать, едва вмещавшаяся в крошечной спальне, – ничего этого не было.

Ничего особенного я не испытывала. Никакой тоски, никакого острого прилива чувств. Я приехала в Страндгорден, где все произошло. И реагировала совсем не так, как ожидала.

Я развернулась и спустилась к пляжу.

Ветер с Балтийского моря. Запах соли и водорослей. Я сделала глубокий вдох, впуская в легкие свежий осенний воздух. Присев на корточки, попробовала рукой воду. Ледяная. Хотя на дворе стоял сентябрь, казалось, что лето давно прошло. Поднявшись, я долго оставалась неподвижной и смотрела на серо-синее море.

В ту ночь Алиса проснулась, и мы вышли из дома. Вот здесь мы сидели и смотрели на полнолуние, все втроем.

Как ни странно, здесь меня охватило чувство покоя.

Тишину нарушил собачий лай.

– Бустер!

Пожилая женщина в бесформенном пальто с неожиданной скоростью погналась за своим псом. Он забежал в воду, потом заметил меня и приблизился радостными скачками. Остановившись передо мной, он принялся шумно отряхиваться. Пес был огромен. Слюна летела во все стороны, когда он тряс своей большой ушастой головой.

– Не бойтесь, он не кусается, – закричала мне женщина и подошла ближе, на ходу плотнее закутываясь в свое пальто. Вся сцена выглядела так комично, что я не могла удержаться от смеха.

У пса была красно-коричневая короткая шерсть, он был крупный, размером почти с хозяйку. Я улыбнулась ей и погладила его.

– К сожалению, он чудовищно невоспитанный, – сказала женщина и взяла пса на поводок.

– Такой симпатичный, – ответила я.

– С

ышишь, Бустер, псина несчастная?

Она говорила добродушно, и пес ответил радостным лаем.

– Что это за порода?

– Английский мастиф. Лучшей декоративной собачки не найти.

Женщина посмотрела на меня, прищурив глаза.

– А что привело вас сюда? Нечасто сейчас кого-нибудь встретишь тут, в «Страндгордене».

Я огляделась по сторонам:

– Я здесь как-то отдыхала. Давным-давно. Проезжала мимо, стало интересно посмотреть, как тут все, – по-прежнему или нет.

– Боюсь, что нет, – произнесла женщина и развела руками. Потом засмеялась и протянула мне ладонь. – Чуть не забыла. Меня зовут Элле-Марья. Мы живем чуть дальше, по ту сторону холма. Прожили здесь больше сорока лет, а Бустер восемь.

– Стелла, – представилась я, и мы пожали друг другу руки. – Здесь раньше была настоящая идиллия. Везде росли цветы. Всех оттенков, в ящиках и на клумбах, а кусты и деревья были так заботливо ухожены.

– Когда вы были здесь?

– В девяносто четвертом. В августе.

– Какой позор, что все это брошено на произвол судьбы. В те времена база отдыха была ухоженным местечком. И очень популярным. Летом приезжало множество отдыхающих.

– Почему никто ею теперь не занимается? – спросила я. – Эта земля наверняка стоит целое состояние.

– Многие строительные фирмы тут ходили кругами, как коты вокруг сметаны. Желающих строить и эксплуатировать хоть отбавляй. Но все так и стоит, год за годом.

– Как это получилось?

– Подождите-ка, вы говорите, что были тут в девяносто четвертом?

Я шла вместе с Элле-Марьей вдоль берега и слушала ее рассказ. Солнце стояло высоко, море ослепительно блестело. Бустера снова отпустили с поводка. Он бежал впереди, роясь среди веток и бревен, выброшенных на берег.

– С годами память изменяет человеку, это вы наверняка знаете, – говорила Элле-Марья. – Но есть такое, что не забывается. В то лето тут утонула маленькая девочка. Семейство приехало сюда отдыхать. Бедные родители уехали домой без дочки. Ужасная трагедия. Для Лундина это был страшный удар. Он владел базой отдыха и почти все тут делал сам. Это было его детище. Вскоре после этого случая он умер. Совершенно внезапно. Теперь всем владеет его дочь. Но она ничего с этим хозяйством не делает. С тех пор сюда никто не приезжает.

Мы шли вдоль пляжа, мимо главного здания, мимо площадки для мини-гольфа. Элле-Марья неодобрительно фыркнула, рассказывая дальше:

– В тот год она на некоторое время переехала сюда, а потом снова исчезла. У нее на руках был маленький ребенок – наверное, трудно было заниматься таким хозяйством самой.

Мы дошли до конца песчаного пляжа. Вдали, оглушительно крича, парили в воздухе несколько чаек, и Бустер бросился вперед, чтобы посмотреть на них.

– Мы уже пришли? – спросила я. – В прошлый раз мне казалось, что пляж тянется бесконечно.

– Память часто играет с нами злые шутки, – ответила Элле-Марья. – С годами становится все хуже и хуже. Доживете до моих лет – сами увидите.

Мы двинулись дальше по узкой тропинке среди высокой травы, растущей на каменистом берегу. Помню, мы называли это место Тропой забот.

– Эту тропинку я точно помню, – сказала я. – Здесь были места для медитации.

Мы остановились у круга, сложенного из больших булыжников. В центре лежала кучка маленьких острых камешков. Рядом с кругом на покосившемся шесте висела табличка. Элле-Марья подалась вперед, сложила руки за спиной и прищурилась.

– У кого глаза получше, тот может прочитать, что тут написано. Я ничегошеньки не вижу. И не помню, что там было.

Она постучала себя пальцами по лбу и засмеялась.

– Круг забот, – произнесла я.

Я вхожу в круг. Беру острый камень и тру в ладонях. Думаю о том, что тревожит меня, о заботах, которые гнетут меня. Я избавляюсь от них, выбрасывая камень за пределы круга. Делаю это с большой серьезностью и ощущаю, как на душе полегчало. Обернувшись, я вижу ухмыляющееся лицо Даниэля.

– Мне, наверное, следовало выкинуть из круга тебя, Стелла. От тебя одни проблемы с самого первого дня, как я повстречал тебя.

Я погналась за ним, и мы с радостными криками понеслись по тропинке. Мы смеялись и обнимались, целовались, стоя в высокой траве, не подозревая, что наше счастье в одно мгновение будет разбито.

Я стою в кругу. Беру камень и тру его в ладонях. Швыряю его как можно дальше. Не испытываю никакого облегчения. Лишь бездонную тоску. Я падаю на колени, кричу и плачу, пока не приходит Даниэль и не уносит меня оттуда.

Я вздрогнула, почувствовав на своей руке ладонь Элле-Марьи. Она сжала мои пальцы, потом взяла меня под руку, и мы пошли дальше.

Теперь тропинка взбиралась на крутой холм. Внизу под нами наискосок шла гравиевая дорожка. Здесь мы стали прощаться. Элле-Марья и Бустер пойдут домой по дороге – так короче.

– Иначе Бустер может закапризничать, – сказала она. – Он чувствует, когда уровень сахара в крови падает.

– Я все про это знаю, – кивнула я. – У меня муж такой же.

Элле-Марья засмеялась, и мы обнялись на прощание. Я отправилась дальше вверх по склону. Поднялась

а скалистую площадку и увидела слева несколько деревьев. За ними, едва различимое, стояло еще одно здание.

Я пошла в другую сторону, к обрыву над морем. В прошлый раз я здесь не была: сюда нельзя было подняться с коляской. Отсюда открывался бескрайний вид на море. Скала почти отвесно уходила в воду. Подойдя ближе, я заглянула за край обрыва. Далеко внизу волны бились о большие камни.

Возле кустов чуть в стороне стояла маленькая каменная косуля. Казалось, она в любой момент была готова пуститься наутек. Однако она навсегда останется здесь. Я села рядом с ней и устремила взгляд на море.

Изабелла

– Правда тут чудесно?

Лежа на подстилке рядом со мной, Юханна потянулась, как кошечка.

Я жмурилась от солнца.

– Да, классно.

– Я же тебе говорила. Хватит сидеть взаперти.

Суббота, пикник в Тантулундене. Здорово, что Юханна уговорила меня пойти. Перестать думать, попытаться забить на все. Я решила хоть немного восстановить тот круг общения, который у меня был до смерти папы.

Я снова открыла глаза, когда Юханна сказала, что пришел Аксель. Она помахала своему бойфренду, встала и подошла к нему. Они обнялись и поцеловались.

Моя жизнь могла бы стать как в кино. Веселый фильм про студентов, с хихиканьем и девичниками. Если бы я решилась взять от жизни больше. Если бы в ней было побольше романтики. Юханна, Сюзи и Марьям охотно делятся со мной, рассказывая, что они делали, что они видели и слышали. И каждый раз я убеждаюсь, что я чудовищно неопытна. Несколько раз целовалась с парнями. И больше ничего. С этим пора что-то делать. На вечеринке первокурсников этой весной я чуть было не рассталась с невинностью. Я выпила больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. На мне было узкое черное платье. Меня уломали, чтобы я его надела. Весь вечер я одергивала подол, пока выпитое не заставило меня забыть о приличиях. Но я не упустила из виду ни одного взгляда, которые приковывало ко мне это платье. И по мере того, как я хмелела, эти взгляды, признаюсь, интересовали меня все больше.

Каждый раз, вспоминая тот вечер, я чувствую, как щекочет в животе. И сейчас то же самое. Фредрик вытащил меня на танцпол. Его руки у меня на талии. Его руки у меня на бедрах. Его руки у меня на попе. Я прижалась к нему и почувствовала, что он готов. Схватив меня за руку, он потащил меня за собой в пустой коридор. Целовал меня в шею, в ухо – то самое, остроконечное, из-за которого у меня до сих пор комплексы, ласкал мое тело. Знала бы мама!

Его пальцы уже забрались ко мне под платье, когда один из его дружков позвал его. Он попросил меня подождать и ушел. Моя ошибка заключалась в том, что я начала думать. Мысль о маме все испортила, и я уехала домой.

Приподнявшись на подстилке, я заметила, что почти вся наша группа здесь. Кто-то играл в бейсбол, кто-то просто сидел и болтал. Один парень бренчал на гитаре.

Фредрик тоже был здесь. Он сидел в нескольких метрах от меня с бутылкой пива в руке. Когда он отошел от группки парней, с которыми разговаривал, я собралась с духом и помахала ему рукой.

– Привет!

Он посмотрел на меня с улыбкой.

– Привет, Белла!

– Как дела? – спросила я.

– Хорошо. А ты как?

Он сел рядом со мной и открыл новую бутылку.

– Не думал, что тебя здесь встречу, – сказал он. – Хочешь пива?

Я отхлебнула глоток, стараясь не морщиться. Протянула бутылку обратно. Фредрик взял ее и откинулся на подстилке. Через пару минут я тоже легла.

– Хорошо провел лето?

Мне самой было слышно, что я говорю, как моя мама, – сухо и вежливо.

– Работал на фирме у отца, – ответил он. – Съездил в Берлин, потом в Сен-Тропе. А ты?

– А я все каникулы проработала.

Очень интересная девушка. Интереснее не сыщешь.

– Дома в Даларне?

– Нет, в супермаркете в Веллингбю.

– Не видел тебя ни на одной вечеринке.

В ответ я пожала плечами.

– Я не могла прийти.

– Жаль.

Он снова протянул мне бутылку. Строго говоря, мне не хотелось пива, но так приятно было лежать вот так. Пить одну бутылку пива на двоих и делать вид, что я что-то для него значу.

– Ты скучаешь по Бурленге?

Какое-то время я обдумывала его вопрос.

– Нет, – ответила я наконец. – Возможно, иногда. Смешанное чувство. Летом больше всего. Стокгольм, конечно, хорош и в это время, но дома уютнее.

– Да ты что? Что может быть прекраснее белых ночей в шхерах? А все эти летние кафешки? Сидеть в Королевском саду с мороженым или в парке с пивом, прохаживаться по Юргордену.

– Прохаживаться? – поддразнила я. – Ты что, пенсионер?

Он ткнул меня в бок. Я засмеялась.

– Не забудь поездки в набитом метро с потными пассажирами, – напомнила я. – Уткнувшись носом в чью-то подмышку. Фу!

– Ха-ха, прикольно. А что такого замечательного в твоем Бурленге? Все эти машины без глушителей? Национальные костюмы и скрипучие скрипки?

– Ты ничего не понимаешь.

– Так объясни!

– Покой. Тишина. Синие горы. Волшебные летние ночи на лугу рядом с домом бабушки.

– Синие горы и волшебные ночи. Как поэтично!

– Представь себе: нестись н

велосипеде на озеро, ветер треплет волосы. Пойти в лес и за несколько часов не встретить ни одной живой души. Ничего не слышать, кроме пения птиц.

– Заблудиться, кормить комаров и оказаться в нескольких милях от цивилизации.

– Не говори глупостей. Когда надоест лес, можно поехать в Лександ, потолкаться в центре городка, где куча туристов, поесть гамбургеры в Митти. Искупаться на песчаном пляже – знаешь, какая вода в озере Сильян? Холодная как лед.

– Ужас как уютно!

Теперь уже я ткнула его в бок.

– А ты бывал хоть раз в Тельберге? Там так здорово. Папа всегда специально ехал помедленнее, чтобы мы успели рассмотреть все домики. А дорога узкая и извилистая. Иногда мы спускались к причалу Юртнэс. И потом каждый раз ехали дальше к башне Видаблик, ели мороженое и смотрели сверху на озеро. Вид фантастический. В конце мы всегда гуляли по пирсу в Рэттвике. Он казался мне бесконечным – во всяком случае, когда я была маленькая. А потом мы наперегонки бежали назад.

Я умолкла.

– О чем ты думаешь? – спросил Фредрик.

– О папе.

– Я слышал о нем. Соболезную. Или как там принято говорить?

– Спасибо.

– Ты бы хоть сказала.

– Сказала – что?

– Ну рассказала бы, что у тебя случилось. А ты просто исчезла. Никуда не ходила, никак не проявлялась.

– Знаю.

Он смотрел мне в глаза. Мне хотелось бы лежать так всю оставшуюся жизнь. С ним. Он спросил, как я себя чувствую сейчас, – я совсем над этим не думала, но теперь рассказала ему, что начала ходить на психотерапию. Похоже, он не счел это странным. Само собой, я сказала ему не все.

Некоторое время мы лежали молча. Потом я рассказала, как весной мы с Юханной сходили в донорский автобус возле института и сдали анализ крови. Так приятно, что можешь стать донором, – слишком мало людей это делают. Мне уже пришло первое приглашение на сдачу крови.

Я продолжала говорить. Мне хотелось вернуть то настроение, которое было только что, хотелось сделать все, чтобы он остался со мной как можно дольше.

Сказала, что наверняка грохнусь в обморок и разорву об иголку всю руку, так что моя кровь разбрызгается по всему кабинету, и медсестры будут на ней поскальзываться. Фредрик от души хохотал. Он вытащил из кармана мобильник и устроился поближе ко мне. Держа свой телефон над нами, он сделал селфи. Я запротестовала: я была не готова. Он снял еще одно.

– Лучше?

Он показал мне фото для одобрения.

– О’кей, чуть-чуть получше.

– Мы с тобой такие классные, правда?

Ему пришла эсэмэска, он прочитал ее и поднялся.

– В минуту слабости пообещал сестре отвезти ее в ИКЕА, – сказал он. – Мне надо идти, как ни жаль. Увидимся.

Я еще долго сидела на месте, чувствуя, что глупо улыбаюсь. Потом пришло осознание того, что между нами ничего быть не может. Когда он узнает, кто я, то будет испытывать ко мне только отвращение. Он испугается.

Я сама боюсь.

Боюсь того, что таится во мне самой.

Стелла

Проведя восемь часов за рулем, я снова оказалась дома.

Заснула в горячей ванне, проснулась оттого, что вода остыла. Вылезла, вытерлась. Стала думать о Хенрике.

Я все еще не знала, как рассказать ему. Рассказать, что Алиса жива, что я встретилась с ней. О том, что на самом деле я не сидела дома и не отдыхала, а ездила в Страндгорден. И что на этот раз все по-настоящему.

Его футболка лежала на стуле в гостиной, я натянула ее на себя и легла на постель. Открыла дневник.

В то лето, когда я ходила беременная, в 1993 году, в конце апреля градусник показывал двадцать семь градусов тепла – а потом выяснилось, что это был самый жаркий день года. Лето выдалось холодным и дождливым. На следующий год пришла волна тепла, и Алиса ползала в одном подгузнике.

Квартирка в Юрдбру. Нам с Даниэлем удалось снять ее только потому, что его папа был знаком с владельцем. Запах жимолости под окном кухни, грязные серые в полоску обои в спальне, все в дырках. В конце концов я оклеила комнату газетами прямо поверх них.

Даниэль – моя первая настоящая любовь. Он учился на класс старше и всегда был окружен девушками. Я проявила интерес, но не стала бегать за ним. Каким-то образом мне все же удалось привлечь его внимание. Невинность я потеряла на заднем сиденье его развалюхи.

Даниэль был бешеным и неугомонным парнем, вкладывал всего себя в любое дело, за которое брался, и раздражал мою сестру до умопомрачения. Хелена считала, что он плохо на меня влияет, он никак не укладывался в ее упорядоченную схему. Мы ходили на вечеринки, возвращались поздно, устраивали ралли по улицам наперегонки с другими, занимались сексом в его машине.

Хелена всегда была образцовой девочкой. Я же оставалась мечтательницей – всегда была такой, спонтанной и импульсивной, делала, что хотела. Сестра же ко всему подходила ответственно, делала то, что нужно. Ей пришлось рано повзрослеть, когда умер отец.

Когда мама осталась одна с нами двумя, она была вынуждена тяжело трудиться, чтобы сводить концы с концами. По ночам она шила на заказ, днем работала уборщицей – порой в две смены. Мне

ыло всего пять, Хелене приходилось сидеть дома и заботиться обо мне.

Наши с сестрой пути разошлись, когда я стала постарше. Когда же я забеременела в возрасте семнадцати лет, это только ухудшило наши отношения.

Даниэль пришел в восторг, узнав, что станет отцом. Он сделал то, на чем настаивали его родители: закончил школу, сдал все экзамены. А потом мы с ним съехались и стали жить вместе. Ему удалось найти работу в мастерской. Мы жили на одну маленькую зарплату, держались на одном упрямстве. Мы вдвоем и Алиса.

Мне нравилось сидеть дома с нашей малышкой. Смотреть ей в глаза, когда я кормила ее грудью, видеть, как она ищет ротиком сосок, слышать удовлетворенный вздох, когда она его находит. Вдыхать ее ароматы и слушать звуки, которые она издает, ощущать ее полное доверие и бесконечную нежность к ней.

Первый год Алисы. Я читала, как она училась сидеть, как стала переворачиваться с живота на спину, как в конце концов прорезались зубки. Ее первый день рождения. О празднике, когда я испекла ее первый тортик, о том, как лопнул шарик, и она разрыдалась, и как Даниэль снова ее рассмешил.

О Пернилле, которая навестила нас накануне отъезда в долгожданный маленький отпуск.

Я прекратила читать и отложила дневник на ночной столик. Продолжать не хотелось. Я встала с постели и высушила волосы. Надела леггинсы и толстовку с капюшоном. Снова взяла в руки дневник. Села на край кровати и стала вспоминать.

Пляж, белый и бесконечный. Неподвижное море. Разноцветные цветы повсюду. Немилосердная жара. Покачивающиеся деревья. Домик номер один.

Перевернутая красная коляска на песке, лежащая на боку.

Алиса, где ты?

15 августа 1994 года

Где ты была? Чем ты занималась?

Почему тебя не было там? Почему ты ничего не слышала?

Почему ты не заметила, как она исчезла?

Одни и те же вопросы, снова и снова.

Я отлучилась совсем ненадолго. Ведь правда? Я была в двух шагах.

Они думают, что я с ней что-то сделала. С моим собственным ребенком, с моей доченькой. Они думают, что я убила ее. Я вижу это по ним, по их лицам, по тем взглядам, которыми они обмениваются. Слышу по их голосам.

Я совершила нечто непростительное. Самое страшное прегрешение, какое только может совершить мать. Я не смогла уберечь своего ребенка. Оставила ее одну. Меня не было рядом, чтобы защитить ее.

Она спала в своей красной коляске, стоящей между деревьями. Я отошла по пляжу буквально на несколько шагов. Сидела там и размышляла. Всего несколько минут.

Они спрашивают, почему я ничего не заметила. Они говорят, что пора рассказать правду. Расскажи все, как есть, все равно все выяснится.

Я рассказывала, я разъясняла. Раз за разом, раз за разом.

Она не могла сама перевернуть коляску. И я услышала бы, если бы она проснулась. Я отсутствовала совсем недолго. Я была рядом.

Кто-то украл ее. Но кто может украсть чужого ребенка? Это невозможно. Никто не ворует детей. Она где-то здесь. Возможно, кто-то позаботился о ней. Поскольку я не смогла этого сделать. Ее юная, незрелая, эгоистичная мать, которая отошла от коляски.

Она найдется. Она должна найтись. Скоро она вернется. Не может быть, чтобы она сама перевернула коляску, заползла в воду и утонула. Она не могла этого сделать, это невозможно.

Где ты, Алиса? Ты плачешь? Кто-то держит тебя сейчас на ручках?

Мы искали везде. Никаких следов, ничего. Но она где-то здесь, я это чувствую. Вернись ко мне. Услышь, как я зову тебя. Вернись. Ты должна найтись.

Ты для меня все. Ты моя плоть и кровь. Без тебя я не хочу жить. Ты в моей крови.

Стелла

Мама бормотала что-то себе под нос, роясь в ящике кухонного шкафчика.

– Стелла, куда ты засунула открывашку? – спросила она и выдвинула другой ящик. Она произнесла это таким тоном, словно ей пришлось перевернуть в поисках открывашки весь дом.

– В другом ящике, – ответила я, силясь сохранить самообладание.

– Нет, ее здесь нет. Нигде нет.

– Она лежит там.

Мысленно я задалась вопросом, зачем я позвала ее сюда. Потому что не хотела быть одна? Чтобы раздражаться на нее и не думать об Алисе?

– Да, точно, вот она.

Мама взяла почту, лежащую на столешнице.

– Можно положить это на микроволновку?

– Да.

– Тут местная газета и…

– Да-да, положи туда.

– Может быть, все же приготовить побольше, чтобы хватило Хенрику и Эмилю?

В третий раз она задавала мне этот вопрос.

– Маргарета позаботится о том, чтобы они поели перед выездом, – ответила я. – Или перекусят по дороге.

– Ты уверена? Мы можем заморозить то, что останется. Тогда вам и на завтра хватит.

– Мама, этого вполне достаточно.

Она подняла руки, показывая, что сдается.

– Я просто хотела помочь. Извини, что вмешиваюсь в твою жизнь.

У моей мамы удивительная способность всегда и все брать на себя. Она кидается печь булочки или готовить еду, спрашивает, не помочь ли со стиркой или вооружается пылесосом. Иногда даже приятно, когда за тобой ухаживают. Но порой это дико раздражает.

– Что-нибудь слышно от Хелены? – спросила я.

–

Она звонила на прошлой неделе. Возможно, они с Чарльзом и детьми приедут на Рождество. Надеюсь, что так и получится.

– Как ты думаешь, она счастлива? В Оксфорде, с ним?

Глупая фраза. Опять все сначала. Зачем я это затеваю? Мне хочется ссоры?

Мама нахмурила лоб, прежде чем ответить.

– Да, мне так кажется. А тебе нет?

– Во всяком случае, она продолжает с ним жить, – сказала я.

Вскоре после того, как я родила Эмиля, моя сестра познакомилась с Чарльзом во время командировки в Лондон. Он профессор литературоведения, обожает коричневый вельвет и пространные монологи. Вот уже тринадцать лет она живет в Оксфорде с ним и их тремя прилизанными сыночками.

– Когда ты разговаривала с ней в последний раз? – спросила мама, помешивая в кастрюле.

– Кажется, весной, – ответила я.

– Почему так получается? Вы почти совсем не общаетесь.

– Мы разные, и всегда были разными.

Мама взяла бокал, который я ей протягивала. Присев у стола, попробовала вино.

– Мне пришлось спорить с тобой куда больше, чем с Хеленой, – произнесла она. – Ты всегда хотела узнать почему. Она же всегда была довольна и принимала все как есть.

– Она всегда стремилась избегать конфликтов.

– Вы просто по-разному ведете себя в одних и тех же ситуациях. Ты как никто другой могла бы это знать.

– Она ни разу не заговорила со мной об Алисе, когда все это случилось. Ни разу не спросила, как я себя чувствую. Делала вид, что ничего не произошло. Обсуждала только практические вопросы – что мы будем есть, кто что будет делать. Я ненавижу такое поведение.

– Что с тобой такое? Ты говоришь об этом с такой обидой.

– У вас есть потребность ничего не трогать. Вы закрываете глаза на проблемы. То, что произошло со мной, повлияло на нас всех, но никто и виду не подавал.

Мама отставила бокал.

– А ты когда-нибудь размышляла над тем, какова твоя роль во всем этом? – спросила она. – Ты избегала нас. Ты не позволяла нам говорить об этом. Не хотела. Бывали периоды, когда мы неделями тебя не видели.

Она протянула руку, чтобы прикоснуться к моей руке. Я отстранилась.

– Помню, как-то я увезла тебя с вечеринки, – продолжала она. – Пернилла позвонила мне – ты выпила лишнего, возможно, еще чего-то наглоталась. У тебя началась паническая атака. Ты чуть не до смерти перепугала всех, кто там был.

Я молчала. Смотрела в пол. Этого мне совершенно не хотелось слышать.

– Мне следовало что-то предпринять еще раньше. Ты права в одном: я долго закрывала на все это глаза, о чем теперь сожалею. Но потом ты стала ходить на терапию. И тебе стало лучше. Ты стала говорить, что жизнь идет дальше. Так и было. Жизнь продолжалась для всех нас. Так что не будь так сурова к Хелене.

Слова мамы вызвали у меня чувство стыда.

Она продолжала:

– Ты много разговаривала с Хенриком, когда познакомилась с ним. Он не испугался, оказался готов нести вместе с тобой твое горе. Знаю, в наших с тобой отношениях не все всегда было гладко. Но я всегда рядом. Надеюсь, ты это знаешь.

Теперь я сама взяла ее за руку.

– Прости, мамочка. Я была несправедлива к тебе. И к Хелене.

– Почему ты думаешь об Алисе? Не лучше ли оставить все это позади? У тебя есть Хенрик и Эмиль, жизнь сложилась хорошо. Отпусти прошлое, Стелла!

Поднявшись, я обняла маму. Она совершенно права – лучше оставить все это позади.

– Ты в последнее время посещала могилу? – спросила она. – Прости, я знаю, ты предпочитаешь называть это памятным камнем.

Я отрицательно покачала головой. Потом мы поужинали, мама попрощалась и уехала к себе, а я еще долго сидела в кухне, обдумывая наш разговор.

У меня сохранились лишь разрозненные воспоминания о периоде между исчезновением Алисы и пятым отделением. Весной 1995 года мама отправила меня на принудительное лечение. Меня поместили в закрытое психиатрическое отделение. На тот момент я ничего не ела, сильно исхудала. Находилась в глубокой депрессии.

Со временем я познакомилась с психотерапевтом по имени Биргитта. Она помогла мне, я начала смотреть вперед и решила жить дальше. Позднее я пошла учиться и стала изучать психологию, желая стать психотерапевтом. Я хорошо знаю свое дело.

Во всяком случае, так было раньше.

Но теперь уже нет. В настоящий момент я никому не могла помочь. Даже самой себе.

Поднявшись, я вытерла столешницу и взяла газеты, которые мама положила на микроволновку. Из стопки выпал конверт. Я подняла его. Он был подписан от руки, на нем значилось мое имя – «Стелле Видстранд, бывш. Юханссон». Без марки и без адреса. Кто-то опустил его прямо в почтовый ящик.

Я распечатала конверт. В нем лежала сложенная бумажка с нарисованным крестом. Текст был аккуратно выведен черной чернильной ручкой.

Стелла Видстранд

Род. 12.11.1975

скоропостижно

покинула нас

никто не грустит

никто ее не оплакивает

Изабелла

Холод пробирал до костей. Хотя я до носа замотала лицо толстым шарфом, меня не покидало ощущение, что я совершенно голая. Съежившись, я бежала в сторону Вальхаллавеген. Вот уже третий день

над Стокгольмом свирепствовала непогода. В этот день у нас должна быть только одна лекция, поэтому многие остались сегодня дома. Как Юханна. Если бы не групповая терапия, я бы тоже не пошла. Во всяком случае, подумывала бы об этом. Но я не хотела пропускать встречу со Стеллой. Слишком многое было поставлено на карту.

До начала сеанса групповой терапии оставалось сорок восемь минут. Этого момента я ждала всю неделю. А вдруг она не придет?

Я перешла дорогу, направляясь к автобусной остановке. Подошел автобус, я села в него. Воздух внутри был тяжелый, влажный от мокрой одежды и капающих зонтиков. Окна запотели, через них свет еле пробивался внутрь, как сквозь туман.

С тех пор как я нашла Стеллу, я все время думала о ней. Возможно, даже чересчур много. В прошлый раз она очень внимательно разглядывала меня. Как будто знала, кто я. Словно понимала, зачем я пришла. Но она не может ничего знать. Ей ничего не известно обо мне и моей жизни. Она понятия не имеет.

Автобус остановился возле Торгового центра. Я с трудом пробилась к дверям, вышла и направилась к консультации. Открыла тяжелую дверь, вошла внутрь, поднялась на четвертый этаж. Поздоровавшись с администратором, оплатила сегодняшний сеанс и прошла в зал.

Села в одно из кресел, отключила звук на телефоне.

Стелла зашла ровно в час и закрыла за собой дверь. Я смотрела на нее. Сегодня она была одета в элегантное платье до колен, волосы красиво уложены в толстый узел на затылке.

Кажется, все сегодня были не в настроении. Клара нервничала по поводу презентации, которую ей предстояло делать завтра утром перед руководством компании. Пьер шипел, что она всегда понапрасну дергается и жалуется, а потом все проходит хорошо. Она что-то шипела ему в ответ.

Я снова взглянула на Стеллу. Так трудно понять, что у нее на уме. Пока она не проронила ни слова, просто сидела молча.

Она слушала. Изучала нас одного за другим. Через некоторое время я почувствовала на себе ее взгляд.

Я подняла глаза и улыбнулась ей.

Стелла не ответила на мою улыбку.

Стелла

Я пожалела, что предложила Изабелле Карлссон посещать групповую терапию. Учитывая те социальные трудности, которые она сейчас испытывает (с ее слов), эта форма работы хорошо подходит. Но так я рассуждала до того, как поняла самое главное.

Другие уже высказались сегодня, а она – нет. Пока она не произнесла ни единого слова.

На какое-то время в зале воцарилась тишина. Я должна сделать так, чтобы она заговорила. Заставить ее раскрыться.

Я беру слово: Как у тебя прошла неделя, Изабелла?

Изабелла: Неделя прошла неплохо. Мы начали выполнять новое групповое задание, я попала в очень хорошую группу. Так здорово. И еще я стала донором.

Она снова улыбается, отчетливо проступает ямочка на левой щеке.

Изабелла: Вчера я впервые сдавала кровь. Я немного боюсь иголок. Как мама, она вообще сходит с ума по этому поводу. Но все прошло даже лучше, чем я думала.

Некоторое время она сидит молча. Женщина, которую она называет «мамой», – кто она?

Изабелла: Кстати, она хочет, чтобы я приехала домой на выходные, а у меня нет ни малейшего желания.

Магнус: Это почему?

Изабелла: Ну, у нас сейчас не самые лучшие отношения. Именно она рассказала мне, что Ханс мне не настоящий отец.

Арвид: А как ты об этом узнала?

Изабелла: Я так плакала. Сказала маме, что очень тоскую по нему и что со временем не становится легче, как все утверждают. Сказала ей, что эта боль никогда не пройдет. Она обиделась. Ответила мне, что она, по крайней мере, еще пока жива.

Изабелла делает глубокий вдох, оглядывается по сторонам. Неужели в ее рассказе все правда? Неужели все это не игра?

Изабелла: Мы с папой были очень близки. Знаю, ей хотелось бы, чтобы у нас с ней были такие же отношения, добрые и естественные, как у нас с ним. Но это не так.

Голос дрожит, она вот-вот заплачет. Это не подделка. Никто не может вести себя так убедительно, не испытывая истинных чувств. Что все это означает? Что я ошиблась? Что мне все померещилось? И это вовсе не Алиса, а просто Изабелла?

Изабелла: И тут она заявила, что он мне не настоящий отец.

Клара: Надо же выбрать такой момент, чтобы все рассказать! Чудовищно.

Пьер: Просто жестоко.

Арвид: Да она больная. А у тебя по поводу этого какие чувства?

Изабелла: Даже не знаю. Ведь у нее тоже горе. Наверное, я не должна быть к ней несправедлива. Ей тяжело. У нее жизнь сложилась непросто. И все же она изо всех сил старалась быть хорошей мамой.

Может быть, Изабелла оказалась здесь случайно? А что если она вообще ничего не знает? Нет, все не так просто. Она что-то скрывает. Но что?

Клара: Ясное дело, у нее тоже горе, но все-таки.

Арвид: В любом случае, это недопустимо. Такие вещи нельзя рассказывать так бестактно.

Изабелла: Было бы куда логичнее, если бы мама оказалась моей приемной мамой.

Я: Что ты имеешь в виду?

Некоторые участники уставились на меня, переглядываются. Плевать. Мне нужно все выяснить.

Я: Твоя мама, как ее зовут?

Изабелла: Керс

ин.

Я: У вас с Керстин сердечные отношения?

Изабелла: Даже не знаю, что сказать. С папой я могла поговорить обо всем на свете. А мы с мамой как будто с разных планет.

Арвид: Какая мама не с другой планеты?

Облегченный смех в группе. Я пытаюсь улыбнуться.

Арвид: Моя настаивает, что завтра завалится ко мне в гости. А я все не научусь говорить нет.

Клара: Ты должен научиться охранять свои границы.

Разговор переходит в другое русло, участники обсуждают что-то между собой. Я хочу услышать побольше об Изабелле, но не могу вклиниться, не вызвав у других изумления. Мне кажется, Изабелла хочет еще рассказать о Керстин – женщине, которая называет себя ее матерью.

Было бы куда логичнее, если бы мама оказалась моей приемной мамой.

Что это может означать? Она знает, что Керстин не является ее биологической матерью? И хочет показать мне, что ей это известно? А кто такая эта Керстин? И что известно ей?

Сосредоточиться невозможно. Я понятия не имею, о чем говорит группа. Слишком много мыслей вертится у меня в голове.

Алиса, все что произошло, когда она пропала, – и после того.

И то, что случилось потом, двенадцать лет назад, когда моя жизнь снова рассыпалась на куски.

Поездка в «Страндгорден».

Заявление Лины Ниеми.

Сообщение о моей смерти.

Кто кладет такое в почтовый ящик?

Это предупреждение?

Угроза?

Хенрик был в бешенстве. В первую очередь от того, что я решила не обращаться в полицию. К сожалению, не так уж редко случается, что психотерапевтам угрожают. Но в моей практике такое впервые. Человек, пославший мне это, подходил к нашему дому. Он положил письмо в наш ящик. Но мысль о том, что кто-то готов нанести мне физический ущерб, кажется абсурдной. Никто не может ненавидеть меня так сильно, чтобы зайти так далеко. Во всяком случае, насколько мне известно.

Да и что может сделать полиция? Письмо написано от руки, разумеется, без подписи, без имени отправителя.

Хенрик предположил, что оно написано Линой или ее родителями, – это единственные люди за все годы моей работы психотерапевтом, которые демонстрировали по отношению ко мне открытую враждебность.

Возможно, он прав. Это могли написать родители Лины, кто-то из них или оба. Это могла быть сама Лина. А может быть, это совсем другой человек. Кто-то из моих пациентов. Например, кто-нибудь из группы, которая сидит передо мной сейчас.

Может быть, это Изабелла Карлссон.

Я слишком долго просидела, погруженная в свои мысли, и я поспешно выпрямляюсь на стуле.

Пьер рассуждает о социальных сетях. Он не понимает, какое люди получают удовольствие, сидя в «Фейсбуке» или «Инстаграме», почему сорок восемь лайков придают жизни смысл или почему так важно получить подтверждение от других, выложив красивую картинку, изображающую сконструированную реальность. Его интересует, выложила ли Изабелла фото своего отца, он спрашивает, не написала ли она: «Я тебя никогда не забуду». Народ постоянно занимается всей этой ерундой. «Не проходит ни дня, чтобы я не думала о тебе». А на самом деле мамаша или кошка умерла семнадцать лет назад. Чушь собачья. Человек забывает. Не бывает такого, чтобы ты каждый день думал о ком-то и тосковал по нему семнадцать гребаных лет, говорит он. Горе проходит, человек идет дальше.

– Что есть горе? – произношу я. – Что такое тоска? Это когда кого-то отрывают от тебя, и он уносит с собой часть твоего существа. Часть, которую нельзя восполнить ничем другим. Горе и тоска навсегда остаются с тобой. И это больно. Остается кровоточащая рана. На ней образуется корка, которая чешется, разрывается – и снова проступает кровь. И однажды на этом месте возникает шрам. Рана зажила, но шрам остался навсегда.

Все смотрят на меня. Гнетущая тишина.

– Через несколько лет ты замечаешь, что горе изменило тебя, – продолжаю я. – Оно поселилось внутри тебя. Из него создается вся твоя последующая жизнь. Не проходит ни дня, чтобы ты не испытал горя. Ты никогда не забудешь. Оно стало частью тебя – того тебя, каким ты стал теперь.

Не глядя ни на кого из участников группы, я встаю и выхожу из зала.

2 сентября 1994 года

Двадцать дней. Самые долгие в моей жизни.

Я живу в кошмарном сне.

Не сдавайся. Позаботься о себе. Ты должна верить, ты должна надеяться. Вот что все говорили мне поначалу. Они говорили это из добрых побуждений, желая поддержать и утешить. Но это были пустые слова.

Теперь они говорят мне, что ее нет. Алиса утонула, ее нет в живых. Она умерла.

Я отказываюсь в это верить.

Однако надежда во мне угасла.

Все произошло за секунду. За краткое мгновение.

Теперь моя девочка навсегда пропала. Как я смогу жить дальше?

Все боятся моего горя. Мама, Хелена, Мария. Словно я больна заразной болезнью.

Даниэль молчит. Он избегает смотреть мне в глаза. Я ненавижу эту стену, выросшую между нами. Лучше бы он кричал на меня, обвинял меня так же, как я виню себя. Знаю, он винит меня, хотя вслух не говорит ни слова.

Мы потеряли Алису. Среди этого горя мы теряем друг друга.

Ст

лла

Прячась под своими зонтиками, люди спешили по улице Санкт-Эриксгатан. Я зашла в кондитерскую Телина, взяла кофе и села за столик в самом дальнем углу. Я покинула консультацию, не сообщив Ренате и не отменив прием следующего пациента. Такого со мной никогда ранее не случалось. И впервые я покинула сеанс групповой терапии до его окончания.

Положив голову на ладони, я увидела внизу свое отражение – темную тень в черном кофе. Выпрямила спину и стала разглядывать других посетителей, которые читали или увлеченно беседовали друг с другом. Я же находилась совсем в ином мире. У меня с ними не было ничего общего. Рука моя дрожала, когда я подносила чашку ко рту.

Сообщение о моей смерти повлияло на меня серьезнее, чем мне это поначалу показалось. Кто-то ненавидит меня. Кто-то хочет, чтобы я умерла. Кто? И почему?

Я еще раз мысленно проговорила все проблемы. Все вопросы. Попыталась разложить их по категориям, рассуждать логично, но я была слишком взвинчена.

В кондитерскую зашли четыре молодые мамочки. Припарковав коляски возле столика рядом со мной, они раздели своих детишек, орущих и шумных. Раз за разом деток призывали вести себя потише, не лазить на столы и стулья. Мамы смеялись, обсуждали планы на зимний отпуск и покупку виллы.

Чувство, что меня загнали в угол, стало невыносимым. Так и не допив кофе, я встала из-за стола и вышла на улицу. Пошла налево, спустилась по лестнице в метро и пожалела, что утром позволила Хенрику подвезти меня на работу. Поезд до Альвика был набит мокрыми раздраженными пассажирами. Влажный, спертый воздух пах потом. Все стремились домой или куда-то еще. Каждый хотел бы находиться где-то в другом месте.

У меня жгло в затылке, словно кто-то за моей спиной пристально уставился на меня.

Обернувшись, я окинула взглядом пассажиров. Никому не было до меня дела.

В Альвике я пересела на автобус. Струи дождя стекали по стеклам. На мокрых улицах блестел свет фонарей. Мир за окнами был размыт и уныл. Небо казалось темным и безразличным. Я вышла на своей остановке и побрела домой под дождем.

И снова у меня возникло неприятное чувство, будто за мной следят. Я остановилась, огляделась по сторонам, но никого не увидела. Прибавила шагу.

Войдя в дом, я повесила плащ на вешалку, прислонила сумку к комоду. Я одна дома. Эмиль скоро вернется, Хенрик придет позже, если не останется сидеть на работе допоздна. Нужно бы приготовить ужин. Нет сил. Не хочу.

Почему я не позволила маме приготовить еды на всю неделю? Я могла бы позвонить Хенрику, попросить его что-нибудь купить по дороге. В смысле – когда он освободится, в последнее время я никогда не знаю, к какому часу его ждать.

Зайдя в гостиную, я остановилась у окна и прижалась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза.

Бокал вина. Горячая ванна. Отоспаться. Вот что мне нужно. Симптомы очевидны, и если я не отнесусь к ним серьезно, все может закончиться катастрофой.

Я открыла глаза.

На улице стоял мужчина в темном бесформенном плаще с низко опущенным на лицо капюшоном. Руки неподвижно висели по швам.

У меня перехватило дыхание, я отступила на шаг назад. Мужчина, наблюдающий за мной, стоял неподвижно. Я обернулась, схватила со стола свой телефон, чтобы позвонить в полицию. Когда я снова взглянула в окно, там никого не было.

Ветер хлестал деревья, дождь барабанил в окно.

Я стояла, замерев с телефоном в руке, готовая набрать номер. Вгляделась в сад, посмотрела на улицу.

Мужчина в дождевике бесследно исчез.

Керстин

Не меньше получаса я потратила на то, чтобы навести порядок на полках в кладовке. Хаос сводит меня с ума. Если бы все старались поддерживать здесь порядок, хотя бы чуть-чуть, мне не пришлось бы постоянно тратить на это время.

С другой стороны, распорядок дня дает мне чувство покоя. Я всегда считала, что это важно – ходить на работу, день за днем выполнять одни и те же задачи. От этого я чувствую себя спокойно. Возникает ощущение осмысленности.

Анна-Лена просунула голову в дверь кладовки.

– Керстин, у вас найдется минутка?

– Когда закончу здесь, – ответила я.

Чего ей от меня нужно? Я посмотрела на часы и отметила, что она пришла сегодня на сорок минут раньше. Такое с ней часто случается. И ей, конечно, хочется, чтобы все это заметили. Такая старательная, такая ответственная Анна-Лена. Ей всего тридцать пять, однако она совершенно естественно чувствует себя в начальственном кресле. Но что-то я ни разу не видела, чтобы она прибиралась в кладовке. Вряд ли такое когда-нибудь произойдет. Она слишком важная персона, чтобы заниматься такими делами.

Я расставила моющие средства на полке ровными рядами. Затем не спеша заперла дверь кладовки и медленно пошла по коридору. Мне торопиться некуда.

– Вы чего-то от меня хотите? – спросила я, заходя в ее кабинет.

– Садитесь, – сказала Анна-Лена и указала на стул напротив себя. Закончив какое-то дело, она повернулась ко мне.

– Я слышала, что у нас в последнее время возникли трудности?

– Мне кажется, у нас на редкость тихо и споко

но. Кто сказал, что у нас трудности?

– Кто – не имеет значения.

Бегающий взгляд, виноватая улыбка.

– Вы проявляли нетерпение и были грубы с проживающими.

– Так речь обо мне? Это со мной у кого-то были трудности?

Анна-Лена избегала смотреть мне в глаза, перебирала бумаги на столе.

– Горько это слышать, – продолжала я. – А что именно этот кто-то видел?

– Ну, она не говорит ничего конкретного, но…

– Тогда очень трудно что-либо обсуждать, – прервала я. – Если этот кто-то не видел, как я что-то делаю не так.

– Во всяком случае, у нее сложилось такое впечатление. И Грета жаловалась.

– Грета? – я засмеялась, чтобы показать, что я думаю по этому поводу. – А на что она не жалуется? Эта женщина считает, что все все делают не так. Она всегда недовольна. Вы бы это почувствовали, если бы хоть раз сами поработали со старичками.

Анна-Лена вздохнула, словно я сморозила несусветную глупость.

Интриги на работе мне уже поперек горла стоят. Особенно допросы такого рода. Они объединяются против меня, жалуются, что я якобы постоянно прошу меня подменить, ухожу раньше времени. Чего они только не придумают, чтобы испортить мне настроение! Однако все это высосано из пальца.

Я не самый общительный человек в коллективе, мне это хорошо известно. Видимо, в этом-то все и дело. Между тем я работаю здесь дольше всех. Я и Ритва. Скоро шестнадцать лет, как мы здесь. Что бы они делали без меня? Новые звездочки типа Анны-Лены обычно не задерживаются надолго. Чтобы справиться с такой работой, нужно нечто большее, чем желание поиграть в начальника. То, что на бумаге, принципиально отличается от повседневной работы. Теория – это одно, практика – совсем другое. Некоторые люди совсем далеки от реальности, это ясно.

– Я просто хотела это с вами обсудить, – сказала Анна-Лена и сделала важное лицо.

– Я всегда делаю свою работу наилучшим образом.

– Керстин, дорогая, почему вы сразу становитесь в оборонительную позицию? Мы должны поговорить об этом. На вас жалуются. Не в первый раз. Понимаю, что вам было тяжело в связи с мужем и все такое. Но работа не должна страдать.

Она не понимала. Ничего не понимала. Просто ни грамма.

Не говоря ни слова, я встала и вышла из кабинета. Анна-Лена вышла за мной в коридор и окликнула меня. Я сделала вид, что не слышу.

Сказать, что мне нравится здесь работать, было бы, мягко говоря, преувеличением. Бесконечные мелкие дрязги, разные мнения по поводу того, как делать работу и как ее распределять. Простые вещи усложняются, и в результате дел становится вдвое больше. Чаще всего именно мне приходится в конце концов все разбирать за всеми. А эта молодежь, которой удалось устроиться на почасовую! Разве не разумно было бы требовать, чтобы у них наличествовала хоть какая-то трудовая мораль? Они вообще плюют на старичков и выполняют только необходимый минимум. Они все усложняют, просят их подменить или звонят в последнюю минуту и сообщают, что заболели. И всегда это происходит в пятницу вечером или в понедельник утром. Я прибегаю и выручаю, когда могу. И что мне за это? Ни одного доброго слова. Мир неблагодарен.

Порой меня увлекает мысль о том, чтобы поменять место работы. Но мне скоро пятьдесят. Я слишком стара, никто не захочет меня брать, рынок труда для меня закрыт. Лучше уж я буду работать себе потихоньку в доме престарелых Хельшё, с этими противными коллегами и этим бестолковым руководством, которое само не знает, чего хочет.

Я зашла в комнату персонала.

– Скоро домой наконец-то! – произнесла Ритва с заметным финским акцентом.

– Да, – ответила я. – Наконец-то.

– Мы с моим стариком собираемся в ИКЕА. Ты там уже побывала?

– Нет, не была. Мне не нужна новая мебель – достаточно того, что уже есть.

– А мой-то так рад, что они открыли магазин здесь, в Бурленге, – со смехом сказала Ритва, – так что ему не приходится каждый раз ехать в Евле.

– Привет! – воскликнула Сесилия, влетая в кухню.

Я отвернулась. Ее я просто не переношу. Сколько ей – двадцать три? Двадцать четыре? Невзрачная студентка медицинского колледжа, которая думает, что обладает невероятными знаниями. Слава богу, она хотя бы работает с нами не каждый день. Всегда рвется рассказать, как все есть на самом деле и как должно быть. Молодежь, поучающая старших, – что может быть более нелепым? Сопляки, начинающие говорить важным тоном только потому, что их случайно взяли на работу.

За ней вошла Хатти, женщина лет сорока – кажется, из Ирана. Она редко что-то говорит, но такая симпатичная, скромная. Не прет вперед и не выпячивает себя, как некоторые другие.

– Хочешь кофе, Керстин? – Ритва протянула мне чашку. Я опустилась на ближайший стул и положила себе три куска сахара. Сегодня я их заслужила.

Ритва налила и Хатти, которая приняла из ее рук чашку и благодарно улыбнулась.

– А мне не надо, спасибо, – сказала Сесилия, хотя ее никто ни о чем не спрашивал. – Не понимаю, как вы можете целыми днями пить кофе.

Она принялась заваривать себе травяной чай, основательно и демонстративно.

– От этой работы просто голова кругом идет. Как вы все можете так убиваться год за годом?

– Повезло, что ты не убиваешься, – ответила Ритва и села рядом со мной. – Ты ведь всю жизнь проработала в таких домах, да, Керстин?

– Ну да, почти что, – ответила я. – Но вкалывать пришлось, это верно.

– Слишком много дел, – воскликнула Сесилия и положила ноги на стул рядом с собой. – Слишком мало времени.

– Нужно спокойно, – произнесла Хатти. Я улыбнулась ей, чтобы поддержать ее. Она все лучше и лучше говорит по-шведски. Если бы все так старались и шли к своей цели.

– Кто-то должен делать работу, – сказала Ритва с мрачным видом. Она человек суровый и ни перед кем не выслуживается. Делает свое дело и уходит домой. Никаких разговоров. Точно как я.

– Как там Изабелла, ей нравится в Стокгольме? – спросила она.

– Похоже, да, – ответила я.

Мне не хотелось рассказывать, как я волнуюсь за свою дочь. Через несколько минут я сдам смену вечернему персоналу, переоденусь и уеду домой. Домой к полной тишине. Однако я продолжала:

– Но было бы лучше, если бы она вернулась домой.

– Зачем? – спросила Ритва. – И для кого было бы лучше?

Я вздрогнула от этого нескромного вопроса. Но Ритва такая, я ее хорошо знаю. Пришлось проглотить обиду.

– Мне кажется, так было бы лучше для нее, – сказала я. – С тех пор, как умер Ханс, она стала сама не своя. Даже начала ходить на психотерапию.

– Звучит так, словно это что-то плохое, – произнесла Сесилия.

– Я этого не говорила.

– Но если ей тяжело – разве не хорошо, что у нее есть с кем поговорить?

– Может быть, – ответила я. – Но ведь она может поговорить со мной. Не знаю, хорошо ли это – обсуждать свои личные дела с незнакомыми людьми.

В кофейной чашке звякнула ложка: я продолжала размешивать сахар, хотя он давно растаял. Лицо горело оттого, что все уставились на меня. Лучше бы я промолчала.

– Я знаю свою дочь, – продолжала я. – Сейчас она особенно уязвима.

– Тебе не о чем тревожиться, – возразила Ритва. – Изабелла – хорошая девочка.

– Мне кажется, иногда полезно поговорить с человеком со стороны, – сказала Сесилия. – Всем полезно было бы хоть раз пройти курс психотерапии, я в этом совершенно уверена.

Само собой, ты так думаешь. А если ты так думаешь, то это автоматически становится истиной, не так ли? Ты в два раза моложе меня, но все знаешь лучше всех. Но ты даже представить себе не можешь, как я скучаю по моей доченьке и как тревожусь за нее.

– Само собой, я ее поддерживаю, – произнесла я после паузы. – Если она сама этого хочет, я сделаю все от меня зависящее, чтобы ей помочь.

Я в полном отчаянии. Что они вообще понимают? Случается ли им лежать всю ночь без сна, переживая за свою родную кровиночку? Знают ли они, каково это – видеть, как твой единственный ребенок все больше отдаляется от тебя? Изабелла с каждым днем все больше ускользает от меня. Они не понимают, они даже представить себе не могут, что это такое. Бесполезно пытаться им что-то объяснить. Я допиваю кофе и ухожу сдавать смену.

Мой старенький «ниссан», слава богу, завелся с первой попытки. Прежде чем выехать с парковки, я протерла запотевшие стекла рукавом. Проехала по Хемгатан, выехала на Фалувеген. Позади меня загудел другой водитель, мигнул мне. Меня обогнал молодой парень и показал мне средний палец. Да-да, я должна была остановиться перед перекрестком. Просто слишком много всего. Мысли вертятся в голове, как сумасшедшие. Я сама не своя.

Я свернула к дому. Долго сидела в машине и размышляла. Приятно было уйти с работы, но мне не хотелось домой, где меня ждала только пустота. Если бы Изабелла захотела снова вернуться домой! Тогда мы были бы вместе. Как прежде. Все стало бы, как прежде.

К моему величайшему удивлению, она позвонила вчера и рассказала о психотерапии. Раньше эта тема была табуирована. Изабелла отказывалась что-либо рассказывать. Даже вела себя совершенно нагло: заявляла, что меня это не касается. Теперь она в полном восторге. Говорит, это так много ей дает, от терапии такая польза! Но когда я спросила, что именно это дает, она не захотела отвечать. Но все в группе как бы на ее стороне, понимаешь, мама?

Нет, не понимаю. Совершенно не понимаю я этого.

В моем представлении свои проблемы нужно решать самому, просто по-другому никак. Я хочу, чтобы Изабелла разговаривала со мной, а не с какими-то случайными людьми в группе психотерапии. Кто знает, что это за люди, какое у них прошлое, что они там ей насоветуют? Я хочу, чтобы мы во всем разобрались сами, чтобы мы с ней сели и поговорили. Но придется дать ей сначала попробовать другой путь. Посмотрим, увидим. Настанет момент, когда все разрешится, уж об этом я позабочусь.

Моя сумочка лежала на заднем сиденье, и я с трудом повернулась всем телом, чтобы дотянуться до нее. У меня все занемело. По дороге к дому я остановилась и потянулась. Забыла почту. Повернувшись, я пошла назад.

Почтовый ящик на воротах я купила на аукционе вскоре после того, как мы переехали сюда. Он сделан в форме

омика, с резными наличниками и заборчиком, с тонкими изящными деталями. Я просто не могла устоять.

Но потом Изабелла врезалась в него на велосипеде, так что он свалился и заборчик сломался. Сколько ей тогда было? Кажется, семь. Я расстроилась и, вероятно, немного рассердилась. Изабелла тоже огорчилась. Ханс отремонтировал домик, насколько это было возможно, и приделал его на место. Он по-прежнему красив, хотя и не такой, как раньше.

Я поговорила с Изабеллой по душам, объяснила, что можно испытывать грусть и разочарование, это не опасно. Можно снова помириться. Я заклеила пластырем ее поцарапанное колено и объяснила ей, что жизнь идет дальше. Показала, что мы всегда будем вместе, что бы ни случилось.

В соседнем доме открылась дверь. Гунилла вышла и села на лестницу. У меня не было ни малейшего желания выслушивать ее благонамеренную болтовню. Я пошла по дорожке, не глядя в ее сторону. Гунилла окликнула меня, но я не обратила внимания. Долго возилась с ключами, отперла дверь и вошла. Закрыла за собой дверь и заперлась на замок. Только теперь я позволила себе опуститься на пол в прихожей.

По спине тек пот, сердце отчаянно стучало, голова кружилась. Не знаю, в чем причина – наверное, стресс. Все разочарования. Все тревоги, все заботы. Грусть по Хансу.

Я оплакиваю его. И оплакиваю, и ощущаю облегчение. Свободу.

Разве так бывает?

Странная штука жизнь. Можно ли в ней вообще что-нибудь понять?

Я долго сидела на одном месте. Потом взяла телефон и позвонила Изабелле. Она тоже соскучилась по мне, я в этом уверена.

Стелла

Эмиль и Хампус, сын Перниллы, сидели на заднем сиденье, голова к голове, уткнувшись в свои телефоны.

– Подумать только, вы знаете друг друга всю жизнь! – сказала я и увидела в зеркало, как они переглядываются. – Какие вы лапочки!

– Мама! – возмутился Эмиль.

Хампус засмеялся.

– Вы с моей мамой так похожи! – сказал он.

– Странно, с чего бы это? – усмехнулась я и припарковала машину перед спорткомплексом наискосок от небоскреба редакции «Дагенс нюхетер». – Твою сумку я оставлю у Перниллы, Эмиль!

– Спасибо, мама!

Они уже успели вылезти из машины, когда я закричала вслед Эмилю «Пока!». В ответ он лишь взмахнул рукой и ушел. В очередной раз мне бросилось в глаза, до чего же он похож на Хенрика. Высокий, долговязый, с тем же мальчишеским шармом.

Я смотрела им вслед – как они идут со своими спортивными сумками и баскетбольными мячами в руках. Когда они зашли в стеклянные двери, я завела мотор и поехала обратно к Пернилле. Она жила на набережной Кунгсхольмс-Странд.

Мы с Перниллой выросли в одном квартале, учились в одной школе с первого по девятый класс. Она мне как сестра – гораздо ближе, чем Хелена. В тот же год, когда я родила Эмиля, у нее родился Хампус, и мальчишки часто проводят время вместе даже после тренировок.

Она была одной из немногих, кто продолжал звонить, когда пропала Алиса. Других друзей я растеряла – они пошли учиться в гимназию[5 - Гимназия в Швеции – 3-годичное профильное обучение после 9-го класса.], устраивали вечеринки и жили полноценной жизнью. После исчезновения Алисы Пернилла стала единственным человеком, с которым я поддерживала связь. Вернее, это она поддерживала связь со мной.

Никто не видел, насколько мне плохо. Ни мама, ни тем более Хелена. Только Пернилла.

У меня началась мания. Я делала все возможное, чтобы заглушить чувство вины, забыться. Постоянно куда-то неслась. Много пила. Бежала в туман алкоголя, наркотиков, бесконечных тусовок. Ложилась в постель с незнакомыми парнями и случайными мужчинами. Задним числом я никого из них даже вспомнить не могла – ни как их звали, ни как они выглядели. Со стороны могло показаться, что я наверстываю упущенные подростковые годы. Но на самом деле все обстояло иначе. Я была на грани полного срыва.

Я предвкушала вечер у Перниллы. Мне было важно поговорить с ней, рассказать обо всем, что произошло в последнее время. Найдя парковочное место, я спустилась к набережной.

– Выпьешь вина или ты за рулем? – спросила Пернилла, когда я плюхнулась на диван.

– Открывай. Заберу машину завтра, – ответила я. – Как здорово, что ты разрешила Эмилю остаться у вас ночевать.

– Мне самой приятно.

Сквозь высокие окна открывался вид на канал и Карлбергский дворец. Пернилла включила музыку, налила мне вина. Я принялась перебирать журналы на столе.

– «Здоровье и Фитнес», «Будь в форме», «Fitness Magazine», – сказала я. – Похоже, ты воспринимаешь свое новое хобби всерьез.

– Не надо иронизировать, – ответила Пернилла. Она села на диван рядом со мной. – Это не хобби. Это стиль жизни.

– А этот стиль жизни включает в себя вино вечером в четверг?

– Я верю в баланс, – уклончиво ответила Пернилла и подняла бокал. – Никогда не поздно начать. Сейчас ты стройная, Стелла, но и ты со временем обвиснешь. Fit over forty, посмотри этот хэштег в «Инстаграме».

– У меня нет «Инстраграма».

– Ты динозавр, – вздохнула она. – Станешь морщинистой и дряблой, если не будешь двигаться. Пошли вме

те в зал, выгоним из организма всякую дрянь, это так круто.

– Я двигаюсь. Иногда играю в теннис.

Она фыркнула.

– Могу предложить тебе на выбор целый выводок прекрасных накачанных личных тренеров. Такого на теннисном корте не найдешь.

Я засмеялась. Пернилла в своем репертуаре. Я была рада, что приехала к ней.

– Давненько мы так не сидели, – сказала я, поджимая под себя ноги.

– И не напивались до чертиков посреди рабочей недели?

– А у нас запланировано напиться до чертиков?

– План достаточно гибкий, – ответила Пернилла и придвинула мне блюдо с сыром и крекерами.

– В выходные я общалась с мамой.

– Ну и как?

– Все хорошо.

Я взяла крекер, надкусила его. У Перниллы звякнул мобильник, она достала его, открыла сообщение – и унеслась куда-то в свой мир.

Собравшись с духом, я спросила:

– Ты до сих пор поддерживаешь контакты с Марией?

– С Марией Сундквист?

– Ну да. Или с Даниэлем. О нем что-нибудь слышно?

Я изо всех сил старалась говорить небрежным тоном.

– В последние годы не часто. Мы друзья в фейсбуке. Мария живет в Арвидсъяуре, Даниэль в Бру.

Она покосилась на меня.

– А что? Почему ты спрашиваешь?

Я пожала плечами.

– Встретила девушку, которая очень похожа на Марию.

Пернилла, похоже, удовлетворилась моим ответом. Она снова посмотрела на дисплей телефона, улыбнулась тому, что там увидела.

– В последнее время я много думала об Алисе, – сказала я.

– Почему?

Пернилла нахмурила лоб и наконец подняла на меня глаза.

– Так вот чем был вызван твой вопрос. Почему ты думала о ней?

– Почему? – переспросила я. – Странный вопрос.

– Прости, Стелла, я не хотела тебя обидеть.

Она придвинулась поближе ко мне и положила мне руку на плечо.

– Сегодня, когда я смотрела на Эмиля и Хампуса, у меня возникла мысль, какой бы она была сегодня. Как бы она выглядела.

– Послушай, не думай об этом! Какой смысл снова это все перемалывать? Это ни к чему не ведет.

– А если она жива?

Пернилла взяла меня за руку и посмотрела мне в глаза.

– Тебе пора уже это прекратить. Помнишь, что случилось в прошлый раз? И как тебе было плохо? Оставь это позади, Стелла. У тебя есть Хенрик и Эмиль. Алисы больше нет.

– Откуда ты знаешь? А если я знаю, что она жива и что она…

– Стелла, перестань. Я была на ее похоронах.

Пернилла нетерпеливо мотнула головой. Ее телефон снова тренькнул, и она не смогла удержаться, чтобы не заглянуть в него.

– Возможно, ты ощущаешь стресс? – продолжала она. – В последнее время тебе нелегко пришлось на работе, не так ли?

Я вспомнила объявление о моей смерти. Загадочного мужчину в дождевике, стоящего на улице и наблюдающего за мной через окно. Мне хотелось поговорить с Перниллой об этом, но она не слушала меня.

– Хорошо, забудем обо всем, – произнесла я и отхлебнула большой глоток вина.

– У вас с Хенриком все хорошо?

– Все тихо.

– Вам нужен горяченький уик-энд наедине, – сказала Пернилла и подмигнула мне. – Отправьте Эмиля ко мне. А сами уезжайте и чудесно проведите время вдвоем.

Бесполезно. Мне казалось, что я смогу поговорить с ней, что она меня поймет.

– Кто там так рвется с тобой пообщаться? – спросила я, кивая в сторону телефона.

Пернилла улыбнулась.

– Мой личный тренер. Я рада, что вы так любезно с ним обошлись, когда мы встречались в прошлый раз.

Так легко оказалось сменить тему. Судя по всему, остаток вечера мы будем болтать о ерунде. Внезапно я пожалела, что приехала сюда.

– Да, он симпатичный, – кивнула я. – Хенрику он понравился.

– Правда? – воскликнула Пернилла с явным облегчением. – Хампусу он тоже нравится. Знаю, он моложе меня, но он такой добрый. И такой веселый. Рядом с ним я чувствую себя особенной.

Пернилла произнесла длинный монолог. Себастьян такой замечательный, куда более зрелый, чем кто-либо другой из мужчин, с которыми она до сих пор встречалась, он очаровательный, такой внимательный, хорош в постели, такой выносливый, такой тренированный, молодой, и сильный, и красивый, и она никогда не испытывала ничего подобного.

Я не мешала ей. Попивала вино, а на душе у меня скребли кошки.

Я пыталась поговорить с мамой, потом с Перниллой. Ни одна из них не проявила ни капли понимания. Обе считают, что я должна забыть все, что было, и смотреть вперед.

Я думала о Даниэле. Мне не хватало его, я чувствовала, что тоскую по нему. Как бы я хотела встретиться с ним, услышать, что он мне скажет. Однако не уверена, что он захочет меня выслушать. Особенно учитывая, чем все закончилось в прошлый раз.

На прощание Пернилла обняла меня и прошептала, что готова снова со мной встретиться, если я захочу поговорить. Я умолчала о том, что именно ради этого сегодня и приходила. Но она полностью поглощена своим новым увлечением.

Она предложила вызвать мне такси, но я ответила, что прогуляюсь до метро, подышу свежим воздухом. Мы снова обнялись, и я ушла.

На улице было холодно, я поплотнее закуталась в пальто, шагая вверх по Игельдаммсгатан. Часы показывали половину девятого,

но вокруг было пустынно. На Флемминггатан тоже почти никого не было. Я редко испытываю страх, но тут я невольно прибавила шагу. И пожалела, что выпила, а то села бы за руль.

Я свернула направо по Санкт-Эриксгатан, спустилась в метро. Приложила карточку к турникету, прошла к эскалатору. Мои шаги громко отдавались в пустынном вестибюле. Меня опять кто-то преследует? Или это игра воображения? Всю дорогу от дома Перниллы меня не покидало странное чувство. Словно кто-то наблюдает за мной. Не сводит с меня глаз. Следует за мной, как тень.

Я пошла еще быстрее.

Мужчина под моим окном, стоявший под дождем и смотревший на меня. Я буквально видела перед собой его бесформенный дождевик. Капюшон, низко надвинутый на глаза.

Я остановилась и обернулась.

Никого.

Эскалатор полз еле-еле. Я побежала вниз, не сводя глаз со ступенек. Вылетев на перрон, я остановилась и снова обернулась. Потом двинулась в путь и тут же столкнулась с кем-то, кто схватил меня за руки. Я вскрикнула и отшатнулась.

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

1

Кунгсхольмен – остров в самом центре Стокгольма. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Пригород Стокгольма.

3

В Швеции женщины носят вместе кольцо, полученное при помолвке, и обручальное кольцо.

4

Фешенебельный район Стокгольма.

5

Гимназия в Швеции – 3-годичное профильное обучение после 9-го класса.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить