Assassin's Creed. Ренессанс
Оливер Боуден

Assassin's Creed #1
Юноша, преданный теми, кто правит Италией, вступает на опасную тропу. Чтобы наказать зло и восстановить честь семьи, он постигнет искусство ассасина.

На этом пути Эцио встретится с Леонардо да Винчи, Никколо Макиавелли и другими выдающимися людьми своего времени. Для союзников он сила, несущая перемены, борец за свободу и справедливость. Недруги видят в нем постоянную угрозу, ибо его жизнь посвящена уничтожению тиранов.

Так начинается эпическое повествование о власти, мести и заговорах.

Правда будет написана кровью!

Основой для книги послужила популярная компьютерная игра компании «Ubisoft».

Впервые на русском языке!

Оливер Боуден

Assassin's Creed. Ренессанс

Oliver Bowden

ASSASSIN’S CREED: RENAISSANCE

© И. Иванов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

* * *

Когда я думал, что учусь жить, я учился умирать.

Леонардо да Винчи

1

Высоко в небе, на башнях палаццо Веккьо и Барджелло, то вспыхивало, то затухало пламя факелов. Чуть севернее редкие фонари освещали площадь перед собором. Также свет горел на причалах по берегам реки Арно, где даже сейчас, в достаточно позднее время, все еще продолжалась работа. В сумраке мелькали фигуры матросов и грузчиков. Первые торопились закончить латание снастей и сматывали канаты, аккуратно укладывая их на отдраенных палубах. Вторые завершали разгрузку, перетаскивая тюки и ящики в прибрежные склады, имевшие крепкие двери и такие же крепкие запоры.

Еще светились окна питейных заведений и борделей, однако их посетителей можно было пересчитать по пальцам. Семь лет минуло с тех пор, как во главе городской власти встал Лоренцо Медичи. Когда его избрали на этот пост, ему было всего двадцать. Лоренцо сумел создать хотя бы видимость порядка и спокойствия в городе, где не утихало ожесточенное соперничество между несколькими семействами, заправлявшими финансами и торговлей. Стараниями этих семейств, имевших обширные связи с другими государствами, Флоренция сделалась одним из богатейших городов мира. И все же борьба за влияние никогда не утихала. Временами она становилась настолько ожесточенной, что выплескивалась на улицы и площади, поскольку каждая из соперничавших сторон стремилась установить свое влияние. Одни проявляли гибкость, меняя союзников, другие сохраняли постоянство и никогда не мирились с заклятыми врагами. Флоренция в 1476 году от Рождества Христова, даже наполненная ароматом жасмина, который почти заглушал зловоние, исходившее от вод Арно (если ветер дул не с реки), была отнюдь не тем местом, где после захода солнца можно спокойно бродить по улицам.

На кобальтово-синем небе сияла луна, окруженная свитой многочисленных звезд. Ее свет падал на открытое пространство, где Понте Веккьо соединялся с северным берегом Арно. Людный днем, сейчас мост был тих и пуст. В темноте дремали фасады его лавок и магазинчиков. Внезапно лунный свет обрисовал силуэт человека в черном плаще, который стоял на крыше церкви Санто-Стефано аль Понте. Это был юноша, который в свои семнадцать лет отличался высоким ростом и гордым характером. Тщательно оглядев окрестные улочки, он сунул пальцы в рот и издал негромкий, но пронзительный свист. В ответ на его сигнал вначале появился один, затем трое, дюжина и, наконец, двадцать его сверстников. Почти все – в черных плащах с кроваво-красными, зелеными и лазурными капюшонами или широкополыми шляпами. У каждого на поясе меч или кинжал. Они выходили на площадь из темноты улиц, строились веером. Шайка устрашающего вида юнцов, в движениях которых прослеживались дерзость и самоуверенность.

Юноша, появившийся на площади первым, посмотрел на бледные лица соратников, обращенные к нему. Он взмахнул кулаком, приветствуя собравшихся:

– Мы вместе!

В ответ ему над головами остальных взметнулись кулаки или оружие.

– Вместе!

Юноша с кошачьей ловкостью перебрался на недостроенный портик церкви и оттуда спрыгнул вниз. Ветер раздул полы его плаща. Через мгновение предводитель благополучно приземлился. Соратники окружили его, ожидая объяснений.

– Тишина, друзья мои!

Он поднял руку, дав стихнуть последнему возгласу, затем мрачно улыбнулся:

– Знаете, зачем сегодня я созвал вас? Попросить о помощи. Слишком долго я молчал, пока наш враг… Все вы знаете, о ком я говорю, – о Вьери де Пацци! Так вот, наш враг хозяйничал в городе. Он клеветал на моих близких, топтал в грязи наше имя и всячески пытался запятнать честь моего рода. Обычно я не обращаю внимания на тявканье шелудивых псов, но…

Речь юноши неожиданно прервал большой камень, прилетевший со стороны моста и упавший к ногам оратора.

– Хватит молоть чушь, grullo![1 - Дурак, болван, тупица (ит.).]

Юноша и его соратники разом повернулись на знакомый голос. С южной стороны моста к ним двигалась другая шайка. Впереди вразвалочку шел молодой человек в кра

ном плаще, перехваченном золотой застежкой с изображением дельфинов и крестов на голубом фоне. Под плащом виднелся темный бархатный камзол. Лицо юноши было не лишено привлекательности, хотя все портил жестокий рот и слабый подбородок. Он был полноват, однако в руках и ногах ощущалась несомненная сила.

– Buona sera[2 - Добрый вечер (ит.).], Вьери. Мы тут как раз говорили о тебе. – Юноша, в которого бросили камень, поклонился с изысканной вежливостью, хотя и не скрывая своего удивления. – Но ты должен нас простить. Мы не ожидали увидеть тебя собственной персоной. Для грязных дел семейство Пацци, как правило, использует наемников, чтобы не мараться самим.

Вьери и его шайка остановились в нескольких метрах от молодого оратора.

– Эцио Аудиторе! Ты, избалованный щенок! По-моему, это как раз твое семейство счетоводов при малейшей опасности зовет охрану. Codardo![3 - Трус! (ит.)] – Вьери сжал рукоятку своего меча. – Боишься решать дела самостоятельно.

– Знаешь, ciccione[4 - Толстячок, пухляшка (ит.).] Вьери, когда я в последний раз виделся с твоей сестрой Виолой, она была весьма удовлетворена моей самостоятельностью в нашем с ней деле. – И Эцио широко улыбнулся своему врагу.

Смешки за спиной юноши пришлись как нельзя кстати.

Но он понимал, что зашел слишком далеко. Вьери побагровел от ярости:

– Берегись, щенок! Сейчас увидим, умеешь ли ты держать меч, или папочка научил тебя только трепать языком. – Вьери повернулся к своим и взмахнул мечом. – Прикончим этих тварей! – крикнул он.

В воздухе мелькнул второй камень, который задел Эцио, – на лбу выступила кровь. Юноша попятился, прикрывая голову. Выпустив град камней, люди Вьери так проворно сбежали с моста и устремились на Аудиторе и его товарищей, что последние не успели схватиться за оружие. Шайки сошлись врукопашную.

Бились жестоко, не щадя противников. Удары наносились кулаками и сапогами. То тут, то там хрустели ломаемые кости. Некоторое время шансы у обеих сторон были одинаковыми, но потом Эцио заметил, что его шайка начинает уступать. Кровь из раны на лбу заливала глаза. Стерев ее, Аудиторе увидел, что головорезы Пацци одолели двух лучших его бойцов. Вьери, оказавшийся рядом, захохотал и замахнулся. Однако Эцио успел припасть к земле, и тяжелый камень рассек воздух.

Положение соратников Аудиторе становилось все хуже. Поднимаясь, Эцио успел выхватить кинжал и со всей силы всадить в бедро коренастому парню из шайки Пацци, который полез на него с мечом и кинжалом. Лезвие вошло глубоко, по-видимому задев сухожилие. Нападавший взвыл от боли, выронил оружие и обеими руками схватился за рану, пытаясь удержать хлынувшую кровь. Эцио поднялся на ноги и огляделся. Шайка Пацци почти окружила его друзей, тесня их к церковной стене. Недавняя слабость в ногах прошла. Юноша бросился выручать своих. Путь ему преградил еще один головорез с мечом. Эцио пригнулся, затем выпрямился как пружина и с размаху ударил нападавшего в челюсть, уколов пальцы о щетину. Зато как приятно было смотреть на вылетевшие зубы и оторопевшую физиономию их хозяина. Аудиторе крикнул своим, подбадривая их, хотя уже всерьез подумывал об отступлении. И вдруг, среди шума сражения, он услышал громкий, веселый и очень знакомый голос, который раздался за спинами его противников:

– Эй, fratellino![5 - Братишка, братец (ит.).]

Сердце Эцио радостно забилось.

– Привет, Федерико! А ты что тут делаешь? Я думал, где-нибудь кутишь, как обычно!

– Я бы и кутил себе на здоровье, но узнал, что ты тут что-то затеваешь. Вот и решил взглянуть, умеет ли мой младший братец постоять за себя. Похоже, парочка дополнительных уроков не помешает.

Федерико был несколькими годами старше Эцио. Первенец в семье Аудиторе был рослым и крупным молодым мужчиной, отличавшимся изрядной склонностью к выпивке, женщинам и войне. Пробивая путь к младшему брату, он мимоходом стукнул лбами двоих молодцов из шайки Пацци, а третьего угостил ударом сапога в челюсть. Ожесточенная схватка его ничуть не касалась в прямом и переносном смысле. Воодушевленные соратники Эцио удвоили свои усилия. Люди Пацци, наоборот, растерялись. Поодаль несколько грузчиков собрались поглазеть на стычку. В потемках Вьери посчитал их вражеским подкреплением. А тут еще этот зычноголосый Федерико, машущий кулаками направо и налево, и воспрянувший духом Эцио, который быстро усваивал уроки старшего брата…

– Отходим!

Голос Вьери срывался от напряжения и злости. Поймав взгляд Эцио, он прорычал какую-то угрозу и отступил в темноту Понте Веккьо. Вместе с главарем ретировались все члены его шайки, способные двигаться. Соратники Аудиторе жаждали пуститься за ними в погоню, но тут на плечо вспыльчивого юноши легла массивная рука брата.

– Не торопись.

– Что значит «не торопись»? Нельзя их отпускать!

– Остынь. – Федерико осторожно потрогал лоб брата и нахмурился.

– Подумаешь, царапина, – усмехнулся Эцио.

– То-то и оно, что не царапина, – еще больше хмурясь, возразил старший брат. – Надо показать тебя лекарю.

Эцио даже плю

ул с досады:

– Некогда мне бегать по врачам. И потом… – Он сокрушенно вздохнул. – Денег на лечение у меня тоже нет.

– Ха! Полагаю, спустил их на женщин и вино? – улыбнулся Федерико и нежно потрепал брата по плечу.

– Не то чтобы спустил… И потом, посмотри на себя – какой пример ты мне подаешь? – Эцио улыбнулся, но тут же почувствовал страшную головную боль. – Хотя, пожалуй, ты прав. Действительно стоит показаться врачу. Одолжишь несколько флоринов?

Федерико похлопал по своему кошельку. Там не звякнуло ни одной монеты.

– По правде говоря, я и сам поиздержался.

Видя смущение старшего брата, Эцио невольно улыбнулся:

– А на что спустил деньги ты? Полагаю, на мессы и индульгенции?

– Ну что ж, – засмеялся Федерико, – упрек принимается.

Он осмотрелся по сторонам. Троим или четверым соратникам Эцио крепко досталось. Остальные сидели на земле, стонали, однако улыбались, довольные победой. Схватка была жестокой, но для людей Аудиторе обошлось без сломанных рук, ног, носов и ребер. А вот с полдюжины приспешников Пацци валялись без сознания, причем двое, судя по дорогой одежде, были из состоятельных семей.

– Давай-ка проверим, не найдется ли у наших павших врагов того, чем они готовы поделиться, – предложил Федерико. – Как-никак наши потребности превосходят их собственные. Вот только бьюсь об заклад, что ты не сумеешь облегчить кошельки, не пробудив хозяев от сладкого сна.

– А это мы еще посмотрим, – возразил Эцио и взялся за дело.

Через несколько минут благосостояние братьев было пополнено изрядным количеством золотых монет. Эцио торжествующе улыбался и тряс кошельком в подтверждение своих слов.

– Хватит! – сказал ему Федерико. – Оставь этим несчастным на извозчика. И потом, мы не воры. Это наш боевой трофей. А вот твоя рана внушает мне все больше опасений. Поторопимся к лекарю.

Эцио кивнул и в последний раз обвел глазами поле сражения. Теряя терпение, старший брат тронул его за плечо:

– Пошли.

Федерико зашагал с такой быстротой, что пострадавшему в битве Эцио было нелегко за ним поспевать. Если младший брат вдруг отставал или сворачивал не туда, Федерико торопился ему на выручку.

– Прости, Эцио, но я хочу как можно быстрее привести тебя к medico[6 - Врач, доктор (ит.).].

Идти было не слишком далеко. Вот только сил у Эцио с каждой минутой становилось все меньше. Наконец братья оказались в полутемном помещении, где на столах в изобилии лежали загадочные инструменты и стояли ряды медных и стеклянных банок. С потолка свешивались пучки сухих трав. Здесь их семейный врач принимал своих пациентов и даже проводил хирургические операции. Эцио уже еле держался на ногах.

Dottore[7 - Доктор (ит.).] Череза вовсе не обрадовался полуночным гостям. Но стоило ему взглянуть на рану Эцио, как он тут же перестал ворчать.

– На этот раз, молодой человек, вы превзошли себя, – без тени улыбки произнес Череза. – Неужели нельзя найти себе иные развлечения, чем превращать друг друга в куски отбивного мяса?

– Уважаемый доктор, это была не просто драка, – вставил Федерико. – Эцио защищал честь семьи.

– Понимаю, – бесстрастным тоном ответил Череза.

– Ничего страшного, – сказал Эцио, хотя его состояние свидетельствовало об обратном.

– Дорогой доктор, заштопайте его лоб по всем канонам вашего искусства, – попросил Федерико, как всегда пряча свое беспокойство за шуткой. – Смазливое личико – это все, что у него есть.

– Fottiti[8 - Грубое итальянское ругательство, что-то вроде «клал я на тебя».], – процедил сквозь зубы Эцио, сопровождая ругательство столь же неприличным жестом.

Не обращая внимания на перепалку братьев, врач вымыл руки, осторожно пощупал рану, затем взял тряпочку, плеснул на нее прозрачной жидкостью из какой-то банки и приложил ее к ране. Защипало так, что Эцио чуть не вскочил со стула, скорчив болезненную гримасу. Удовлетворенно оглядев промытую рану, доктор Череза достал иглу и тонкую кетгутовую нить[9 - Нить из высушенных кишок крупного рогатого скота. Использовалась в хирургии вплоть до конца XIX в.].

– А вот теперь будет чуть-чуть больно, – сказал он.

Наложив швы, врач перевязал Эцио голову.

– За эти процедуры с вас три флорина, – ободряюще улыбнулся Череза. – Через несколько дней я приду к вам домой и удалю швы. Тогда заплатите еще три флорина. У вас будут сильные головные боли, но они пройдут. В ближайшие дни вам желательно отдыхать… если отдых свойствен вашей натуре! А насчет раны не беспокойтесь: она выглядит страшнее, чем есть на самом деле. Думаю, шрам если и останется, то совсем незаметный. Так что в будущем ваша внешность не разочарует дам!

Когда братья снова оказались на улице, старший обнял младшего за плечо и протянул ему фляжку.

– Не вороти нос, – сказал он, видя настороженность Эцио. – Это лучшая граппа нашего отца. Для человека в твоем состоянии она полезнее материнского молока.

Оба хлебнули из фляжки. Граппа сначала обожгла им горло, но затем приятным теплом разлилась по груди.

– Ну и ночка, – протянул Федерико.

– Со

ласен. Вот если бы все остальные были такими же веселыми, как нынешняя… – Эцио осекся, видя, что Федерико улыбается во весь рот. – А, стой! А ведь так и есть! – засмеялся Эцио.

– Но прежде чем возвращаться домой после сегодняшних приключений, тебе не помешает немного подкрепиться и взбодриться, – сказал Федерико. – Час, конечно, поздний, хотя я знаю поблизости одну таверну… Там открыто до самого утра и…

– И вы amici intimi[10 - Близкие друзья (ит.).] с тамошним oste?[11 - Хозяин постоялого двора, таверны и т. п. (ит.).]

– Как ты догадался?

За час с небольшим братья успели угоститься ribollita[12 - Тосканский густой овощной суп (ит.).] и bistecca[13 - Бифштекс (ит.).], запив все это бутылкой брунелло[14 - Сорт тосканского красного вина.]. После трапезы Эцио почувствовал приток сил. Заштопанный лоб почти не болел. Эцио был еще очень молод, а в таком возрасте растраченные силы возвращаются намного быстрее. К тому же в его крови по-прежнему бурлил огонь победы над шайкой Пацци, что тоже ускоряло выздоровление.

– А теперь, братишка, пора домой, – сказал Федерико. – Отец наверняка нас хватится. Но помочь ему в банковских делах можешь только ты. Моя голова, к счастью, не воспринимает цифры. Думаю, поэтому отец ждет не дождется, чтобы запихнуть меня в политику!

– Или в цирк. Там ты точно преуспеешь.

– А какая разница?

Наследовать семейное дело полагалось старшему брату, но отец сделал своим преемником не Федерико, а Эцио. Юноша знал, что брат не в обиде. Обреченный вести жизнь финансиста, Федерико помер бы со скуки. По правде говоря, и Эцио не горел желанием продолжать дело их отца. Но день, когда ему предстояло облачиться в черный бархатный камзол и повесить на шею золотую цепочку флорентийского финансиста, наступит еще не скоро, и потому он решил сполна насладиться неповторимым временем свободы и безответственности. Ему было невдомек, какими недолгими окажутся эти чудесные дни.

– Давай поторапливаться, а то как бы родитель не устроил нам нагоняй.

– Думаешь, он волнуется за нас?

– Нет. Отец знает, что мы умеем постоять за себя. – Федерико выразительно посмотрел на брата. – Но нам лучше не мешкать… Может, наперегонки? – вдруг спросил он.

– Куда побежим?

– Побежим… – Взгляд Федерико скользнул по залитым луной улицам и остановился на башне, возвышавшейся на некотором расстоянии от них. До нее было не слишком далеко. – Тебя устроит Санта-Тринита? Конечно, если ты еще в силах бежать. Но оттуда до нашего дома – рукой подать. Только побежим не по улицам… – Федерико лукаво подмигнул брату, – а по крышам.

Эцио втянул в себя прохладный ночной воздух:

– А что? Я готов!

– Тогда вперед, маленький tartaruga![15 - Черепаха (в прямом и переносном смысле) (ит.).]

Не произнеся больше ни слова, Федерико с проворством ящерицы влез по грубо оштукатуренной стене на крышу ближайшего дома. Там он остановился, раскачиваясь на красных округлых плитках. Не знавшим Федерико могло показаться, что он вот-вот упадет. Но это было всего лишь уловкой для Эцио. Когда младший брат влез на ту же крышу, Федерико успел одолеть не менее двадцати метров. Эцио бросился его догонять. В крови снова разгорелся огонь. Погоня возбуждала. Вскоре старший брат совершил головокружительный прыжок через черную пропасть и легко опустился на крышу серого палаццо. Пробежав еще немного, Федерико остановился. Он ждал младшего брата. В душе Эцио шевельнулся страх: пропасть уходила вниз на восемь этажей. Но он был готов скорее умереть, чем показать Федерико собственную нерешительность. Собрав все свое мужество, Эцио добежал до края, оттолкнулся и прыгнул. Пролетая, он видел внизу серые камни мостовой, ярко освещенные луной. Как же далеко сейчас они были от его ног! Мелькнула мысль: правильно ли он рассчитал прыжок? Ему даже показалось, что он вот-вот ударится о серую стену и полетит вниз. Но пропасть благополучно миновала, и Эцио опустился на крышу палаццо. Ладони слегка задели черепицу, однако он тут же выпрямился. Юноша стоял, радуясь своему маленькому подвигу. Если бы еще научиться дышать так, чтобы сейчас не хватать ртом воздух.

– Моему братишке еще учиться и учиться, – поддразнил его Федерико и побежал дальше.

Его тень мелькала между рядами труб, темневших на фоне белесых ночных облаков. Эцио бросился вперед и снова растерялся. Внизу простирались другие пропасти: узкие принадлежали переулкам, широкие – проезжим улицам. Федерико опять исчез из виду. Зато впереди вдруг выросла громада колокольни Санта-Тринита, она вздымалась над красной пологой церковной крышей. Эцио вспомнил: церковь стояла в самом центре площади и расстояние от ее крыши до соседних заметно превышало все расстояния, которые он до сих пор преодолевал по воздуху. Но юноша не снижал набранной скорости. Он лишь надеялся, что церковная крыша расположена ниже той, откуда он сейчас прыгнет. Если оттолкнуться с достаточной силой, все остальное за него сделает земное притяжение. Секунду или две он будет лететь как птица. Усилием воли он прогнал из головы

се мысли о последствиях неудачного прыжка.

Эцио стремительно добежал до края крыши, оттолкнулся и… полетел. В ушах свистел ветер, от которого слезились глаза. Церковная крыша казалась невероятно далекой. Ему никогда ее не достичь. Еще немного, и для него кончится все: смех, сражения, женские ласки. У Эцио перехватило дыхание. Он закрыл глаза и…

Его тело согнулось пополам. Аудиторе вцепился в крышу руками и ногами, вновь ощутив их опору. Он совершил невозможное: приземлился почти на самом краю, но все-таки перепрыгнул!

Но где же Федерико? Эцио подошел к основанию колокольни и обернулся, чтобы еще раз взглянуть на путь, проделанный по воздуху. В этот момент он заметил подлетающего к крыше брата: тот приземлился на обе ноги, но своим весом сдвинул несколько красных черепиц, отчего едва не поскользнулся. Черепица поползла к краю и через несколько секунд со звоном разбилась о булыжники мостовой. К тому времени Федерико снова твердо стоял на ногах. Как и Эцио, он тяжело дышал, однако на губах играла горделивая улыбка.

– А ты не такой уж tartaruga, – сказал он, подходя и хлопая младшего брата по плечу. – Пронесся мимо меня будто молния.

– Сам не знаю, как это у меня получилось, – выпалил Эцио, все еще успокаивая дыхание.

– Зато на колокольню я взберусь быстрее тебя.

И, оттолкнув брата, Федерико начал карабкаться по стене широкой приземистой башни.

Отцы города давно собирались разобрать ее и заменить другой, более современной по своим очертаниям. Федерико действительно оказался первым. Он даже протянул руку младшему брату, который чуть не падал от усталости. Оба молодых человека шумно дышали и любовались родным городом, тихим и безмятежным в эти предутренние часы – на востоке уже светлела серовато-белая полоска зари.

– Замечательная жизнь у нас с тобою, брат, – с непривычной для него торжественностью произнес Федерико.

– Самая лучшая из возможных, – согласился Эцио. – Вот бы она не менялась.

Оба замолчали. Однако вскоре старший из братьев не выдержал, нарушив величие момента:

– Пусть и мы навсегда останемся такими, как сейчас, fratellino… Идем, нам пора возвращаться. Крыша нашего палаццо совсем рядом. Молю Господа, чтобы наш отец не корпел всю ночь над своими цифрами, иначе нам влетит. Пошли.

Федерико подошел к краю колокольни, чтобы спуститься на церковную крышу. Заметив, что Эцио не двигается с места, он спросил:

– В чем дело?

– Подожди еще чуть-чуть.

– На что это ты смотришь?

Федерико вернулся к брату, понял, куда тот смотрит, и усмехнулся:

– Ах ты… Дай хоть бедной девочке поспать!

– Не дам. Думаю, Кристине пора вставать.

С Кристиной Кальфуччи Эцио познакомился совсем недавно, но они уже были неразлучны, вопреки недовольству родителей обоих, считавших их слишком юными для брачного союза. Эцио не был согласен с их мнением, однако Кристине было всего семнадцать, и ее отец и мать не выказывали теплых чувств к ее кавалеру. Пусть сначала оставит свои дикие замашки, тогда, быть может, и они изменят свое отношение к нему. Разумеется, все это лишь еще больше распаляло Эцио.

Юноша навсегда запомнил первую встречу с Кристиной. В тот день Эцио и Федерико отправились на главный городской рынок. Приближались именины их сестры, и они накупили ей разных безделушек, милых девичьему сердцу. Покончив с покупками, оба глазели на хорошеньких девушек, вышедших в город со своими accompagnatrice[16 - Компаньонки, гувернантки, сопровождающие (ит.).]. Девушки переходили от прилавка к прилавку, рассматривая кружева, ленты и шелка и приценяясь к ним. Одна из них была заметно красивее и грациознее сверстниц. Эцио мог поклясться, что прежде такие красивые девушки ему не встречались.

– Ой! – вырвалось у Эцио. – Посмотри, какая она красивая!

– Что ж, – отозвался брат, отличавшийся житейской практичностью, – почему бы тебе не подойти к ней и не поздороваться?

– Ты что! – Такое предложение повергло Эцио в ужас. – И потом, ну подойду к ней, поздороваюсь, а дальше что?

– А дальше попытаешься завязать разговор. Расскажешь, что? купил сам. Спросишь о ее покупках. Тема разговора не так уж важна. Понимаешь, братец, большинство мужчин настолько боятся красивых девушек, что любой отважившийся на беседу мгновенно оказывается в выигрышном положении… Ты сомневаешься? Или думаешь, девушки не хотят, чтобы их заметили? Не хотят немного поболтать с мужчиной? Конечно же хотят! А ты собой недурен и к тому же из семейства Аудиторе. Так что вперед! А я отвлеку ее компаньонку. По-моему, эта дама тоже не лишена привлекательности.

Эцио помнил, как он подошел к Кристине и буквально застыл на месте: все слова вылетели из головы, он думал лишь о красоте ее темных глаз, длинных темно-рыжих волосах и вздернутом носике…

– Ну и?.. – спросила девушка, пристально поглядев на него.

– Вы о чем? – промямлил он.

– Зачем вы стоите передо мной как столб?

– Я… это… потому что я хотел кое о чем вас спросить.

– И о чем же?

– Как ваше имя?

Девушка закатила глаза. Эцио мысленно отруга

себя за дурацкий вопрос. Ей наверняка задавали его по сотне раз на дню.

– Вряд ли оно вам когда-нибудь понадобится, – ответила она и отошла.

Эцио оторопело смотрел ей вслед, а затем бросился догонять.

– Постойте! – крикнул он, задыхаясь сильнее, чем если бы пробежал марафон. – Я не успел подготовиться к разговору. Я собирался быль галантным. Утонченным! И остроумным! Вы дадите мне еще один шанс?

Девушка лишь обернулась, не замедлив шага, и посмотрела на него с едва заметной улыбкой. Эцио был в отчаянии. Федерико, слышавший каждое слово, тихо подозвал брата:

– Не сдавайся! Я видел, как она тебе улыбнулась. Она тебя запомнит.

Набравшись смелости, Эцио двинулся следом, стараясь ни в коем случае не попасться красавице на глаза. Три или четыре раза ему пришлось нагнуться, скрываясь за прилавком, пару раз – вжаться в стену, а один раз даже спрятаться в дверях чужого дома. Так он добрался до особняка, где, по-видимому, жила прекрасная незнакомка. Неожиданно какой-то молодой человек перегородил девушке проход. Эцио попятился назад и затаился.

– Вьери, я уже говорила вам, что вы мне неинтересны, – заявила Кристина, сердито глядя на живую преграду. – А теперь дайте мне пройти.

Вьери де Пацци! Ничего удивительного.

– А вот мне, синьорина, вы интересны. Очень интересны, – ответил Вьери.

– Тогда становитесь в очередь.

Кристина попыталась обойти его, однако Вьери снова встал у нее на пути.

– У меня другое мнение на этот счет, amore mio[17 - Любовь моя (ит.).]. Я устал ждать, пока вы добровольно раздвинете свои прекрасные ножки.

Пацци грубо схватил ее за руку одной рукой, а другой столь же грубо обнял. Кристина безуспешно пыталась вырваться из его объятий.

– Сдается мне, ты не понимаешь простых слов, – сказал Эцио, неожиданно появившись перед Вьери и глядя наглецу в глаза.

– Кто это тут тявкает? А-а-а, малыш Аудиторе. Cane rognoso![18 - Шелудивый пес! (ит.)] Какого черта ты лезешь не в свое дело? Проваливай отсюда!

– И тебе, Вьери, buon giorno[19 - Доброго дня (ит.).]. Прошу прощения за вмешательство, но я вижу, что ты задался целью испортить этой синьорине день.

– А что еще ты видишь? К сожалению, моя дражайшая, нам помешали. Сейчас я проучу этого выскочку.

Вьери оттолкнул Кристину и бросился на Эцио, выставив правый кулак. Юноша легко отразил удар и поспешно отступил. Обидчик успел замахнуться вторично, но инерция собственного удара и подножка, подставленная Эцио, лишили его равновесия, и Вьери распластался в уличной пыли.

– Ну что, дружок? Одного раза хватит? – с издевкой спросил Эцио.

Однако враг уже снова был на ногах. Разъяренный, он кинулся на Эцио, намереваясь ударить противника в челюсть. Юноша левой рукой парировал этот удар и врезал противнику сначала в живот, а затем, когда тот согнулся от боли, по зубам. Эцио повернулся, чтобы взглянуть, не пострадала ли Кристина от грубых объятий непрошеного ухажера. Шатающийся Вьери тем временем схватился за кинжал. Заметив блеск стали, Кристина вскрикнула, и Эцио, предупрежденный этим криком, мгновенно повернулся и успел сдавить противнику запястье. Вьери выронил кинжал, и тот с лязгом упал.

– Это все, на что ты способен? – сквозь зубы спросил Эцио, тяжело дыша.

– Заткнись, иначе я, ей-богу, тебя убью!

Эцио засмеялся:

– Упрямо навязываешься прекрасной девушке, для которой ты ничем не лучше навозной кучи. Впрочем, чему тут удивляться, если ты идешь по стопам своего папаши: тот тоже пытается силой заставить всю Флоренцию выплачивать ему проценты!

– Дурак! Это твой отец нуждается в уроках смирения!

– Знаешь, нам надоело терпеть оскорбления от семейства Пацци. Вы только и способны, что орудовать своим гнилым языком, а не кулаками.

У Вьери была сильно разбита губа.

– Ты заплатишь за это, – прошипел он, вытирая кровь рукавом. – Ты и вся твоя семейка. Этого, Аудиторе, я тебе не забуду!

Плюнув Эцио под ноги, Вьери нагнулся за кинжалом, после чего пустился бежать.

Все это Эцио вспоминал сейчас, стоя на крыше колокольни и глядя в сторону дома Кристины. Как он обрадовался тогда, повернувшись к ней и увидев, что теперь она смотрит на него совсем по-другому: в ее глазах появилась теплота.

– Надеюсь, синьорина, вы не пострадали? – спросил он.

– Благодаря вам – нет.

Она хотела сказать еще что-то и не решалась, а когда заговорила, ее голос дрожал от страха:

– Вы давеча спрашивали мое имя. Меня зовут Кристина. Кристина Кальфуччи.

Эцио поклонился:

– Почту за честь познакомиться с вами, синьорина Кристина. Разрешите представиться: Эцио Аудиторе.

– Вам знаком тот человек?

– Вьери? Наши пути часто пересекаются. Но у наших семей нет оснований для взаимных симпатий.

– Я больше не хочу его видеть.

– Если вы согласитесь на мою помощь, то больше он здесь не появится.

Кристина застенчиво улыбнулась:

– Я вам очень благодарна, Эцио, и в знак благодарности готова дать вам еще один шанс!

Она тихонько рассмеялась, затем поцеловала его в щеку и скрылась в своем особняке.

Их поединок с Вьери собрал горстку зрителей, наградивших победителя аплодисментами. Эцио с улыбкой поклонился и зашагал домой. Этот день принес ему одного милого друга и одного заклятого врага.

– Дай Кристине поспать, – еще раз сказал Федерико, возвращая брата к реальности.

– У нее будет время выспаться… потом. Я должен ее видеть.

– Ну, раз уж ты так настаиваешь, постараюсь выгородить тебя перед отцом. Но будь осторожен. Не удивлюсь, если люди Вьери все еще рыщут в округе.

Сказав это, Федерико спустился на крышу церкви, а оттуда спрыгнул в телегу с сеном, которая стояла на той же улице, что и палаццо семейства Аудиторе.

Эцио проводил его взглядом, а затем решил повторить трюк брата. С крыши казалось, что до телеги очень далеко, но Эцио вспомнил все, чему его учили, успокоил дыхание, затем успокоился сам и сосредоточился. И после этого прыгнул.

Похоже, все его сегодняшние прыжки не шли ни в какое сравнение с прежними. На мгновение мелькнула коварная мысль: вдруг он промахнулся? Эцио тут же прогнал ее, а еще через мгновение благополучно приземлился в сено. Это был настоящий подвиг, хотя и небольшой. Радуясь очередному достижению и поправляя сбившееся дыхание, Эцио выбрался из телеги.

Солнце еще только-только поднималось над восточными холмами. Прохожих было совсем немного. Эцио уже собирался пойти к дому Кристины, когда громкие шаги за спиной вынудили его поспешноскрыться в тени церковного крыльца. Сомнений не оставалось: снова Вьери, только на сей раз в сопровождении двоих караульных из отцовской охраны.

– Молодой синьор, дальше нам нет смысла искать, – сказал старший караульный. – Их давно и след простыл.

– Будешь мне тут указывать! – огрызнулся Вьери. – Я их носом чую.

Вместе с караульными он двинулся вокруг площади. Сколько еще они тут проторчат? Солнце поднималось все выше, отчего тени сжимались и исчезали. Эцио снова забрался в сено и провел там, казалось, целую вечность. Ему не терпелось увидеть Кристину. Один раз Вьери прошел совсем близко. Эцио даже почуял его запах. Наконец, убедившись в бесплодности дальнейших поисков, Пацци сердито махнул караульным, и все трое удалились. Аудиторе выждал еще какое-то время, потом выбрался из телеги и быстро зашагал в сторону дома своей возлюбленной. Только бы никто из семейства Кальфуччи не вздумал подняться раньше времени! Особняк выглядел спящим, хотя наверняка в задней его части слуги уже разожгли кухонные очаги. Эцио знал окно Кристины. Набрав камешков, он начал по одному бросать их в створки ее ставен. Звук показался ему оглушительным. Юноша настороженно ждал. Но через мгновение ставни открылись, а затем открылась и балконная дверь. Кристина вышла в ночной сорочке, облегавшей ее изящную фигурку. Эцио смотрел на нее во все глаза, охваченный любовной страстью.

– Кто там? – негромко спросила Кристина.

Эцио немного отошел, показываясь ей:

– Я!

– Эцио! – В ее голосе слышалось легкое недоумение, но никак не обида или злость. – Я так и подумала.

– Можно подняться к тебе, mia colomba?[20 - Моя голубка (ит.).]

– Поднимайся, – шепотом ответила она, предварительно оглянувшись назад. – Но только на минутку.

– Большего мне и не надо.

– В самом деле? – улыбнулась она.

Эцио смутился:

– Нет… прости… я совсем не то хотел сказать! Я сейчас.

Убедившись, что рядом никого нет, Эцио закинул ногу в одно из тяжелых железных колец, вделанных в серую стену дома. К ним привязывали лошадей, но сейчас кольцо послужило юноше ступенькой. Он подтянулся и полез к балкону. В щербатой каменной кладке было достаточно выступов, чтобы ухватиться за них руками, и углублений, чтобы поставить в них ноги. За считаные секунды он добрался до балюстрады, перемахнул через нее и крепко обнял Кристину.

– Эцио! – вздохнула она, отвечая на его жаркий поцелуй. – Что у тебя с головой? И почему в такую рань ты уже на ногах?

– С головой? Царапина, – улыбнулся Эцио. – Знаешь, мне что-то не спалось. Может, впустишь меня? – осторожно спросил он.

– Куда?

– В твою спальню, – с детским простодушием ответил Эцио.

– Ну… Только если ты уверен, что тебе хватит одной минутки…

Не размыкая объятий, они толкнули двойные двери и очутились в спальне Кристины.

Через час их разбудил яркий солнечный свет, струившийся из окна, скрип телег и голоса прохожих, а также еще голос, который – что было хуже всего – принадлежал отцу Кристины.

– Кристина! – позвал он, входя в спальню. – Девочка моя, пора вставать. Твой учитель будет здесь с минуты… Что за черт? Ах ты, сукин сын!

Эцио торопливо, но крепко поцеловал Кристину.

– Кажется, мне пора, – пробормотал он, хватая одежду и бросаясь к окну. Юноша мгновенно спустился вниз и уже натягивал камзол, когда на балкон выбежал Антонио Кальфуччи. Он был вне себя от ярости.

– Perdonate, messere[21 - Прощу прощения, господин (ит.).], – пробормотал Эцио.

– Я тебе покажу «perdonate, messere»! – взревел Кальфуччи. – Эй, стража! Ко мне! Схватите этого cimice![22 - Клоп (ит.).] Принесите мне его голову!

И его coglioni[23 - Яйца (мужские) (ит.).] тоже!

– Я же извинился… – начал было молодой человек, но тут же осекся.

Двери дома распахнулись, и оттуда, размахивая мечами, выскочили стражники семейства Кальфуччи. Полуодетый Эцио бросился бежать, огибая телеги и проталкиваясь между прохожими. Навстречу ему степенно шли какие-то важные люди в строгой черной одежде (так одевались финансисты и управляющие мануфактурами), торопливо семенили прохожие в коричневом и красном (торговое сословие) и, опустив голову, почти бежали простолюдины в домотканых камзолах. В одном месте на пути юноши встала церковная процессия, и он едва не сбил с ног нескольких монахов в черных клобуках, несших статую Богоматери. Эцио петлял по переулкам, перескакивая через стены. Наконец он остановился и прислушался. Тишина. Не то чтобы он испугался стражников, просто связываться не хотелось.

Оставалось надеяться, что синьор Кальфуччи его не узнал. Кристина его не выдаст – в этом Эцио не сомневался. И потом, отец ее обожал и всегда шел на уступки. Но даже если синьор Кальфуччи и узнал его, тоже ничего страшного. Отец Эцио владел одним из крупнейших финансовых домов, который со временем переплюнет финансовый дом Пацци и, быть может (кто знает?), самого Медичи.

Окольными путями Эцио вернулся домой. Первым, кого он встретил, был Федерико. Вид у старшего брата был чрезвычайно строгий и серьезный, что не сулило ничего хорошего.

– Отец хочет тебя видеть, – сказал Федерико. – И не говори, что я не предупреждал.

2

Кабинет Джованни Аудиторе помещался на втором этаже. Две пары двойных окон смотрели в сад, разбитый позади палаццо. Каждая пара имела выход на общий широкий балкон. Кабинет был обшит панелями из темного рельефного дуба. Красивая потолочная лепнина отчасти смягчала суровый облик стен. В кабинете стояли два письменных стола, один напротив другого. Тем, что побольше, пользовался сам Джованни. За его спиной тянулись полки, забитые расходными книгами и пергаментными свитками с тяжелыми красными печатями. Кабинет был устроен так, чтобы внушить любому посетителю: здесь царят богатство, респектабельность и доверие. Финансовый дом Аудиторе вел дела с разными странами, специализируясь на предоставлении займов германским государствам в пределах тех земель, что именовались (пусть и номинально) Священной Римской империей. Будучи главой финансового дома, Джованни Аудиторе прекрасно сознавал всю весомость и ответственность занимаемого положения. Он надеялся, что его старший и средний сыновья наконец пресытятся юношескими забавами, возьмутся за ум и разделят с ним ношу, унаследованную Джованни от своего отца. Однако время шло, а сдвигов в поведении сыновей не наблюдалось. И тем не менее…

Сейчас Джованни восседал за столом и сердито поглядывал на среднего сына. Эцио стоял возле другого стола. Там обычно сидел отцовский секретарь, который сейчас благоразумно удалился, дабы не мешать разговору с глазу на глаз. Эцио побаивался, что разговор этот может оказаться весьма болезненным (в прямом и переносном смысле). Время едва перевалило за полдень. Все утро Эцио с ужасом думал о том, как предстанет перед отцом. Впрочем, это не помешало ему уснуть на пару часов, помыться и привести себя в порядок.

– Сын мой, уж не думаешь ли ты, что я слеп и глух? – негодовал Джованни. – Или ты считаешь, будто я настолько погружен в дела, что вообще ничего не слышал о твоей ночной стычке с шайкой Вьери Пацци? Порой, Эцио, мне кажется, что ты лишь немногим лучше его. Кстати, Пацци – опасные враги.

Эцио раскрыл было рот, но отец предостерегающе поднял руку:

– Будь добр, позволь мне закончить! – Джованни вздохнул. – Мало того что ты восстановил против себя все их семейство, так ты еще начал волочиться за Кристиной Кальфуччи. Ее отец – один из самых преуспевающих тосканских купцов, человек, уважаемый в нашем городе. И добро бы ваши отношения ограничились прогулками и поцелуями. Нет, ты забрался к ней в постель! Это недопустимо! Ты вообще думал о репутации нашей семьи? – Отец умолк и, как показалось Эцио, подмигнул ему. – Ты хоть понимаешь, что? все это значит? – в прежнем тоне продолжал Джованни. – Известно ли тебе, кого ты мне напоминаешь?

Эцио опустил голову. К его удивлению, отец встал из-за стола, подошел к нему, обнял за плечо и вдруг… широко улыбнулся:

– Чертенок! Ты напоминаешь мне меня, когда я был в твоем возрасте! – Улыбка тут же исчезла с его лица, и Джованни вновь стал суровым. – Думаешь, если бы не крайняя нужда в твоей помощи, я бы оставил твои выходки безнаказанными? Нет. Я бы наказал тебя по всей строгости. Попомни мои слова: если бы не стечение обстоятельств, я бы отправил тебя к твоему дяде Марио, в его отряд кондотьеров. Военная муштра повышибла бы из тебя дурь! Однако повторяю: мне понадобится твоя помощь. Возможно, тебе еще не хватает мозгов для понимания некоторых событий. Тогда поверь мне на слово: наш город переживает тяжелые времена… Кстати, как твоя голова? Не болит? Смотрю, ты уже и повязку снял.

– Отец, мне нам

ого лучше.

– В таком случае ничто не помешает тебе выполнить мое поручение. Оно займет остаток дня.

– Обещаю тебе, отец, я его выполню.

– Изволь сдержать свое обещание.

Джованни вернулся к столу, выдвинул ящик и извлек оттуда письмо, запечатанное его личной печатью. Он подал Эцио письмо, к которому добавил два пергаментных свитка, помещенные в кожаный футляр.

– Все это ты должен незамедлительно передать в финансовый дом Лоренцо Медичи.

– Отец, могу ли я узнать, что в этих письмах?

– Содержание документов тебя не касается. А письмо… я извещаю Лоренцо о наших сделках с Миланом. У меня на это письмо ушло все утро. Я мог бы вообще обойтись без объяснений, но если сейчас не оказать тебе доверия, ты никогда не научишься быть ответственным… Ходят слухи о заговоре против герцога Галеаццо. Все это грязно и отвратительно, но Флоренция не может позволить, чтобы обстановка в Милане стала взрывоопасной.

– Кто входит в число заговорщиков?

Джованни прищурился:

– Основными заговорщиками называют Джованни Лампуньяни, Джироламо Ольджати и Карло Висконти. Но, судя по всему, к заговору причастен и наш дорогой Франческо Пацци. Похоже, замыслы заговорщиков шире и касаются не только политики двух наших городов-государств. Пока что флорентийский гонфалоньер[24 - Гонфалоньер (ит. gonfaloniere – знаменосец) – с середины XIII в. глава ополчения объединявшихся в цехи торгово-ремесленных слоев населения городов Северной и Центральной Италии.] распорядился на время арестовать Франческо, однако семейству Пацци это очень не понравится. Я… – Джованни умолк. – Довольно. Я и так сказал тебе слишком много. Сделай так, чтобы письмо и документы как можно скорее оказались у Лоренцо. Я слышал, он на днях собирался отправиться в Карреджо подышать чистым деревенским воздухом. Кот из дома…

– Я сейчас же пойду к Лоренцо.

– Вот это мне в тебе нравится. Удачи, сынок!

Эцио отправился пешком, стараясь выбирать тихие, неприметные улочки. До финансового дома Медичи было рукой подать, когда перед Эцио откуда ни возьмись появился Вьери. Эцио хотел было улизнуть, но люди Пацци отрезали ему пути к отступлению.

– Эй, поросеночек! – крикнул он Вьери. – У меня сейчас нет времени, чтобы еще раз устроить тебе трепку.

– Нет, трепку сейчас устроят тебе, – ответил его заклятый враг. – Ты окружен со всех сторон. Но не волнуйся. Я обязательно пошлю красивый венок тебе на могилу.

Люди Пацци надвигались с двух сторон. Несомненно, Вьери уже знал об аресте отца. Эцио отчаянно озирался. Вокруг – высокие дома. Ни переулков, ни дворов. Понадежнее закрепив на груди важный груз, юноша бросился к ближайшему дому и стал карабкаться вверх. Грубый камень, из которого была сложена стена, облегчал задачу. Вскоре Эцио достиг крыши. Там он обернулся на рассерженного Вьери.

– У меня даже нет времени помочиться на тебя, – сказал молодой Аудиторе и бросился бежать по крышам.

Ни Вьери, ни его люди лазить по стенам не умели, и потому Эцио достаточно быстро ушел от погони. Уже через пару минут он постучался в двери финансового дома Лоренцо. Ему открыли. Войдя, Эцио увидел Боэцио – одного из самых надежных слуг Лоренцо Медичи. Какая удача! Молодой человек бросился к нему.

– Здравствуй, Эцио! Ты никак бегом сюда бежал? – удивился Боэцио. – С чего такая спешка?

– Боэцио, я не мог терять ни минуты. Отец поручил мне передать Лоренцо это письмо и важные документы.

Слуга развел руками, перестав улыбаться:

– Ahim?[25 - Увы (ит.).], Эцио. Ты прибежал слишком поздно. Мой господин уже уехал в Карреджо.

– Тогда позаботься, чтобы он как можно скорее их получил.

– Не волнуйся. Герцог уехал всего лишь на день или два. В нынешние времена…

– Я уже кое-что знаю о нынешних временах! Боэцио, все это нужно отдать Лоренцо прямо в руки. И как можно скорее!

Вернувшись домой, Эцио сразу направился в отцовский кабинет. Федерико, разлегшийся в тени дерева, звал его поболтать, но юноша лишь отмахнулся. Еще одну попытку удержать его предпринял Джулио – секретарь отца. Тот молча показал на плотно закрытые двери, однако Эцио смело их распахнул. Отца он застал за оживленным разговором со своим давним другом Уберто Альберти – главным судьей Флоренции и городским гонфалоньером, к которому Эцио привык относиться как к родному дяде. Судя по насупленным лицам мужчин, разговор их отличался от обычной дружеской беседы.

– Эцио, мой мальчик! – радостно воскликнул Уберто. – Как поживаешь? Опять где-то носился? – (Эцио вопросительно посмотрел на отца.) – А я вот пытаюсь успокоить твоего отца, – продолжал Уберто. – Сам знаешь, времена сейчас не самые спокойные, но… – Он повернулся к Джованни. – Угроза предотвращена.

– Ты выполнил мое поручение? – быстро спросил Джованни.

– Да, отец. Но герцог Лоренцо уже уехал.

Джованни нахмурился:

– Не думал, что он уедет так скоро.

– Я все оставил Боэцио, – продолжал Эцио. – Он не забудет. Герцог получит твои послания сразу же, как вернется.

– Мы упускаем драгоценное время, – мрачно произнес Джованни.

Уберто ободряюще похлопал друга по спине:

– Пара дней погоды не сделает. Франческо сидит у нас под замком. Ну что может случиться за столь короткое время?

Слова Уберто несколько успокоили Джованни, но по всему чувствовалось: присутствие Эцио мешает мужчинам продолжить беседу.

– Проведай мать и сестру, – сказал Джованни сыну. – А то можно подумать, что, кроме Федерико, у тебя и близких нет! И хорошенько отдохни. Потом ты мне снова понадобишься.

Отец махнул рукой, давая понять, что больше не задерживает Эцио. Юноша вышел из кабинета и почти сразу же наткнулся на Джулио. Тот вернулся на свой пост, нагруженный бумагами и свитками. Лицо секретаря, как всегда, было озабоченным. Где бы Джулио ни находился, он думал только о делах. Вновь отклонив предложение брата поболтать, Эцио решил не злить отца и отправился проведать мать и сестру. Последнюю он нашел на лоджии, где та сидела с книгой сонетов Петрарки в руках, однако мысли ее явно бродили где-то далеко. «Опять по своему парню тоскует», – подумал Эцио, а вслух произнес:

– Ciao[26 - У этого слова в итальянском языке двойная функция: приветствие при встрече и прощание при расставании.], Клаудия!

– Ciao, Эцио. Где ты пропадал?

– Выполнял отцовское поручение.

– И не только, – улыбнулась сестра, однако ее улыбка была мимолетной и какой-то неживой.

– А где наша мама?

Клаудия вздохнула:

– Отправилась в мастерскую одного молодого живописца. Сейчас только и разговоров что о нем. Да ты, наверное, и сам слышал. Он недавно закончил учебу у Верроккьо[27 - Андреа Верроккьо (1435–1488) – итальянский живописец и скульптор, учитель Леонардо да Винчи.].

– Нет, не слышал.

– Конечно, куда тебе! Мама заказала этому живописцу несколько картин. Она считает это выгодным вложением денег.

– В этом вся наша мать! – усмехнулся Эцио.

Клаудия не ответила. Он только сейчас заметил, насколько мрачно лицо сестры. Печаль делала Клаудию старше ее шестнадцати лет.

– Что случилось, sorellina?[28 - Сестренка, сестричка (ит.).] – спросил Эцио, усаживаясь рядом.

Клаудия вздохнула, заерзав на каменной скамье.

– Дуччо, – ответила она, сопровождая ответ грустной улыбкой.

– Никак его поколотили?

Глаза сестры наполнились слезами.

– Я узнала, что он мне неверен.

Эцио нахмурился. Клаудия была почти что помолвлена с Дуччо, хотя официально о помолвке пока не объявляли…

– Кто тебе это сказал? – спросил Эцио, обнимая сестру за плечи.

– Наши девчонки, кто же еще! – Клаудия вытерла глаза. – Я считала их своими подругами, а они… Слышал бы ты, с каким злорадством они мне рассказывали об этом.

Эцио нахмурился:

– Какие они тебе подруги? Они немногим лучше гарпий! Ты прекрасно обойдешься без них.

– Но я его любила!

– Ты уверена? – после недолгого размышления спросил Эцио. – Быть может, тебе это лишь казалось. А что сейчас ты чувствуешь к нему?

В глазах Клаудии не осталось ни слезинки.

– Хочу, чтобы он страдал, хоть чуть-чуть. Эцио, он сделал мне больно.

Брат посмотрел на сестру. В ее глазах была не только печаль, но и гнев. Это придало ему решимости.

– Пожалуй, я нанесу ему визит.

Дуччо Довици не оказалось дома, но домоправитель рассказал Эцио, где его искать. Юноша пересек Понте Веккьо и пошел вдоль южного берега реки в сторону греческой церкви Святого Иакова. Поблизости находился тенистый сад – излюбленное место свиданий. Эцио было обидно за сестру, но он решил не полагаться на девичьи сплетни. Что-то подсказывало Эцио, что он получит неопровержимые доказательства вины неверного возлюбленного.

Подойдя к саду, Эцио заметил светловолосого, модно одетого юношу. Тот сидел на скамейке, наслаждаясь видом реки и обнимая какую-то девушку. Юноша был Эцио знаком – это и был Дуччо, а вот его темноволосую спутницу защитник чести своей сестры видел впервые. Он осторожно приблизился к парочке.

– Дорогой, какое же оно красивое, – говорила девушка, любуясь бриллиантовым колечком.

– Для тебя, amore, только самое лучшее, – проворковал Дуччо, привлекая красавицу к себе для поцелуя.

– Не так быстро. – Девушка отстранилась. – Меня нельзя купить. Мы с тобой еще так мало знаем друг друга. И потом, я слышала, будто ты помолвлен с Клаудией Аудиторе.

Дуччо досадливо сплюнул:

– С ней у меня все кончено. Отец говорит, что я могу найти себе кого-то получше, чем Аудиторе. – Он игриво похлопал девушку по заду. – Например, тебя.

– Brigante![29 - Жулик (ит.).] Давай немного прогуляемся.

– У меня на уме есть кое-что поинтереснее прогулки, – сказал Дуччо, просовывая руку между ног девушки.

Эцио решил, что с него достаточно.

– Ах ты, lurido porco![30 - Грязный боров (ит.).]

Появление Эцио было для Дуччо полнейшей неожиданностью. Он поспешно убрал руку.

– Эцио? Привет, дружище! – За напускной приветливостью скрывалось беспокойство: давно ли Эцио появился здесь и много ли успел услышать? – Ты ведь, кажется, не знаком с моей… двоюродной сестрой?

Взбешенный таким вероломством, Эцио влепил бывшему другу пощечину:

 Как тебе не стыдно, Дуччо? Мало того что ты тут забавляешься с этой… puttana[31 - Шлюха, проститутка (ит.).], так ты еще при ней оскорбляешь мою сестру!

– Это кого ты называешь puttana? – заверещала девица, вскакивая со скамейки.

– По-моему, даже такая, как ты, могла бы найти себе ухажера получше, чем это ничтожество! – бросил ей Эцио. – Или ты веришь, что он сделает из тебя знатную даму?

– Не смей о ней так говорить! – зашипел Дуччо. – Она куда щедрее на ласки, чем твоя сестрица-недотрога. Думаю, у Клаудии в дырке сухо, как у монашки. Я бы, конечно, мог кое-чему ее научить, но, как говорится…

– Заткнись! – оборвал его Эцио. – Ты и так разбил ей сердце.

– Неужели? Вот уж не ожидал.

– А чтобы ты на своей шкуре прочувствовал, каково ей сейчас, я сломаю тебе руку.

Подружка Дуччо с визгом убежала. Эцио схватил руку обманщика и придавил ее своей рукой к краю каменной скамьи. Дуччо, не отличавшийся особой силой и мужеством, заскулил. Не верилось, что совсем недавно он, изнемогая от желания, лез этой рукой девице под платье. Эцио надавил еще сильнее. Скулеж Дуччо превратился во всхлипывания.

– Эцио, остановись! Умоляю, пощади меня! Я у отца – единственный сын.

Эцио с отвращением посмотрел на него, потом разжал пальцы. Дуччо повалился на землю, продолжая всхлипывать. Его дорогой камзол был в нескольких местах порван и испачкан.

– С тобой даже связываться противно, – бросил ему Эцио. – А чтобы я не передумал, впредь держись подальше от Клаудии. И от меня тоже.

Домой Эцио снова пошел кружным путем по берегу реки. Через какое-то время вышел в поля, где и остановился. Солнце клонилось к закату, удлиняя тени. Разум Эцио немного успокоился.

– Если я позволю гневу повелевать собой, мне никогда не стать мужчиной, – рассуждал он вслух.

На подходе к дому он увидел младшего брата, который не попадался ему на глаза со вчерашнего утра.

– Ciao, Петруччо, – тепло поздоровался он. – Что ты здесь делаешь? Улизнул от наставника? И вообще, не пора ли тебе ложиться спать?

– Не говори глупостей. Я почти совсем взрослый. Еще несколько лет, и я одолею тебя в любом поединке!

Братья улыбнулись. Петруччо прижимал к груди маленькую резную шкатулку из грушевого дерева. Крышка была открыта. Внутри лежало несколько белых и коричневых перьев.

– Это орлиные перья, – пояснил мальчишка, затем махнул рукой в сторону соседней с их домом башни. – Там старое гнездо. Наверное, орлята выросли и улетели. Зато их перья остались. Видишь, сколько их? Эцио, ты не смог бы туда слазить и собрать мне еще немного? – спросил Петруччо, умоляюще глядя на брата.

– Зачем тебе перья? – поинтересовался Эцио.

– Это секрет, – глядя себе под ноги, ответил Петруччо.

– Если я слазаю за перьями, ты пойдешь домой? Уже поздно.

– Пойду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Договорились.

«Если сегодня я помог Клаудии, почему бы не помочь и малышу Петруччо?» – подумал Эцио.

Влезть на башню оказалось не так-то просто. Она была сложена из гладких камней. Эцио ни на секунду не ослаблял внимания, выискивая едва заметные уступы и щербины между камнями. Возле крыши ему помогли лепные украшения. Эцио потратил около получаса на эту затею, но в итоге отдал Петруччо не меньше пятнадцати перьев.

– Одно пропустил, – заныл Петруччо, показывая наверх.

– А ну марш спать! – рявкнул на него Эцио.

Петруччо как ветром сдуло.

Эцио быстро разгадал «секрет» Петруччо и подумал, что матери понравится подарок младшего сына.

Улыбаясь, Эцио вошел в дом и тихо прикрыл за собой дверь.

3

Наутро Эцио проснулся поздно. К счастью, у отца не было для него никаких срочных поручений. Юноша спустился в сад, где застал мать. Она наблюдала за слугами, занимавшимися вишневыми деревьями. Пора цветения заканчивалась, и земля покрывалась опавшими цветками. Увидев сына, мать улыбнулась и подозвала его к себе. Мария Аудиторе была высокой, статной женщиной сорока с небольшим лет. Ее длинные черные волосы, заплетенные в косу, были скрыты под белой муслиновой шапочкой, расшитой черными и золотыми полосами – фамильными цветами Аудиторе.

– Buon giorno, Эцио.

– Доброе утро, madre[32 - Мама (ит.).].

– Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, тебе уже лучше? – спросила Мария, осторожно дотрагиваясь до раны на голове сына.

– Я совершенно здоров.

– А отец говорил, что тебе стоит побольше отдыхать.

– Мама, я не нуждаюсь ни в каком отдыхе!

– Во всяком случае, утром тебя не ждут никакие приключения. Отец просил меня проследить за тобой. Я ведь знаю, что? у тебя на уме.

– Мама, ты о чем?

– Эцио, не пытайся меня одурачить. Мне известно о твоей драке с Вьери.

– Он слишком долго говорил разные гадости о нашей семье. Я решил, что хватит ему безнаказанно трепать языком.

– Вьери не все делает по собственной воле. На него давят. Особенно сейчас, после ареста его отца. – Мария помолчала. – Франческо Пацци отнюдь не ангел, но я бы никогда не подумала, что он способен примкнуть к заговорщикам, собравшимся убить герцога.

– Что т

перь его ждет?

– Вскоре его будут судить. Когда вернется герцог Лоренцо, отец выступит на суде в качестве главного свидетеля.

Эцио стало не по себе.

– Успокойся, мой мальчик, – сказала мать. – Тебе нечего бояться. Я не собираюсь давать тебе никаких неприятных поручений. Я всего лишь прошу тебя сходить вместе со мной к одному человеку. Это ненадолго. Думаю, тебе там даже понравится.

– Я с удовольствием помогу тебе, мама.

– Тогда пошли. Это недалеко.

Выйдя из дверей палаццо, мать и сын пешком направились в сторону собора, точнее – в небольшой квартал, где размещались мастерские флорентийских художников. У знаменитого Верроккьо и восходящей звезды Алессандро ди Мариано Филипепи, за которым закрепилось прозвище Боттичелли, мастерские были большими и шумными, со множеством учеников и помощников, занятых растиранием и смешиванием пигментов. У не столь известных живописцев мастерские были куда скромнее. Возле одной неприметной двери Мария остановилась и постучала. Им сразу же открыли. На пороге стоял красивый, хорошо одетый молодой человек; щеголеватый, но крепкого телосложения, с копной темно-каштановых волос и роскошной бородой. Он был где-то лет на шесть или семь старше Эцио.

– Госпожа Аудиторе! Добро пожаловать! Я ждал вашего прихода.

– Buon giorno, Леонардо! – Мария и художник поцеловались. Поцелуй был сдержанным, отвечавшим правилам флорентийской вежливости, однако Эцио подумал, что они давно и хорошо знакомы. Леонардо ему сразу же понравился. – Это мой сын Эцио.

Художник поклонился.

– Леонардо да Винчи, – представился он. – Molto onorato, signore[33 - Весьма польщен, синьор (ит.).].

– Здравствуйте, маэстро.

– Вряд ли я пока дотягиваю до этого звания, – улыбнулся Леонардо. – Что же это я держу вас на пороге? Прошу вас, входите. Сейчас скажу моему помощнику, чтобы принес вам вина, пока я упаковываю ваши полотна.

Мастерская Леонардо была невелика и при этом почти доверху забита всяким хламом. На столах громоздились скелеты птиц и каких-то зверьков. С ними соседствовали стеклянные банки, в которых, погруженные в бесцветную жидкость, плавали чьи-то внутренности или что-то в этом роде. Ничего подобного Эцио прежде не видел и даже отдаленно не догадывался о содержимом банок. В углу стоял широкий верстак, где лежали деревянные, искусно вырезанные предметы. Их назначение тоже было загадкой для молодого человека. Слева от верстака застыли два мольберта с недоконченными портретами. Оба были выполнены в достаточно темных тонах и не отличались прорисовкой деталей. Мать с сыном уселись на стулья. Вскоре из внутреннего помещения вышел юноша приятной наружности. В руках он держал поднос с вином и сладкими хлебцами. Выставив угощение на стол, юноша застенчиво улыбнулся и исчез.

– Леонардо очень талантлив, – сказала Мария.

– Верю тебе на слово, madre. Я плохо разбираюсь в искусстве.

Дальнейшая жизнь виделась Эцио в не слишком радужных тонах. Он вынужден будет пойти по отцовским стопам. Но глубоко внутри его обитал неукротимый дух бунтаря и искателя приключений. То и другое никак не соответствовало образу жизни флорентийского финансиста. Как и старший брат, Эцио считал себя человеком действия, далеким от мира художников и ценителей искусства.

– Чтобы понимать жизнь и наслаждаться ею сполна, человеку крайне необходимо самовыражение, – сказала Мария, внимательно глядя на сына. – Тебе, дорогой, оно тоже бы не помешало.

Слова матери задели его самолюбие.

– У меня с ним проблем нет, – ответил Эцио.

– Я не имела в виду уличные драки или сомнительных девиц, – сухо пояснила Мария.

– Мама!

Мария невозмутимо пожала плечами:

– Тебе было бы очень полезно подружиться с таким человеком, как Леонардо. Уверена, его ждет большое будущее.

Эцио с сомнением обвел глазами хаос, царивший в мастерской:

– Что-то слабо верится.

– Оставь свои колкости при себе!

Их разговор был прерван возвращением Леонардо с двумя какими-то ящиками, один из которых он опустил на пол.

– Вы поможете мне отнести картины к вам домой? – спросил он Эцио. – Я мог бы попросить Аньоло, но ему нужно сторожить мастерскую. И потом, боюсь, бедняга не настолько силен.

Эцио нагнулся и поднял ящик. Тот оказался на удивление тяжелым.

– Осторожнее! – крикнул Леонардо. – Полотна, которые там лежат, требуют бережного обращения. К тому же ваша матушка заплатила мне за них немалые деньги!

– Идемте, – заторопила их Мария. – Мне не терпится увидеть эти картины на стенах нашего дома. Я уже и место для них присмотрела. Думаю, вы одобрите мой выбор, – добавила она, обращаясь к Леонардо.

Последняя фраза матери немного задела Эцио. Неужели этот молодой, никому не известный художник достоин такого почтения?

Пока они шли, да Винчи развлекал их разговорами, и спустя какое-то время Эцио нехотя признался себе, что подпал под обаяние художника. Но вместе с тем в Леонардо было что-то… настораживающее, что ли? Может, юношу задевала некоторая холодность нового знакомого? Чувство отстраненности от других? Воз

ожно, это и было «витание в облаках», свойственное, как считалось, большинству художников.

– Позвольте узнать, Эцио, чем вы занимаетесь? – поинтересовался художник.

– Помогает отцу, – ответила за сына Мария.

– Значит, идете по финансовой стезе? Что ж, вы родились в подходящем городе!

– Наш город подходит и для художников, – сказал Эцио. – Столько богатых покровителей.

– Только нас еще больше, – посетовал Леонардо. – Трудно привлечь к себе внимание. Потому-то я так признателен вашей матушке. Поверьте мне, у нее очень меткий глаз!

– Живопись – не единственное ваше занятие? – спросил Эцио, вспомнив все эти загадочные штуки в мастерской.

Леонардо задумался.

– Непростой вопрос вы мне задали. По правде говоря, сейчас, когда я предоставлен самому себе, мне трудно сосредоточиться на чем-то одном. Я обожаю живопись и знаю, что могу весьма преуспеть в ней, но… иногда я вижу результат прежде, чем до него доберусь. Поэтому мне порой так трудно закончить картину. И не только картину. Меня нужно подстегивать! Но и это еще не все. Часто у меня возникает ощущение, что моя работа лишена… даже не знаю, какое слово подобрать… цели, наверное. Имеет ли смысл все, чем я занимаюсь?

– Леонардо, вам нужно больше верить в себя, – сказала Мария.

– Спасибо. Но бывают моменты, когда я предпочел бы заняться чем-то более практическим. Тем, что можно применить в повседневной жизни. Мне хочется понять, как устроена жизнь. Хочется понять устройство всего.

– Тогда вам пришлось бы вобрать в себя целую сотню людей, – заметил Эцио.

– И вобрал бы, если б мог! Я ведь знаю, что? меня привлекает. Архитектура, анатомия, инженерное дело. Я не хочу лишь запечатлевать мир своей кистью. Я хочу его менять!

Леонардо говорил с такой пылкостью и страстью, что его слова не раздражали, а восхищали Эцио. Этот человек не хвастался, не красовался перед ними. Чувствовалось, он терзается нескончаемыми замыслами, бурлящими внутри. «Сейчас он нам скажет, что вдобавок не чужд музыки и поэзии», – подумал Эцио.

– Эцио, не хотите немного передохнуть? – спросил Леонардо. – Возможно, эта ноша тяжеловата даже для вас.

Эцио скрипнул зубами:

– Нет, grazie[34 - Благодарю, спасибо (ит.).]. И потом, мы почти пришли.

Едва войдя в дом, Эцио со всей осторожностью, на какую были способны его саднящие мышцы, опустил ящик на пол и почувствовал неимоверное облегчение, в чем не хотел до конца признаваться даже самому себе.

– Эцио, спасибо тебе за помощь, – сказала Мария. – Дальше мы справимся сами. Но если ты хочешь помочь нам и в развешивании картин…

– Нет, мама, – вежливо отказался Эцио. – Думаю, здесь я вам буду только мешать.

– Был очень рад познакомиться с вами, Эцио, – сказал Леонардо, протягивая ему руку. – Надеюсь, наши пути вскоре снова пересекутся.

– Anch’io[35 - Я тоже (ит.).].

– Эцио, пусть кто-нибудь из слуг выйдет и поможет Леонардо, – попросила Мария.

– Нет, – возразил художник. – Эту работу я предпочитаю делать сам. Вдруг кто-нибудь уронит один из ящиков?

Леонардо наклонился и подхватил ящик, оставленный Эцио.

– Куда нам идти? – спросил он.

– Вот туда, – сказала Мария и повернулась к сыну. – Надеюсь, сегодня ты не опоздаешь к обеду.

Эцио смотрел, как Леонардо несет оба тяжеленных ящика. Нет, этот человек явно заслуживал уважения. Юноша успел перекусить и отдохнуть, прежде чем под вечер к нему примчался вечно куда-то спешащий Джулио и сказал, что отец немедленно требует его к себе. Эцио двинулся вслед за секретарем по длинному, облицованному дубом коридору в заднюю часть дома.

– Эцио! Входи, мой мальчик.

Сегодня отец был очень серьезен и даже напряжен. Он встал из-за стола, на котором лежали два объемистых письма, завернутые в тонкий пергамент и скрепленные печатями.

– Я слышал, герцог Лоренцо возвращается завтра. Самое позднее – послезавтра, – сказал Эцио.

– Я знаю, но нельзя терять ни минуты. Эти письма ты отнесешь моим… помощникам.

– Конечно, отец.

– И наведайся в голубятню, что на площади, в конце улицы. Думаю, почтовый голубь уже там. Постарайся, чтобы никто тебя не видел.

– Постараюсь.

– Отлично. Когда все выполнишь, сразу же возвращайся домой. Мне нужно обсудить с тобой кое-что важное.

– Да, отец.

– Поэтому на сей раз будь предельно осторожен. Никаких стычек по дороге!

Эцио решил вначале заглянуть в голубятню. Близились сумерки. Сейчас площадь почти безлюдна, но очень скоро она заполнится флорентийцами, совершающими passeggiata[36 - Вечерняя прогулка (ит.).]. Забравшись на крышу, Эцио заметил на стене за голубятней крупную надпись. Когда она успела там появиться? А может, раньше он просто не обращал на нее внимания? В аккуратно выведенных строчках он узнал слова из Книги Екклесиаста: «Кто умножает познание, умножает скорбь». Чуть ниже шла другая надпись, точнее, торопливо начертанный вопрос: «Где же пророк?»

Но размышлять над увиденным было некогда. Почтового голубя юноша заметил почти сразу. К лапке птицы была привязана записочка. Эцио снял ее и на

секунду задумался. Имел ли он право прочитать содержание записки? Она не была запечатана. Молодой человек быстро развернул свернутый в трубочку клочок пергамента. На нем значилось только одно имя: Франческо де Пацци. Эцио пожал плечами. Наверное, его отцу это послание скажет больше, чем ему. Но зачем отправлять с почтовым голубем то, что отец и так уже знал? Да, Франческо – один из заговорщиков, решивших убрать герцога Галеаццо. Может, отцу требовались дополнительные подтверждения?

Однако время подгоняло. Эцио спрятал послание в сумку и поспешил вручить первое письмо по назначению. Адрес несколько смутил его: дом этот находился в местном квартале красных фонарей. До знакомства с Кристиной он частенько бывал там вместе с Федерико, но всегда чувствовал себя неуютно. Подойдя к грязному, сумрачному переулку, указанному в письме, Эцио для большей уверенности положил руку на эфес кинжала. Местом вручения значилась убогая, скверно освещенная таверна, где в глиняных кувшинах подавали дешевое кьянти.

Со слов отца Эцио понял, что его будут ждать снаружи. Он огляделся. Никого. Беспокойство юноши возросло.

– Ты от Джованни, парень? Сынок его? – вдруг послышалось откуда-то сбоку.

Эцио повернулся и увидел крупного угрюмого мужчину, от которого разило луком. Рядом стояла женщина. Наверное, лет десять назад ее сочли бы хорошенькой, однако последующие годы стерли с ее лица почти все следы былой привлекательности. Если что и осталось, так это ясные смышленые глаза.

– Мог бы и не спрашивать, дурень, – бросила спутнику женщина. – Или не видишь, что он как две капли воды похож на него?

– Ты нам кое-что принес, – сказал мужчина, пропуская ее колкость мимо ушей. – Давай сюда.

Эцио колебался. Он еще раз взглянул на адрес. Да, именно эта таверна.

– Давай письмо, приятель, – сказал мужчина, подходя ближе и исторгая целое облако луковой вони.

Эцио положил письмо на протянутую ладонь, которая тут же сомкнулась. Еще через мгновение оно исчезло в кожаной сумке, висевшей на поясе любителя лука.

– Вот и умница, – заулыбался мужчина.

Улыбка преобразила его лицо – оно озарилось неожиданным… благородством, чего нельзя было сказать о его словах.

– Да ты не бойся. Мы не заразные… Во всяком случае, я, – добавил он, взглянув на спутницу.

Женщина засмеялась и ущипнула его за руку. Оба исчезли столь же внезапно, как и появились.

Покинув злачный переулок, Эцио облегченно вздохнул. Теперь его путь лежал на улицу, находящуюся чуть западнее баптистерия, – в куда более приятный квартал, обычно пустевший по вечерам. Эцио прибавил шагу.

Возле арки, за которой начиналась нужная ему улица, его дожидался рослый, крепко сбитый человек, похожий на солдата. Кожаная одежда делала этого человека похожим на крестьянина, но, в отличие от большинства представителей этого класса, он пах мылом и свежестью и вдобавок был гладко выбрит.

– Иди сюда, – подозвал он Эцио.

– У меня для вас послание от…

– Джованни Аудиторе? – шепотом спросил человек.

– S?[37 - Да (ит.).].

Человек в кожаной одежде огляделся по сторонам, затем обвел взглядом улицу. Поодаль маячила фигура фонарщика.

– За тобой следили?

– Нет. А что, должны были?

– Ладно, забудь. Давай письмо. Живее!

Эцио подал ему письмо.

– Становится все жарче, – сказал человек. – Передай отцу: они выступят сегодня вечером. Пусть спешно перебирается в безопасное место.

Эцио оторопел:

– Что? О чем вы говорите?

– Я и так сказал тебе больше, чем нужно. Поторопись домой.

Человек растворился в окружающем сумраке.

– Постойте! – крикнул Эцио. – О чем вы говорили? Вернитесь!

Напрасно.

Эцио подбежал к фонарщику:

– Который сейчас час?

Фонарщик прищурил глаза и взглянул на небо:

– Почитай, час назад я вышел на работу. Наверное, двадцатый сейчас будет.

Двадцатый. Выполнение отцовских поручений заняло у него не менее двух часов. Отсюда до дому – минут двадцать. Предчувствуя недоброе, юноша бросился бежать, и, еще только завидя палаццо Аудиторе, он понял: что-то случилось. В доме не светилось ни одно окно. Массивная входная дверь была широко распахнута.

– Отец! Федерико! – закричал Эцио, вбегая в дом.

В большом зале было пусто и темно. Впрочем, не настолько темно, чтобы не увидеть опрокинутых столов и сломанных стульев. Под ногами хрустело битое стекло и фарфор. Кто-то сорвал со стен картины Леонардо, вдобавок исполосовав их ножом. Из темноты слышались женские рыдания. Эцио похолодел: он узнал голос матери!

Он пошел на этот голос, когда неожиданно перед ним выросла чья-то фигура. Эцио увернулся от удара и схватил нападавшего за руку, в которой был зажат тяжелый серебряный подсвечник. Только сила и ловкость спасли юношу от удара, который мог оказаться смертельным. Он резко вывернул нападавшему руку. Тот взвыл от боли и выронил подсвечник. Эцио ногой отшвырнул подсвечник подальше и, не выпуская руки неведомого врага, поволок его к окну, желая расправиться с ним как можно быстрее. Молодой Аудиторе уже выхватил было кинжал…

– 

осподин Эцио, это вы? Слава богу!

Юноша сразу понял, кто собирался ударить его подсвечником. Это была их домоправительница Анетта – простолюдинка со сварливым характером, много лет служившая у семейства Аудиторе.

– Что здесь случилось? – спросил он, тряся и без того напуганную женщину.

– Городские стражники… они вломились в дом. Арестовали вашего отца и Федерико. Даже малыша Петруччо не пощадили. Вырвали прямо из рук матери.

– А где она? Где Клаудия?

– Мы здесь, – ответил из темноты дрожащий голос сестры.

Клаудия вывела мать. Разыскав целый стул, Эцио пододвинул его матери. Анетта зажгла свечу. Эцио увидел, что лицо сестры в кровавых подтеках, а одежда порвана в нескольких местах. Мать присела на стул и принялась раскачиваться, всхлипывая и что-то бормоча. В руках она сжимала шкатулочку с орлиными перьями, которые Петруччо подарил ей только вчера… Как давно это было!

– Бог мой, Клаудия, ты в порядке? – Эцио захлестнула волна гнева. – Они тебя…

– В порядке. Они пытались выведать у меня твое местонахождение, но быстро оставили свои попытки. А вот мама… Эцио, они забрали отца, Федерико и Петруччо в палаццо Веккьо!

– Ваша мать не может оправиться от потрясения, – сказала Анетта. – Она оказала яростное сопротивление, и они… Bastardi![38 - Ублюдки! (ит.)]

«Думай! Думай быстрее!» – приказывал себе Эцио.

– Оставаться здесь небезопасно. Анетта, ты знаешь какое-нибудь надежное место, где можно было бы спрятать маму и Клаудию?

– Да… знаю… У моей сестры. Там их никто не найдет.

Обычно голосистая, Анетта сейчас с трудом выговаривала каждое слово. Чувствовалось, она сама напугана и глубоко потрясена.

– Тогда нужно уходить отсюда, и побыстрее. Стражники наверняка вернутся за мной. Клаудия, мама! Вы меня слышите? Вам нельзя здесь оставаться. Сейчас вы пойдете с Анеттой. С собой ничего не берите. Клаудия, поднимай маму. Пусть обопрется на тебя.

Действиями Эцио сейчас руководил не столько разум, сколько инстинкт. Он вывел женщин из разоренного дома, но не пошел с ними, вручив мать и сестру заботам верной Анетты. Домоправительница быстрее всех начала оправляться от потрясений этого вечера.

Оставшись один, Эцио прислонился к стене и стал думать. Мысли неслись лихорадочным потоком. Его прежнего мира больше не существовало, и теперь он должен жить и действовать в новых обстоятельствах. Юноша отчаянно пытался выстроить хоть какую-то картину случившегося. С чего начинать? Что предпринять ради спасения отца и братьев?..

Прежде всего он должен повидать отца. Узнать обстоятельства ареста и его причину. Но отца и братьев поместили не куда-нибудь, а в палаццо Веккьо! Этот дворец был укреплен не хуже боевой крепости и всегда усиленно охранялся. А уж сегодня охрану наверняка удвоят.

Сейчас ему требовались спокойствие и ясность мыслей. Эцио твердил себе об этом, пробираясь к площади Синьории. Там он остановился и, выбрав место потемнее, задрал голову, оглядывая палаццо и башню. На парапетах дворца и на башне горели факелы, освещая громадную красную лилию – символ Флоренции – и не менее громадные часы в основании башни. Эцио прищурился, напрягая зрение. Ему показалось, что он видит слабый свет, мерцающий в зарешеченном окошке, что находилось почти под самой крышей. Гвардейцы охраняли вход в палаццо Веккьо – массивную двустворчатую дверь. Стояли они и на парапете. Однако крыша башни была пуста, а ее парапет находился как раз над окном, к которому юноше нужно было попасть.

Эцио покинул площадь, свернув на узкую улочку, тянувшуюся вдоль северной стены дворца. Здесь было довольно людно. Горожане прогуливались, наслаждаясь вечерней прохладой. Юноше вдруг показалось, что все они живут в ином мире и, нагулявшись, скоро отправятся по домам и лягут спать. Им и невдомек, что жизнь его семьи напрочь выбита из привычной колеи. Мысли породили новый поток гнева и страха. Сердце сжалось. Нет, так нельзя. Так он ничем не поможет отцу и братьям. Усилием воли Эцио заставил себя думать о том, как достичь окошка башни.

Стена перед ним была отвесной и головокружительно высокой. Если бы не темнота, Эцио пришлось бы отказаться от своей затеи. Грубые камни стены изобиловали выступами для рук и углублений для ног. Правда, с северной стороны на парапете тоже могли оказаться гвардейцы, но о них он будет думать, когда туда доберется. Эцио надеялся, что большинство стражей порядка сосредоточены у западной, фасадной стены. Юноша огляделся. На улице не осталось ни души. Он подпрыгнул, ухватился за ближайший выступ, подтянулся и полез на стену. Как предусмотрительно он сегодня надел мягкие кожаные сапоги.

Достигнув парапета, Эцио мягко спрыгнул на него. Мышцы ног саднили от напряжения. Поблизости он увидел двоих гвардейцев. К счастью, они стояли к нему спиной, глазея на освещенную площадь. Юноша замер. Вскоре он убедился, что издаваемые им звуки не настораживают гвардейцев. Все так же пригибаясь, Эцио устремился к караульным и лишь за их спинами выпрямился во весь рост. Схватив каждого за шею, он опрокинул их

на спину. Гвардейцы даже ахнуть не успели. За считаные секунды Эцио сорвал с них шлемы и что есть силы стукнул лбами. Теперь оба валялись у его ног без сознания. На лицах застыло недоумение. Если бы этот трюк не сработал, юноша, не задумываясь, перерезал бы им глотки.

Он выпрямился, переводя дыхание. Теперь на башню. Она была сложена из более гладких камней, что затрудняло подъем. Что еще хуже, ему предстояло обогнуть башню, перебравшись с северной стены на западную, куда выходило окно камеры. Только бы никому из караульных на парапете дворца и на площади не вздумалось посмотреть вверх. Иначе его ждет арбалетная стрела в спину. Нет, об этом лучше не думать.

Угол, где северная стена соединялась с западной, был на редкость гладким. Эцио замер, безуспешно пытаясь найти хотя бы маленький выступ. Глянув вниз, он вдруг заметил, что один из караульных на парапете задрал голову. Эцио видел его бледное лицо и даже глаза. Только этого еще не хватало! Эцио вжался в стену. Темная одежда выдавала его с потрохами. Шансов остаться незамеченным у него было не больше, чем у таракана на белой скатерти. Однако караульный опустил голову и побрел дальше. Заметил ли он Эцио или посчитал, что ему привиделось? От напряжения у Эцио сдавило горло. Убедившись, что гвардеец больше не смотрит на стену, он шумно выдохнул.

Подъем забрал все его силы. Хорошо, что под окном камеры тянулся узкий карниз. Взобравшись на него, Эцио возблагодарил Бога за милосердие, увидев фигуру отца. Джованни стоял к нему спиной и что-то читал при тусклом свете единственной тонкой свечки.

– Отец! – тихо позвал Эцио.

Джованни резко обернулся:

– Эцио! Боже мой, как тебе…

– Не важно. Главное – я здесь. – (Руки отца были в ссадинах и пятнах запекшейся крови. Лицо бледное, осунувшееся.) – Отец, что они с тобой сделали?

– Поколотили немного. А так – ничего. Мне важнее знать, как мама и Клаудия?

– Они в безопасном месте.

– С Анеттой?

– Да.

– Слава богу.

– И все-таки, отец, что случилось? Ты ожидал чего-то в этом роде, не так ли?

– Ожидал, но не так скоро. Твоих братьев тоже арестовали. Наверное, держат где-то рядом. Будь сейчас Лоренцо в городе, события развивались бы по-другому. Жаль, я не продумал запасных вариантов.

– О чем ты говоришь?

– Сейчас уже бесполезно рассуждать о том, чего я не предусмотрел! – с досадой сказал отец. – А теперь слушай меня внимательно. Вернешься в наш дом. У меня в кабинете отыщешь потайную дверь и войдешь в комнату за ней. Там стоит сундук. Возьмешь все, что лежит в сундуке. Слышишь? Все без исключения! Бо?льшая часть содержимого покажется тебе странной. Но поверь мне: это очень, очень важно.

– Хорошо, отец.

Эцио крепко держался за оконные решетки. Смотреть вниз он не отваживался. Долго ли он сумеет оставаться неподвижным?..

– Среди прочего в шкафу лежит письмо и несколько документов. Их ты сегодня же… слышишь?.. сегодня же должен отнести мессеру Альберти!

– Гонфалоньеру?

– Да. Ему. А теперь иди!

– Но отец… – Слова давались Эцио с трудом. Он жалел, что отец не поручает ему более серьезных дел, чем доставка документов. – За всем этим стоит семейство Пацци? Я прочитал послание, которое принес почтовый голубь. Там было…

Джованни приложил палец к губам. Эцио услышал, как в двери камеры заскрипел ключ.

– Меня сейчас поведут на допрос, – мрачно сообщил Джованни. – Тебе пора уходить, иначе… Ты вырос смелым юношей и будешь достоин своей судьбы. А теперь – иди!

Эцио слез с карниза. Он слышал, как уводят отца. Все это было невыносимо, но юноша тут же напомнил себе, что его ждет путь вниз. Спускаться всегда труднее, чем подниматься, хотя за последние двое суток он изрядно поупражнялся в этом деле. Спускаясь с башни, Эцио пару раз оступился, но сумел удержаться и достичь дворцового парапета. Караульные лежали там, где он их оставил. Оба так и не пришли в сознание. Еще один подарок судьбы! Хорошенько же он столкнул их лбами. Даже сейчас не хотелось думать, как повернулись бы события, если бы за то время, пока он лез на башню и говорил с отцом, кто-то из двоих молодцов очнулся и поднял тревогу.

Но Эцио некогда было раздумывать о том, что случилось или не случилось. Он перемахнул через парапет и взглянул вниз. Дорога? была каждая минута. Когда глаза привыкли к темноте, он стал искать подходящее для спуска место и заметил навес над пустым лотком. Рискнуть или нет? Если повезет, он сэкономит несколько драгоценных минут. Если нет, в лучшем случае – сломанная нога, а в худшем… Но времени на раздумья не оставалось.

Эцио набрал в легкие побольше воздуха и нырнул в темноту.

Он прыгал с достаточно большой высоты, и навес обрушился под тяжестью его тела. Но поскольку рама навеса была прочно закреплена, натянутая ткань все-таки спружинила и смягчила падение. Эцио ударило о доски прилавка, но не сильно – ребра целы, к утру раны превратятся в царапины. Итак, он уже был внизу! И никто из караульных не примчался на шум.

Эцио выбрался из-под сломанного прилавка и побежал к месту,

оторое еще несколько часов назад считал своим домом. Добравшись туда, он вспомнил, что отец не сказал, а он не спросил, где именно искать потайную дверь. Джулио наверняка знал о ее существовании, вот только где теперь сам Джулио?

К счастью, караульных возле дома не оказалось. Ничто не помешало Эцио войти в пустой особняк, однако он на секунду замешкался. Он не мог заставить себя толкнуть дверь и войти. Казалось, это теперь чужой дом… И вновь Эцио пришлось усилием воли направить мысли в нужное русло. Глупо сокрушаться из-за битой посуды и ломаной мебели, когда речь идет о судьбе его близких. Она сейчас напрямую зависела от быстроты и успешности его действий. Юноша вошел в дом, миновал несколько непривычно темных и пустых помещений и вскоре оказался в отцовском кабинете. Там горела единственная свеча.

В кабинете все было перевернуто вверх дном. Чувствовалось, стражники забрали немалое количество финансовых документов отца. Они не церемонились: опрокидывали полки, вываливали на пол содержимое ящиков письменного стола, ломали стулья. Книги и свитки были раскиданы повсюду. Все это отнюдь не облегчало поисков. Но Эцио хорошо знал отцовский кабинет. Его глаза даже при тусклом свете оставались острыми, а мозг, хотя и взбудораженный событиями последних часов, продолжал исправно работать. Все стены отцовского кабинета были толстыми, и дверь в потайную комнату могла располагаться в любом месте. Однако Эцио решил начать поиски с той стены, где располагался большой камин. Эта стена была самой толстой, поскольку внутри пролегал дымоход. Держа в руке свечу и постоянно прислушиваясь, не вернулись ли стражники, юноша осмотрел стену. Ему показалось, что с левой стороны от рельефного мраморного обрамления камина он увидел едва различимые очертания двери. Дверь была замаскирована дубовой панелью. Если он не ошибся, то где-то рядом с потайной дверью должно находиться устройство, которое ее открывало. Эцио пригляделся. Тяжелую каминную доску держали на своих плечах мраморные атланты. Нос у левой фигуры выглядел так, словно когда-то был отколот и потом приклеен. В месте соединения виднелась тонкая трещина. Юноша слегка надавил пальцем на мраморный нос, и тот сдвинулся. Затаив дыхание, молодой Аудиторе сдвинул нос фигуры еще чуть-чуть. Деревянная панель бесшумно повернулась на пружинах, открыв вход в каменный коридор, который уходил влево.

Эцио вошел. Едва его правая нога нажала на плитку, показавшуюся ему незакрепленной, по стенам коридора вдруг сами собой вспыхнули масляные лампы. Коридор был достаточно коротким и имел легкий наклон вниз. Пройдя по нему, Эцио очутился в круглом помещении, убранство которого скорее напоминало Сирию, нежели Италию. Эцио сразу вспомнилась картина, что висела в личном кабинете отца. Там был изображен замок Масиаф, некогда бывший оплотом древнего ордена ассасинов… Однако времени на раздумья у юноши не было. Коридор закончился круглой комнатой, в которой почти не было никакой мебели. Посередине стоял массивный, окованный железом сундук с двумя тяжелыми замками. Эцио огляделся в поисках ключа. Ключа не было ни на самом сундуке, ни на полу комнаты. Может, пойти в личный кабинет отца и поискать там? Но где искать и есть ли у него время на поиски? Рука Эцио случайно коснулась замка, и тот вдруг бесшумно открылся. С такой же легкостью он открыл и второй замок. Интересно, замки сундука были настроены так, чтобы открываться, когда до них дотронется кто-то, кому это позволено? Очередная загадка, над решением которой размышлять было совершенно некогда.

Подняв крышку, Эцио увидел белый костюм с капюшоном. Чувствовалось, этому костюму немало лет. Материя была шерстяная, но незнакомой ему фактуры. Что-то побудило Эцио надеть странное облачение. Едва сделав это, он сразу же почувствовал прилив странной, неизвестной ему силы.

Следом за костюмом Эцио вынул из сундука кожаный наруч и зазубренное кинжальное лезвие. Вместо эфеса у кинжала был диковинный механизм, незнакомый молодому Аудиторе. Затем он достал меч, лист тонкого пергамента, испещренный странными знаками (вероятно, часть какого-то чертежа), а также письмо и документы для Уберто Альберти. Опустошив сундук, Эцио захлопнул крышку, вернулся в кабинет и тщательно закрыл потайную дверь. На полу валялась вместительная сумка, в которой Джулио носил документы. Эцио переложил туда содержимое сундука, а меч прицепил к поясу. Сумку он повесил себе на грудь. Продолжая недоумевать по поводу странной отцовской коллекции, хранимой в потайной комнате, Эцио задул свечу и на цыпочках направился к выходу.

Едва выйдя во дворик, примыкавший к дому, Эцио увидел двоих стражников. Те шли ему навстречу. Прятаться было поздно.

– Стой! – крикнул один из них, и оба прибавили шагу.

Отступать было некуда. Стражники держали мечи наготове.

– Зачем вы явились? Арестовывать меня?

– Нет, – ответил тот, кто требовал остановиться. – Нам приказано тебя убить.

Второй стражник молча бросился на Эцио. Юноша выхватил меч и приготовился к бою. Оружие было незнакомым,

но меч сразу понравился ему своей легкостью и прекрасной балансировкой. Вскоре Эцио показалось, будто он всю жизнь сражался этим мечом. Стражники наступали на него одновременно, но он легко отражал их удары. Искры сыпались от трех схлестнувшихся лезвий. Невзирая на легкость отцовского меча, само лезвие было крепким и позволяло наносить ощутимые удары. Едва второй стражник замахнулся, намереваясь отсечь Эцио руку, юноша совершил обманный выпад вправо, перенес центр тяжести на правую ногу, поставленную впереди левой, и бросился на стражника. Тот потерял равновесие, и его меч плашмя ударил Эцио по плечу. Не теряя времени, молодой Аудиторе вскинул свой меч, на который и упал стражник. Удар пришелся в самое сердце. Эцио качнулся, вырвал меч из груди мертвого противника и быстро повернулся к другому. Этот был вооружен более тяжелым мечом, нежели его убитый товарищ.

– Сейчас ты умрешь, traditore![39 - Предатель (ит.).] – зарычал стражник, занеся меч над головой.

– Я не предатель. И среди моих близких предателей нет.

Меч противника пропорол Эцио рукав и оцарапал руку. Юноша поморщился, но думать о ране было некогда. Стражник надвигался на него, уверенный в собственном превосходстве. Эцио позволил ему сделать еще один выпад, а затем ловко сделал подножку. Стражник пошатнулся, и тогда молодой Аудиторе одним точным ударом отсек ему голову, успев сделать это раньше, чем тело стражника рухнуло на землю.

Стало удивительно тихо. Эцио тяжело дышал. Его трясло. Это были первые убийства в его жизни… Впрочем, первые ли? Он ощущал в себе чью-то другую, более долгую жизнь. Жизнь человека, умевшего и привыкшего убивать.

Это ощущение испугало его. События нынешнего вечера и так состарили Эцио на несколько лет. Однако новые ощущения воспринимались им как пробуждение какой-то темной силы, сокрытой глубоко внутри. Они превосходили ужасающие потрясения, пережитые им за эти несколько часов. Понурив плечи, Эцио направился к дому Альберти. Он шел по темным улицам, то и дело оглядываясь и замирая от каждого звука. Едва переставляя ноги от усталости, он достиг особняка, в котором жил гонфалоньер. Там светилось единственное окно. Подойдя к двери, Эцио постучал в нее эфесом меча.

Ответа не последовало. Это насторожило Эцио, и он постучал снова, уже громче и нетерпеливее. И снова тишина.

На третий раз скрипнул засов, дверь чуть приоткрылась и тут же закрылась снова. Но уже через мгновение она широко распахнулась. На пороге, недоверчиво поглядывая на Эцио, стоял вооруженный слуга. Юноша сбивчиво объяснил, зачем пришел. Слуга впустил его и проводил на второй этаж в кабинет Альберти. Гонфалоньер сидел за столом, сплошь заваленным бумагами и свитками. Эцио показалось, что у догорающего очага сидел еще один человек, высокий и властный, и его профиль едва проступал из сумрака.

– Эцио? – Альберти встал из-за стола. В его голосе слышалось удивление. – Что привело тебя ко мне в столь поздний час?

– Я… я не…

Альберти подошел к нему и положил руку на плечо:

– Не торопись, дитя. Отдышись. Соберись с мыслями.

Эцио кивнул. Здесь ему ничего не грозило, и от этого он вдруг почувствовал свою полную беззащитность. На него навалились все события этого долгого вечера. Эцио не верилось, что совсем недавно он вышел из отцовского кабинета с письмами для парочки очень странных людей. Среди бумаг гонфалоньера на бронзовом постаменте стояли часы. Время двигалось к полуночи. Неужели каких-то двенадцать часов назад Эцио-юноша ходил вместе с матерью в мастерскую художника за картинами? Он был готов расплакаться, но сдержал слезы, и с Альберти говорил уже Эцио-мужчина.

– Отца и братьев арестовали и заточили в камеры. Кто отдал приказ об их аресте – я не знаю. Мать и сестра прячутся в надежном месте, а в нашем доме стражники учинили настоящий погром. Отец поручил мне передать вам письмо и несколько документов…

Эцио полез в сумку.

– Спасибо, мой мальчик.

Альберти надел очки, взял письмо Джованни и подвинул к себе подсвечник. В кабинете стало тихо, если не считать тиканья часов и потрескивания остывающих углей. Эцио совсем забыл о том, что в кабинете был кто-то еще.

Прочитав письмо, Альберти взялся за документы, один из которых он бережно спрятал в кармане своего черного камзола. Остальные аккуратно сложил отдельной стопкой.

– Дорогой Эцио, произошло чудовищное недоразумение, – сказал Альберти, снимая очки. – Против твоего отца выдвинуты обвинения… серьезные обвинения… и завтра состоится суд. Однако, как я вижу, кто-то проявил чрезмерное рвение, о причинах которого я могу только гадать. Но ты не тревожься. Я все улажу.

– Как? – не веря своим ушам, спросил Эцио.

– Документы, которые ты мне принес, доказывают наличие заговора против твоего отца и нашего города. Завтра утром я представлю эти доказательства в суде, и Джованни вместе с твоими братьями сразу же освободят. Это я тебе гарантирую.

Эцио почувствовал несказанное облегчение.

– Как мне вас благодарить? – спросил он, сжимая руку гонфалоньера.

– Эцио, ме

я не за что благодарить. Справедливость – мое ремесло. Я служу правосудию. Я не меньше твоего потрясен таким поворотом событий, не говоря уже о том, что… – здесь он почему-то запнулся, – твой отец – мой давний и верный друг. – Альберти улыбнулся. – Я же совсем забыл о законах гостеприимства! Даже не предложил тебе бокал вина. – Уберто помолчал. – И потом, где ты собираешься ночевать? К сожалению, я не могу уделить тебе больше времени. Неотложные дела. – Альберти указал рукой на стол. – Но мои слуги позаботятся, чтобы ты был накормлен, напоен и уложен в теплую постель.

Эцио сам не понимал, что? заставило его отказаться от столь заманчивого предложения Альберти.

Дом гонфалоньера он покинул в первом часу ночи. Снова надев капюшон, молодой человек крался по пустым и темным улицам, пытаясь собраться с мыслями. Но он точно знал, куда идти.

Он удивился, с какой легкостью забрался на балкон. Наверное, чрезвычайные обстоятельства добавили проворства его мышцам. Постучавшись в ставни, Эцио тихо позвал:

– Кристина! Amore! Проснись! Это я.

Он замер, будто кот возле мышиной норы, и стал ждать. Изнутри донеслись звуки, свидетельствующие о том, что Кристина проснулась. Вскоре из-за ставен послышался ее испуганный голос:

– Кто там?

– Эцио.

Она торопливо открыла ставни.

– Что случилось?

– Я тебе все расскажу. Пожалуйста, впусти меня.

Сидя на постели Кристины, Эцио пересказал ей всю цепь ужасающих событий.

– Я чувствовала: что-то назревает. Отец весь вечер был чем-то встревожен. Но главное – завтра этот кошмар закончится.

– Позволь мне переночевать у тебя. Не волнуйся, я уйду на рассвете. И еще. Мне нужно на время спрятать у тебя вот это. – Он снял сумку, все еще висевшую у него на плече. – Я должен быть уверен в тебе.

– Эцио, можешь на меня положиться.

Кристина обвила его шею руками, и в ее объятиях Эцио забылся тревожным сном.

4

Утро выдалось пасмурным. Город придавили низкие серые облака, отчего воздух на флорентийских улицах быстро сделался душным и влажным. Увидев запруженную народом площадь Синьории, Эцио немало удивился. И когда они успели собраться? Возле палаццо Веккьо высился помост со столом, накрытым парчовой скатертью с гербом города. За столом стояли Уберто Альберти и высокий крепкий мужчина с большим носом и внимательными, все подмечающими глазами. Этого человека в темно-красном плаще Эцио видел впервые. Но разглядывать незнакомца он не стал, ибо на том же помосте, чуть поодаль, стояли закованные в цепи отец и братья Эцио. За их спинами проглядывало сооружение с крепкой поперечной балкой, откуда свешивались три петли.

Эцио шел сюда, испытывая смешанные чувства. Разве гонфалоньер не пообещал ему вчера, что утром все уже будет улажено? Теперь молодой Аудиторе испытывал совсем иные чувства. Что-то было не так, совсем не так. Эцио хотел пробиться поближе к помосту, но зрители стояли плотным кольцом, и в какой-то момент молодому человеку почудилось, что толпа вот-вот раздавит его. Напрасно он приказывал себе успокоиться, напрасно пытался обдумывать свои дальнейшие действия. Оттолкнув плечом напиравших сзади, Эцио поглубже натянул капюшон и поправил меч, пристегнутый к поясу. Неужели Альберти его обманул? Такое просто не укладывалось в голове. Внимание Эцио снова привлек незнакомец в темно-красном плаще. Судя по покрою одежды и чертам лица, это был испанец. Его холодные синие глаза так и буравили толпу. В памяти молодого человека что-то шевельнулось. Может, он уже где-то видел этого испанца?

Гонфалоньер, облаченный в судейскую мантию, поднял руки, требуя тишины. И сейчас же площадь замерла.

– Джованни Аудиторе, – властным голосом начал Альберти, однако за этой властностью Эцио послышался страх, – вы и ваши сообщники обвиняетесь в государственной измене. Имеются ли у вас доказательства, опровергающие это обвинение?

Вопрос явно удивил и смутил Джованни.

– Да. Минувшей ночью вам принесли документы. Там содержатся все необходимые доказательства.

– Обвиняемый Аудиторе, я подобных документов не получал и ничего о них не знаю.

Эцио сразу понял, что суд является спектаклем. Но такое откровенное предательство со стороны Альберти…

– Это ложь! – крикнул молодой Аудиторе, но его голос потонул в гомоне толпы.

Эцио еще раз попытался прорваться к помосту, распихивая зрителей. Те сердито огрызались и пихали его самого. До помоста было далеко, а толпа стояла очень плотно.

– Доказательства вашей вины были тщательно собраны и изучены, – продолжал Альберти. – Поскольку вам нечего представить в свое оправдание, то я, исполняя возложенные на меня обязанности, объявляю вас и ваших сообщников Федерико и Петруччо, а также – in absentia[40 - В отсутствие (лат.).] – вашего сына Эцио виновными в упомянутом преступлении.

Гонфалоньер снова взмахнул рукой, требуя тишины.

– Все вы приговариваетесь к смертной казни. Приговор должен быть немедленно приведен в исполнение!

Толпа опять загудела. По сигналу Альберти палач подошел к виселице и взялся за

евую петлю. Первым его подручные поволокли Петруччо, который изо всех сил старался не заплакать. На шею мальчишки накинули петлю. Петруччо торопливо прочел молитву. Священник окропил ему голову святой водой. Затем палач нажал особый рычаг. Под ногами Петруччо открылся люк, и петля крепко затянулась вокруг его шеи. Он отчаянно задергал руками и ногами, но очень быстро затих.

– Нет! – крикнул Эцио, едва веря своим глазам. – О боже, только не это!

Слова застряли у него в горле, и чувство потери близкого человека захлестнуло все остальные.

Следующим к виселице поволокли Федерико. Тот громко кричал о своей невиновности и невиновности всего семейства Аудиторе. Федерико даже пытался отбиваться от дюжих подручных палача. Эцио не понимал, почему стоит и спокойно смотрит на все это. Похоже, из всех чувств у Эцио осталось только зрение. Он видел, как Федерико – его старший брат и лучший друг – забился в петле. Федерико был старше и сильнее Петруччо, и его прощание с жизнью продолжалось дольше. Но вот затих и он. В пронзительной тишине было слышно, как поскрипывает балка. Разум Эцио отказывался воспринимать происходящее. Неужели такое возможно наяву? По толпе пронесся шепоток, но твердый и громкий голос Джованни Аудиторе заставил людей умолкнуть:

– Это ты, Уберто, предатель и изменник! Ты, один из моих ближайших друзей и сподвижников, кому я доверил собственную жизнь! Какой же я был глупец! Почему раньше не увидел, что ты – один из них? – Голос Джованни зазвучал еще громче, превратившись в крик, полный гнева и боли. – Сегодня ты лишаешь жизни нас. Но попомни мои слова: однажды мы придем за твоей жизнью и жизнью твоих сообщников!

Джованни замолчал, склонив голову. Тишину, повисшую над площадью, нарушало лишь бормотание священника. Тот семенил за старшим Аудиторе, который спокойно шел к виселице, дабы отправить свою душу в последнее великое путешествие.

В первые секунды Эцио был слишком шокирован произошедшим, чтобы скорбеть. Его как будто ударили громадным железным кулаком. Но когда и под Джованни открылся люк, Эцио не выдержал и надтреснутым голосом крикнул:

– Отец!

И сразу же глаза испанца нашли юношу в толпе и впились в него. Может, этот человек обладал сверхъестественным зрением? Медленно, как будто двигаясь во сне, испанец наклонился к Альберти, что-то прошептал на ухо и ткнул пальцем туда, где находился Эцио.

– Стража! – заорал Альберти, указывая в том же направлении. – Там! Там еще один из них! Схватить его!

Прежде чем те, кто окружал Эцио, успели сообразить, что к чему, он стал выбираться из толпы, без разбору молотя кулаками по каждому, кто оказывался у него на пути. Но на выходе его уже ждал стражник с мечом, который тут же бросился к Эцио, откинув ему капюшон. Аудиторе не обдумывал своих действий, доверившись подсказкам интуиции. Его правая рука потянулась к мечу. Левой он схватил стражника за горло. Тот был застигнут врасплох и не успел защититься. Эцио все сильнее сжимал стражнику горло, одновременно проталкивая меч в его живот. Когда молодой человек рывком высвободил свой меч, следом из дыры в мундире стражника на камни вывалились окровавленные внутренности. Оттолкнув мертвого противника, Эцио повернулся в сторону помоста и крикнул, обращаясь к Альберти:

– Я убью тебя!

Инстинкт самосохранения брал верх над гневом и ненавистью, требуя как можно скорее покинуть место казни.

Ему помешали двое ретивых стражников, бросившихся наперерез. Они настигли Эцио у самого конца площади, загородив путь. Сзади к ним на подмогу бежало еще с полдюжины стражников. Молодой человек, не раздумывая, вступил в поединок сразу с обоими. Неудачно отраженный удар стоил ему потери меча. Эцио успел уже привыкнуть к этому оружию, однако собственная жизнь была дороже. Ему оставалось только бежать со всех ног. И тут произошло то, чего Эцио никак не ожидал. Из узкой улочки, которую он наметил себе для отступления, вдруг выскочил неопрятно одетый человек. С быстротой молнии он бросился на стражников и длинным кинжалом перерезал им сухожилия на правой руке. Неожиданный помощник двигался с умопомрачительной скоростью. Эцио не успел заметить, как тот подобрал оброненный меч. Молодой человек ловко подхватил брошенный ему меч и тут же почувствовал уже знакомую ему луково-чесночную вонь. Однако сейчас этот запах был для Эцио слаще аромата дамасской розы.

– Уноси ноги! – крикнул ему безымянный союзник и тут же исчез.

Теперь Эцио кружил по переулкам, которые хорошо знал по ночным похождениям с Федерико. Шум и крики остались позади. Попетляв еще немного, Эцио выбрался к реке и спрятался в пустой сторожке, что находилась за складами, принадлежавшими родителям Кристины.

Казнь отца и братьев подвела черту под юношеством Эцио, сделав его мужчиной. На его плечи лег груз ответственности, в сравнении с которым тяготы финансиста казались пустяками. Эцио знал: он не успокоится, пока не отомстит всем, кто предал его отца и обрек на смерть ни в чем не повинных Федерико и Петруччо.

Эцио повалился на груду грязн

х пустых мешков. Его трясло. Отец… Федерико… и, что было особенно чудовищно, малыш Петруччо… все мертвы. И не просто мертвы. Убиты. Обхватив голову руками, молодой человек дал волю слезам, и вместе с ними из него выходили горе, страх и ненависть. Лишь спустя несколько долгих и мучительных часов Эцио смог отнять свое лицо от рук. В его глазах, как и в его крови, была лишь жажда мести. Эцио знал, что его прежней жизни настал конец, он больше не был тем беспечным парнем, каким был еще несколько дней назад. Отныне его жизнь будет подчинена одной-единственной цели – возмездию.

Уже намного позднее тем же днем, прекрасно осознавая, что городская стража по-прежнему ищет его повсюду, кружными путями Эцио добрался до дома Кристины. Он знал, что своим приходом подвергает ее опасности, но во что бы то ни стало нужно было забрать сумку с ее драгоценным содержимым. Подойдя к дому, Эцио затаился в нише, где воняло мочой, и стал ждать. Даже крысы, снующие по ногам, не заставили его пошевелиться. Он ждал, пока свет в окне Кристины не погаснет, давая тем самым понять, что девушка легла спать.

– Эцио! – радостно воскликнула она, увидев его на балконе. – Слава богу, ты жив! – Однако лицо Кристины тут же погрустнело. – Но твой отец и братья… – И она умолкла, опустив голову.

Эцио обнял ее, и несколько минут они простояли, крепко прижавшись друг к другу.

– Ты безумец! – встрепенулась Кристина. – Почему ты до сих пор не бежал из Флоренции?

– Потому что у меня остались здесь незавершенные дела, – мрачно ответил Эцио. – Я к тебе ненадолго. Не хочу навлекать подозрения на твою семью. Если власти узнают, что ты меня укрывала… – (Кристина молчала.) – Принеси мне сумку, и я уйду.

Кристина сходила за сумкой, но прежде, чем отдать ее Эцио, спросила:

– А что с твоей матерью и сестрой?

– Спрятаны в надежном месте. Но сейчас моя главная забота – похоронить отца и братьев. Я не допущу, чтобы их, как бродяг и преступников, сбросили в общую яму и засыпали известью.

– Я знаю, куда их повезут.

– Откуда?

– Все только об этом и говорят. Близ ворот Святого Николая есть место, где хоронят нищих и бродяг. Тела твоих родных привезут туда. Для них уже и яма вырыта. Но ночью никто хоронить не будет, поскольку телеги с известью приезжают только утром. Ах, Эцио!..

– Я должен сделать все, чтобы достойно проводить отца и братьев в последний путь, – со спокойной решимостью произнес Эцио. – Я не смогу заказать для них заупокойную мессу, но хотя бы избавлю их тела от поругания.

– Я пойду с тобой! – заявила Кристина.

– Нет! А что, если тебя схватят вместе со мной? – (Кристина опустила глаза.) – И потом, я должен позаботиться о безопасности матери и сестры. И лишить жизни одного негодяя. Это тоже мой долг перед семьей. – Он помолчал. – А после всего этого я покину Флоренцию. Возможно, навсегда. Скажи, ты поедешь со мной?

Кристина отпрянула. По ее глазам было видно, что в ней борются противоположные чувства. Она искренне любила Эцио и наверняка мечтала связать с ним свою жизнь. С момента их первого поцелуя прошло не так уж много времени, но для Эцио все это было как будто в другой жизни. События последних дней сделали его значительно взрослее, тогда как Кристина по-прежнему оставалась юной мечтательной девушкой. Мог ли он требовать от нее такой жертвы?

– Я бы хотела, Эцио, ты даже не представляешь, как бы я хотела уехать с тобой… Но моя семья… Это погубило бы моих родителей.

Эцио посмотрел на нее с нежностью и еще раз убедился: оставаясь ровесниками по возрасту, они теперь жили в разных мирах. Он не был рад своему внезапному взрослению, но судьба не спрашивала его мнения на этот счет. Прежней семьи, служившей ему опорой, у него больше не было. Остались лишь долг и ответственность. Тяжелая ноша для семнадцати лет.

– Я напрасно тебя спросил. И потом, кто знает? Может быть, однажды, когда все беды будут позади…

Эцио снял с шеи тяжелый серебряный кулон на тонкой золотой цепочке. Кулон не отличался вычурностью линий: всего лишь серебряная буква «А» – начальная буква их фамилии.

– Я хочу, чтобы это осталось у тебя. Возьми.

Тихо всхлипывая, Кристина взяла кулон, проведя пальцами по теплому серебру. Ей хотелось подобрать какие-то слова, чтобы оправдать свое решение… Но когда она подняла глаза, Эцио на балконе уже не было. Кристина даже не успела поблагодарить его за подарок.

Ворота Святого Николая, или Порта Сан-Никколо, находились на южном берегу реки Арно. Эцио сразу нашел унылое место, где была вырыта глубокая яма, рядом с которой лежали тела покойников. Это место охраняли двое унылых солдат. Судя по лицам – новобранцы. Свои алебарды они не столько носили, сколько волочили по земле. При виде их мундиров внутри Эцио снова вспыхнул гнев. Первой мыслью было убить караульных. Но сегодня он вдоволь насмотрелся на смерть. И потом, чем провинились перед ним эти простые деревенские парни? Тем, что устали заниматься тяжелым крестьянским трудом и подались в караульные? У Эцио сжалось сердце, когда он увиде

тела отца и братьев. С них даже не были сняты веревки.

Сторожить покойников ночью караульные не собирались – вряд ли они сбегут. Отложив алебарды, непутевые стражники улеглись и вскоре захрапели. Теперь ничто не мешало Эцио перенести тела отца и братьев в открытую лодку, которую он предварительно наполнил хворостом.

Был третий час ночи. На востоке уже розовела узкая полоска зари, когда Эцио завершил свое скорбное дело. Стоя на берегу, он смотрел, как пылающая лодка медленно уносит тела дорогих ему людей вдаль, к морю. Молодой человек провожал ее взглядом, пока мерцающий огонек не растаял в темноте…

Он вернулся в город. Твердая решимость заглушала в нем горечь потери. Ему предстояло еще много дел. Но вначале он должен отдохнуть. Эцио вернулся в сторожку и улегся спать, соорудив из мешков подобие постели. Он знал, что вряд ли проспит больше нескольких часов. Как и вчера, это была скорее дрема, чем сон. Эцио погружался в нее с мыслями о Кристине.

Он примерно знал, где находится дом Паолы – сестры Анетты, но никогда там не бывал и саму Паолу тоже ни разу не видел. Анетта его вынянчила. Уж если кому и доверять, то в первую очередь ей. Знает ли Анетта о казни его отца и братьев? Должна знать. Другой вопрос, рассказала ли она об этом матери и Клаудии.

К дому Паолы Эцио шел с величайшей осторожностью, кружа и петляя. Часть пути он проделал по крышам, пригибаясь к черепице. Это позволяло ему не показываться на людных улицах, где Уберто Альберти наверняка расставил своих дозорных. Молодой человек не мог забыть как вероломства «старого друга», так и последних слов отца. О какой фракции говорил он на эшафоте, кто такие эти «мы»? И что заставило Альберти обречь на смерть одного из своих давних друзей и союзников?

Эцио знал, что дом Паолы стоял на улице, что находилась к северу от собора. Однако он не знал, какой именно дом на этой улице ему нужен. На некоторых из домов были вывески, однако Аудиторе не мог себе позволить долго изучать их все, поскольку боялся быть узнанным. Эцио уже собирался уйти, как вдруг увидел Анетту, которая шла со стороны площади Сан-Лоренцо.

Спрятав лицо под капюшоном, молодой Аудиторе двинулся ей навстречу. Он заставлял себя идти обычным шагом, ничем не выделяясь среди прохожих. Эцио прошел мимо Анетты и чрезвычайно обрадовался тому, что женщина его не узнала. Пройдя еще немного вперед, он затем вернулся и встал у бывшей домоправительницы за спиной.

– Анетта! – тихо позвал молодой человек.

Ей хватило ума не обернуться.

– Эцио! Вы в безопасности.

– Я бы так не сказал. А что с матерью и сестрой?

– За них можете не волноваться. Они под защитой… Ох, Эцио! Бедный ваш отец… Бедный Федерико!.. И… – она всхлипнула, – малыш Петруччо. Я возвращаюсь из Сан-Лоренцо. Поставила свечку святому Антонию за упокой их души. Говорят, герцог скоро вернется. Быть может…

– Скажи, мать и Клаудия знают о казни?

– Мы решили, что им пока лучше не говорить.

Эцио задумался.

– Пожалуй, так действительно лучше. Я сам им скажу, когда настанет время. Ты отведешь меня к ним? Я ведь даже не знаю, как выглядит дом твоей сестры.

– Я как раз туда иду. Идите за мной, только держитесь в нескольких шагах.

Эцио выждал немного и пошел за Анеттой, стараясь не терять ее из виду.

Внешне дом Паолы, как и многие флорентийские дома, был больше похож на крепость. Но, войдя внутрь, Эцио немного растерялся.

Он оказался в очень просторной, богато убранной передней с высокими потолками, которую вполне можно было бы назвать залом. Здесь царил полумрак и было душновато. Эцио поразило обилие темно-красных и темно-коричневых бархатных портьер, которые перемежались восточными шпалерами с изображением сцен немыслимой роскоши и телесных утех. В канделябрах горели свечи. В воздухе разливался аромат благовоний. Мебель состояла из мягких кушеток с дорогими парчовыми подушками и низких столиков, на которых поблескивали серебряные графины с вином, бокалы венецианского стекла и золотые чаши с засахаренными фруктами. Но больше всего молодого человека удивили обитатели этого странного зала: дюжина привлекательных девушек в желтых и зеленых платьях. Их шелковые и атласные наряды были сшиты по флорентийской моде, но подолы имели боковые разрезы, доходящие до бедра. Еще одной особенностью платьев был глубокий вырез, не столько будивший воображение, сколько обозначавший место, где взгляд не должен задерживаться. Присмотревшись к портьерам, Эцио заметил, что они закрывают собой двери в трех стенах.

Он не знал, на чем остановить взгляд.

– Ты уверена, что мы не ошиблись домом? – спросил он Анетту.

– Ma certo![41 - Конечно же! (ит.)] А вот и моя сестра. Вы с ней еще не знакомы.

К ним вышла изящная женщина лет сорока, выглядевшая слишком хорошо для своих лет. Она была одета наряднее других и красива, как principessa[42 - Принцесса (ит.).]. В ее глазах таилась печаль, что только усиливало распространяемую ею чувственность. А притягательность этой женщины была очень велика. Невзирая на все недавние

события и грустные мысли, обуревавшие его, Эцио почувствовал возбуждение.

Подойдя, женщина протянула ему руку. У нее была узкая ладонь и длинные, унизанные кольцами пальцы.

– Здравствуйте, мессер Аудиторе, – произнесла она, благосклонно глядя на Эцио. – Анетта всегда была очень высокого мнения о вас. Теперь я вижу, что не напрасно.

– Спасибо за добрые слова, госпожа, – ответил Эцио, покраснев, как мальчишка, и мысленно отругав себя за смущение.

– Пожалуйста, зовите меня Паолой.

Эцио поклонился:

– Госп… Паола, вряд ли мне хватит слов, чтобы поблагодарить вас за заботу о моей матери и сестре.

– Это все, чем я могла им помочь.

– Они у вас, в этом доме? Я могу их повидать?

– Их здесь нет. Это место вряд ли подошло бы им в качестве укрытия. Среди моих посетителей есть люди, принадлежащие к самой верхушке городской власти.

– Так это место… простите… Это место – то, что я думаю?

– Ну конечно! – засмеялась Паола. – Но я надеюсь, что оно весьма отличается от жалких клоповников возле гавани! Время для нашей… работы еще очень раннее, однако мы стремимся всегда быть наготове. К нам иногда заглядывают и по пути на службу. Правда, сегодня пока никого. Так что вы пришли очень удачно.

– И все-таки где моя мать? Где Клаудия?

– Не волнуйтесь, Эцио. Они в надежном месте, но проводить вас туда я не могу. Зачем рисковать их безопасностью?

Паола подвела Эцио к дивану. Они сели. Анетта, отодвинув портьеру, исчезла за одной из дверей.

– Вам троим лучше при первой же возможности покинуть Флоренцию, – продолжала Паола. – Но вначале вам нужно хорошенько отдохнуть. Особенно это касается вас, Эцио. Отдохнуть, набраться сил, поскольку вас ждет долгая и утомительная дорога. Быть может, вы хотели бы…

– Вы очень добры, Паола, – деликатно перебил ее Эцио, – и я был бы рад согласиться на ваше предложение, но сейчас я никак не могу здесь остаться.

– Почему? Куда вы направляетесь?

Разговаривая с Паолой, Эцио все больше обретал столь нужное ему спокойствие. Мысли уже не неслись лихорадочным потоком. Потрясение и страх оставались позади. Он принял решение. Он нашел цель. То и другое было окончательным и бесповоротным.

– Я намерен убить Уберто Альберти, – сказал Эцио.

Его слова насторожили Паолу.

– Мне понятно ваше желание отомстить. Но гонфалоньер – могущественный человек, а вы, Эцио, не являетесь опытным убийцей.

«Жизнь заставила меня набраться опыта», – подумал Эцио.

– Простите, но мне сейчас не до наставлений, – как можно вежливее произнес молодой человек.

– Однако я могу помочь вам набраться опыта, – не обращая внимания на его слова, сказала Паола.

– С чего бы вам учить меня убивать? – недоверчиво спросил Эцио.

– Чтобы вы научились выживать, – ответила она.

– Это я и так умею.

Паола лишь улыбнулась:

– Я догадываюсь, что? вы чувствуете сейчас. Уверена, у вас есть прекрасные природные способности. Так позвольте мне их отшлифовать. Считайте мои уроки еще одним оружием в вашем арсенале.

Обучение началось в тот же день. Себе в помощь Паола взяла девушек, которые не были заняты с посетителями, а также слуг, пользовавшихся ее доверием. За домом, в саду, огороженном высокими стенами, она собрала двадцать человек, разделив их на пять равных групп. Казалось, сад полон гуляющей публики. Люди встречались и расходились, оживленно разговаривая и смеясь. Некоторые девушки дерзко поглядывали на Эцио и улыбались. Но молодой человек, на плече которого и сейчас висела драгоценная сумка, оставался невосприимчив к их чарам.

– Осторожность крайне важна для моей профессии. Мы должны уметь свободно ходить по улицам, но так, чтобы все нас одновременно видели и не замечали. Вам тоже необходимо обучиться нашему искусству смешиваться с толпой. – Эцио уже собирался возразить, но Паола махнула рукой, показывая, что еще не закончила. – Предвижу ваши возражения. Анетта говорила мне, что вы не отличаетесь беспечностью, однако лишние навыки вам не помешают. А сейчас выберите себе одну из групп и постарайтесь стать неотличимым от них. Двигайтесь так, чтобы я вас не замечала среди других. Вспомните, как в день казни вас едва не схватили.

Слова Паолы больно ужалили Эцио, но он напомнил себе, что эта женщина хочет ему помочь, и быстро успокоился. Ее задание не показалось молодому человеку таким уж трудным, поскольку он считал себя достаточно сведущим в искусстве маскировки. Но под пристальным взором Паолы быть незаметным оказалось сложнее, чем он ожидал. Эцио то задевал кого-то плечом, то спотыкался о чьи-то ноги. Это заставляло девушек и слуг разбегаться в разные стороны, делая Аудиторе заметным для потенциальных врагов. Сад Паолы был чудесным местом, полным сочной растительности и солнечного света, но для Эцио он превратился в лабиринт опасных городских улиц, где каждый прохожий мог оказаться его противником. Паола была беспощадна, и ее замечания уязвляли его самолюбие.

– Осторожнее! – то и дело говорила она. – Нельзя идти напролом!.. Где ваша галантность?.. Мои девушки не за

луживают такого обращения!.. Ваши движения не должны пугать!.. Как вы собираетесь смешиваться с толпой, если вы расталкиваете окружающих?.. Эцио, я ожидала от вас большего!

На третий день занятий поток колких замечаний поиссяк, а утром четвертого дня Эцио ухитрился несколько раз пройти у Паолы под самым носом, оставшись незамеченным. Минут через пятнадцать она крикнула:

– Эцио, я сдаюсь! Я не смогла вас увидеть. Где вы?

Довольный собой, Эцио появился из-за спин ее девушек, являя собой точную копию слуг Паолы. Улыбающаяся женщина захлопала в ладоши. Остальные тоже зааплодировали.

Однако на этом уроки не закончились.

– Итак, смешиваться с толпой вы научились, – утром следующего дня объявила Паола. – Теперь я покажу вам, как применять эти навыки для… воровства. – Эцио начал возмущаться, но Паола пояснила: – Это умение может вам очень пригодиться. Без денег человек – ничто, а вам далеко не всегда удастся их честно заработать. Я знаю, что вы себе не позволите ограбить бедняка или друга. Представьте умение воровать… дополнительным лезвием в перочинном ноже, которым можно не пользоваться, но при этом все же неплохо иметь его про запас.

Научиться залезать в карманы чужих людей было непростой задачей. Эцио наметил себе жертву: девушку с кошельком на поясе. Некоторое время он шел рядом с нею, но стоило ему сунуть руку в ее кошелек, как девушка завопила: «Al ladro!»[43 - Держите вора! (ит.)] – и бросилась прочь. В другой раз Аудиторе удалось украсть несколько монет. Он остановился, наслаждаясь успехом, однако через мгновение ему на плечо легла чья-то тяжелая рука. «Ti arresto!»[44 - Ты арестован! (ит.)] – пробасил слуга, игравший роль городского стражника. Он добродушно улыбнулся, а вот лицо Паолы было мрачнее тучи.

– Запомните, Эцио: вам ни в коем случае нельзя задерживаться на месте кражи. Украли – и исчезли.

Молодой Аудиторе учился все быстрее и успешнее, понимая, что никакие навыки не будут лишними для его миссии. Когда ему удалось незаметно забраться в кошельки десяти девиц (причем последние пять краж остались не замеченными суровой наставницей), Паола объявила, что учеба завершена.

– Идите работать, девушки, – сказала она своим помощницам. – Игры кончились.

– Так рано? – сетовали девушки, неохотно покидая сад. – Он такой милый, такой невинный…

Но Паола была непреклонна.

В саду они остались вдвоем. Как всегда, рука Эцио сжимала висевшую на плече сумку.

– Итак, незаметно подкрадываться к врагу вы научились, – сказала Паола. – Осталось найти для вас подходящее оружие. Меч для подобных дел слишком заметен.

– И что вы мне посоветуете?

– Вряд ли сыщется что-то лучше этого!

В руках у Паолы появилось ломаное кинжальное лезвие и наруч, взятые Эцио из отцовского сундука. То и другое лежало у него в сумке, с которой он не расставался. Оторопев, молодой человек проверил свою драгоценную ношу – сумка была пуста.

– Паола, как, черт побери, вам удалось…

– …выкрасть их? – засмеялась она. – Да с помощью все тех же навыков, которым я учила вас. А это пусть послужит вам дополнительным уроком. Научившись успешно чистить чужие карманы, вы научитесь оберегать свои от тех, кто владеет тем же искусством!

Паола протянула ему наруч и щербатое лезвие.

– Думаю, здесь все держалось на этом странном механизме, – сказал Эцио, угрюмо глядя на отцовское наследие. – Сейчас он сломан, а без него это всего лишь кожаный нарукавник и заурядное лезвие без эфеса.

– Согласна. Здесь нужен исправный механизм. Но вы ведь уже знакомы с мессером Леонардо?

– С каким Леонардо? Да Винчи? Да, мы встречались однажды… – Эцио замолчал, не желая погружаться в болезненные воспоминания. – Но как живописец поможет мне починить неведомое оружие?

– Он не просто живописец. Отнесите ему эти части, и сами в этом убедитесь.

В словах Паолы был смысл, и Эцио кивнул:

– Пожалуй, я сейчас же к нему и пойду. Но прежде можно вас кое о чем спросить?

– Разумеется.

– Что заставило вас так охотно помогать мне – совершенно чужому человеку?

Паола грустно улыбнулась. Вместо ответа она закатала левый рукав своего богатого платья, обнажив бледную, изящную руку. На ней чернели длинные шрамы, тянувшиеся крест-накрест. Эцио все понял: в свое время эту утонченную женщину пытали.

– Мне тоже знакомо предательство, – сказала Паола.

И Эцио понял, что встретил родственную душу.

5

От дома наслаждений сестры Анетты до оживленной улочки, где находилась мастерская Леонардо, было недалеко. Однако путь Эцио лежал через просторную, запруженную народом Пьяцца дель Дуомо (или Соборную площадь). Оказавшись там, он по достоинству оценил уроки Паолы: Эцио видели и в то же время не замечали. С момента казни отца и братьев прошло целых десять дней. Наверное, Альберти решил, что молодой Аудиторе давным-давно покинул Флоренцию, но Эцио не собирался испытывать судьбу. Предатель, видимо, тоже, о чем свидетельствовало скопление гвардейцев на площади и вокруг нее. Здесь же наверняка толкались и осведомители гонфалон

ера, переодетые простолюдинами. Эцио шел опустив голову; особенно когда проходил между собором и баптистерием, в наиболее людном месте площади. Он миновал колокольню Джотто, возвышавшуюся над городом без малого полторы сотни лет, и красную громаду купола собора (творение великого Брунеллески), даже не подняв головы. Зато восхищенные путешественники (судя по речи – французы и испанцы) вовсю глазели на это чудо архитектуры. В сердце Эцио шевельнулась гордость за свой город. Вот только его ли это теперь город?..

Отогнав мрачные мысли, молодой человек быстро прошел остаток площади и свернул на нужную улицу, к мастерской Леонардо. Ему сказали, что художник дома и находится на заднем дворе. Войдя в мастерскую, Эцио заметил, что хаоса в ней заметно прибавилось с момента его последнего посещения, – так, например, с потолка теперь свисало еще более странное деревянное сооружение, похожее на скелет громадной летучей мыши. К одному из мольбертов был прикреплен большой лист пергамента со сложным узором из узелков; в уголке было что-то написано неразборчивым почерком Леонардо. Аньоло и второй помощник художника – Инноченто – пытались навести в мастерской некое подобие порядка, нумеруя предметы и записывая их в каталог.

– Вы проходите, – сказал Аньоло, указывая нужную дверь. – Маэстро не будет возражать.

Эцио застал Леонардо за любопытным занятием. Во Флоренции повсюду можно было купить певчих птиц в клетках. Горожане вешали эти клетки себе на окна, наслаждаясь трелями, а когда птички умирали, тут же покупали себе новых. Вокруг Леонардо стояло не менее дюжины таких клеток. Выбрав одну, художник открывал плетеную дверцу, поднимал клетку на вытянутых руках и смотрел, как сидевшая там коноплянка, робко потолкавшись возле открытой дверцы, выпархивала на свободу. Леонардо провожал ее взглядом и нагибался за следующей клеткой. Не успев открыть ее, он заметил Эцио.

Тепло улыбнувшись, Леонардо поспешил к нежданному гостю и крепко его обнял. Улыбка была недолгой. Художник, конечно же, знал о случившемся.

– Эцио, друг мой! Вот уж не ожидал увидеть вас здесь после всего, что выпало на вашу долю. Но я рад, очень рад вашему приходу. Поскучайте еще несколько минут. Это не займет у меня много времени.

Одну за другой Леонардо открывал дверцы клеток, выпуская на волю дроздов, снегирей, жаворонков и соловьев, которые стоили намного дороже остальных птиц. Каждого выпущенного пленника он провожал внимательным взглядом.

– Чем это вы занимаетесь? – спросил удивленный Эцио.

– Всякая жизнь драгоценна, – бесхитростно ответил Леонардо. – Мне невыносимо сознавать, что из-за сладкозвучных голосов люди отнимают свободу у наших пернатых собратьев.

– Это единственная причина, заставляющая вас выпускать птиц?

Леонардо улыбнулся, но прямого ответа на поставленный вопрос не дал.

– Я отказался и от мяса. Почему несчастные животные должны умирать лишь оттого, что нам нравится их вкус?

– Но тогда разорятся крестьяне, выращивающие скот.

– Они могли бы выращивать пшеницу.

– Многие сочли бы это скучным занятием. К тому же возникли бы излишки зерна и неизбежное затоваривание.

– Я все время забываю, что вы – finanziatore[45 - Финансист (ит.).]. И вдобавок забываю об обязанностях гостеприимного хозяина. Начал болтать о своем и даже не спросил о цели вашего визита. Что привело вас ко мне?

– Леонардо, мне нужна ваша помощь.

– В чем?

– Мне от отца… кое-что досталось в наследство. Но, увы, в неисправном состоянии. Я бы хотел, чтобы вы починили эту вещь, если вам нетрудно.

Глаза Леонардо вспыхнули.

– Конечно. Пройдемте сюда, в мой кабинет. В мастерской работать решительно невозможно. У этих мальчишек не закрываются рты. Иногда я удивляюсь: и зачем только я их нанял!

Эцио улыбнулся. Он начинал догадываться об истинной причине и в то же время чувствовал, что первой любовью Леонардо была и всегда будет работа.

– Прошу сюда.

Комнатка, называемая Леонардо кабинетом, была еще захламленнее, чем мастерская. Книги, предметы и листы, испещренные неразборчивыми каракулями, громоздились повсюду. Эцио казалось, что хозяин кабинета должен был бы выглядеть под стать обстановке. Однако, как и в прошлый раз, костюм Леонардо был безупречен, как и аромат, исходивший от него. Художник принялся разгребать пространство чертежного стола, складывая книги в стопки и выстраивая горки из листов.

– Простите, что заставляю вас ждать. Но теперь у нас есть оазис посреди этой пустыни! Показывайте ваше наследство. Или, может, вы хотите выпить вина для начала?

– Нет, благодарю.

– Что ж, тогда показывайте! – с нескрываемым нетерпением попросил Леонардо.

Эцио осторожно выложил лезвие, наруч и механизм, завернутый им в лист тонкого пергамента, взятый в сундуке. Леонардо тут же попытался соединить все части механизма в единое целое, но у него ничего не вышло. На лице художника промелькнуло отчаяние.

– Увы, Эцио, – вздохнул он. – Этот механизм стар, очень стар. Но принцип его действия и сам замысел превосходят даже наше вре

я. Удивительно! – Леонардо поднял голову. – Ничего подобного я еще не видел. Говорю это не столько с восхищением, сколько с сожалением. Боюсь, без чертежей изготовителей этого механизма я вряд ли смогу вам помочь.

Леонардо взял пергамент, намереваясь снова завернуть в него принесенные части, но, всмотревшись в знаки, начертанные на нем, радостно воскликнул:

– Постойте-ка!

Он разгладил пергамент, прищурился, затем потянулся к полке, где лежали старинные книги и манускрипты. Вытащив две книги, Леонардо перенес их на стол и принялся листать.

– Что вы делаете? – спросил Эцио, начинавший терять терпение.

– Интересно… Очень интересно… – бормотал Леонардо. – Похоже, что вместе с этим устройством вы принесли страницу из Кодекса.

– Из чего? – не понял Эцио.

– Страницу из старинной книги. Рукописной, поскольку печатать книги тогда еще не умели. Поверьте мне, этой странице не одна сотня лет. Может, у вас есть и другие страницы?

– Нет.

– Жаль. Нельзя вырывать страницы из книг. Особенно из таких. – Леонардо задумался. – Если только все вместе…

– Что?

– Так, мысли вслух… Но содержание этой страницы зашифровано. Впрочем, если мое предположение верно… судя по рисункам…

Эцио ждал дальнейших объяснений, однако Леонардо как будто погрузился в свой мир, забыв о госте. Молодому человеку не оставалось ничего другого, как ждать. А да Винчи снимал с полок и доставал из-под развалов еще какие-то книги и свитки, что-то сверял, перепроверял и делал пометки. Писал он левой рукой, зеркально переворачивая буквы. «Значит, я не единственный, кому приходится жить, постоянно оглядываясь», – подумал Эцио.

Наверное, если бы церковь пронюхала, чем синьор да Винчи занимается в мастерской, новый друг Аудиторе не избежал бы допроса у инквизиторов.

Наконец Леонардо поднял голову.

– Замечательно, – пробормотал художник и повторил уже громче, чтобы разбудить задремавшего было Эцио: – Замечательно! Если переместить буквы, а затем выбрать каждую третью…

Он принялся за работу, пододвинув к себе наруч, лезвие и механизм. Нагнувшись, Леонардо выдвинул из-под стола ящик с инструментами, разыскал тиски, приладил их и снова забыл о присутствии Эцио, с головой уйдя в работу. Прошел час, второй… Эцио безмятежно спал, убаюканный тихими поскрипываниями и постукиваниями инструментов мастера. И наконец…

– Эцио! Просыпайтесь!

– Что?

– Смотрите!

Леонардо указал на стол. Кинжальное лезвие теперь было соединено со странным механизмом, а тот, в свою очередь, прикреплен к наручу. Старинная вещь выглядела так, словно Леонардо только что сам ее изготовил, но поверхность не блестела.

– Я решил сделать ее матовой, – пояснил Леонардо. – Как римские доспехи. Блестящие предметы отражают солнце и потому способны выдать своего хозяина.

Эцио взял незнакомое оружие, повертел в руках, удивляясь его легкости. Лезвие из прочного металла было прекрасно сбалансировано. Ничего подобного молодому человеку еще не приходилось видеть. Перед ним был пружинный кинжал, который легко было спрятать в рукаве. Достаточно лишь согнуть руку, и лезвие бесшумно выскользнет из наруча, готовое полоснуть по чужому горлу или проткнуть чужое сердце.

– А я считал вас миролюбивым человеком, – сказал Эцио, вспомнив отпущенных птиц.

– Идеи захватывают, – без тени улыбки ответил ему Леонардо. – Какими бы они ни были. – Он нагнулся к ящику с инструментами, достал молоток и стамеску. – Так, если не ошибаюсь, вы правша? Тогда будьте любезны положить ваш безымянный палец правой руки на эту доску.

– Что вы задумали?

– Прошу прощения, но иначе вы не сможете пользоваться клинком. Это требует от своего владельца некоторых жертв.

– Каких еще жертв? – насторожился Эцио.

– Клинок устроен таким образом, что безымянный палец владельца оказывается помехой. Его требуется отсечь.

Эцио оторопел. Перед его мысленным взором встали следующие картинки: дружеское расположение Альберти к его отцу, умело разыгрываемое гонфалоньером; лживые заверения Альберти после ареста отца, накануне суда; суд, казнь; его собственное положение преступника, на которого объявлена охота…

– Я готов, – сказал Эцио и стиснул зубы.

– Пожалуй, я лучше воспользуюсь топориком. Рана будет аккуратнее. – Топорик лежал у Леонардо в ящике стола. – Укладывайте палец… cos?[46 - Вот так (ит.).].

Эцио собрал все свое мужество в кулак. Леонардо поднял топорик. Аудиторе закрыл глаза. Лезвие просвистело в воздухе и с шумом вонзилось в дерево. Боли Эцио не почувствовал. Неужели, когда отсекают пальцы, совсем не больно?

Он открыл глаза. Топорик застыл в доске рядом с его пальцем.

– Грязный подонок! – Эцио был потрясен и взбешен жестокой, бессмысленной шуткой.

Леонардо поднял руки в примирительном жесте:

– Успокойтесь, друг мой! Это была всего лишь шутка. Жестокая, согласен. Но я не мог удержаться. Хотел проверить вашу решимость. Однако я вас не обманул. В прошлом скрытые клинки действительно требовали от своих владельцев подобной жертвы – что-то вроде обряда посвяще

ия. Я сумел кое-что изменить в механизме, и потому вам незачем расставаться с безымянным пальцем. Взгляните! Лезвие выскальзывает на безопасном расстоянии от ваших пальцев. Еще я добавил откидной эфес. При выдвинутом лезвии он не будет лишним. Главное, помните: когда выталкиваете лезвие, держите пальцы веером – тогда ваш безымянный ему не помешает. Но я бы посоветовал вам надевать перчатки. Лезвие у этой старинной штучки очень острое.

Эцио был слишком изумлен, чтобы долго сердиться на Леонардо. И конечно же, он был очень благодарен этому удивительному человеку.

– Уму непостижимо, – повторял Аудиторе, то выдвигая, то убирая лезвие клинка.

Вскоре он мог делать это с закрытыми глазами.

– Невероятно!

– Согласен, – подхватил Леонардо. – Вы уверены, что у вас больше нет ни одной страницы?

– Там, где я брал эту, других не было.

– Если вдруг они вам где-то попадутся, пожалуйста, принесите их мне.

– Даю вам честное слово. А сколько я должен за?..

– Нисколько. Я имел удовольствие познакомиться с удивительным механизмом. Поэтому никаких…

Их разговор был прерван громким стуком в дверь мастерской. Леонардо поспешно покинул свой кабинет.

– Именем флорентийской гвардии приказываю: отворяйте! – послышалось снаружи.

– Сейчас открою! – крикнул Леонардо и шепнул Эцио: – Не выходите из кабинета.

Он открыл дверь и встал в проеме, загораживая вход в мастерскую.

– Это вы будете Леонардо да Винчи? – громко и грубо спросил стражник, явно привыкший вламываться в чужие дома.

– Что вам угодно? – поинтересовался Леонардо, выступая вперед и поневоле вынуждая незваного гостя отступить.

– Я уполномочен задать вам несколько вопросов, – объявил стражник.

Леонардо успел выйти из мастерской и обогнуть стражника. Тому не оставалось ничего другого, кроме как снова попятиться и встать спиной к проему.

– В чем дело?

– Согласно доносу, вы недавно якшались с заклятым врагом нашего города.

– Кто, я? Якшался? Какая нелепость!

– Когда вы в последний раз виделись или говорили с Эцио Аудиторе?

– С кем?

– Нечего тут кривляться передо мной, словно портовая шлюха! – отбросив вежливость, закричал рассерженный стражник. – Мы знаем: ты водил знакомство с той семьей. А мать этого щенка покупала твою мазню. Может, тебе освежить память?

Древком алебарды стражник ударил Леонардо в живот. Застонав от боли, художник скрючился и упал.

– Ну что, теперь разговорчивее станешь? – Стражник пнул его тяжелым сапогом. – Терпеть не могу художников. Все вы охочи до мальчишечьих задов.

Пока длилась эта отвратительная сцена, Эцио сумел неслышно подобраться к двери и встать у стражника за спиной. Улица была пуста – отличная возможность испытать новую игрушку. Молодой человек поднял руку. Лезвие клинка неслышно выскользнуло из паза. Вспомнив наставления Леонардо, Эцио растопырил пальцы и ударил стражника в шею. Заточенное лезвие было пугающе острым – яремную вену оно перерезало без малейших усилий. Стражник умер раньше, чем его тело упало в уличную пыль.

Эцио помог Леонардо встать.

Ошеломленный художник пробормотал слова благодарности.

– Я не хотел его убивать, но… сами понимаете…

– Иногда жизнь не оставляет нам выбора. Впрочем, мне пора бы привыкнуть, – вздохнул да Винчи.

– Вы о чем?

– Меня допрашивали по делу Сальтарелли.

Эцио вспомнил, как около месяца назад молодого натурщика Якопо Сальтарелли анонимно обвинили в мужеложстве, а Леонардо и еще троих – в сводничестве. Дело развалилось за отсутствием доказательств, однако репутация самого натурщика и четверых его «покровителей» оказалась запятнанной.

– Я сам не порицаю мужеложства. Кажется, немцы называют таких людей Florenzer[47 - Флорентиец (нем.).]. – Художник грустно посмотрел на труп стражника. – И тем не менее эта страсть здесь считается противозаконной, – сухо продолжал он. – За это штрафуют. А когда городом правят такие, как Альберти…

– Что нам делать с трупом?

– Будем считать его… жертвой несчастного случая, – ответил Леонардо. – Помогите втащить его в дом, пока никто не видит. Пусть полежит вместе с другими.

– Несчастного случая? – растерянно переспросил Эцио. – С какими другими?

– У меня есть глубокий погреб. Там довольно холодно. Трупы выдерживают неделю. Мне время от времени привозят из больницы… бесхозные трупы. Разумеется, в неофициальном порядке. Я вскрываю их и изучаю внутренности. В научных целях. – (Эцио с нескрываемым любопытством посмотрел на друга.) – Я ведь вам говорил: мне хочется понять устройство всего.

Они втащили убитого стражника в мастерскую, где Аньоло и Инноченто взяли труп из их рук и поволокли по узкой каменной лесенке в погреб.

– А вдруг начальство его хватится и пошлет других стражников узнать, почему он не вернулся?

Леонардо пожал плечами:

– Я скажу, что ко мне никто не приходил. – Он подмигнул. – И потом, Эцио, у меня в городе есть весьма влиятельные друзья.

– Завидую вашей уверенности, – хмуро откликнулся молодой человек.

– Только я вас попрошу нигде не упомина

ь о случившемся.

– Конечно, я буду молчать. Спасибо вам, Леонардо. Вы мне очень помогли.

– Мне было очень интересно повозиться с этой штучкой. И не забудьте… – В глазах художника вспыхнул голодный огонек. – Если вы когда-нибудь найдете другие страницы Кодекса, пожалуйста, принесите их мне. Вдруг и там окажутся какие-нибудь удивительные чертежи!

– Обещаю!

Эцио возвращался к дому Паолы в приподнятом настроении, что не мешало ему сохранять бдительность.

Увидев его, женщина облегченно вздохнула:

– Я думала, вы вернетесь раньше.

– Леонардо любит поговорить.

– Надеюсь, он не ограничился одними разговорами?

– Нет, конечно. Смотрите!

Эцио продемонстрировал Паоле действие скрытого клинка, церемонно взмахнув рукой. На его лице играла мальчишеская улыбка.

– Впечатляет, – лаконично ответила женщина.

– Еще как! – восхищенно подхватил молодой Аудиторе. – Нужно лишь немного поупражняться, чтобы ненароком не оттяпать себе пальцы.

Лицо Паолы вновь сделалось серьезным.

– Что я могу сказать вам, Эцио? Вы основательно подготовились. Я передала вам полезные навыки. Леонардо починил ваше диковинное оружие. – Она вздохнула. – Теперь у вас есть все необходимое для осуществления задуманного.

– Да. – Улыбка сползла с лица молодого человека. – Вот только как мне подобраться к этому мессеру Альберти?

Паола задумалась.

– Кстати, герцог Лоренцо вернулся. Он раздосадован самоуправством Альберти, и прежде всего казнями. Но не в его власти открыто обвинить гонфалоньера. Так что на помощь Медичи надеяться бесполезно… Есть другая возможность. Завтра вечером маэстро Верроккьо будет показывать одну из своих последних работ. Местом выставки он избрал двор монастыря Санта-Кроче. Там соберется вся флорентийская знать, включая Альберти. Вам бы тоже не мешало… взглянуть на шедевр Верроккьо.

Эцио узнал, что скульптор покажет бронзовую статую Давида – библейского героя, с которым отождествляла себя Флоренция. Ей противостояли сразу два Голиафа: на юге – Рим, а на севере – жадные до чужих земель французские короли. Статую заказало семейство Медичи для палаццо Веккьо, куда ее собирались перенести сразу после выставки. Свою работу маэстро Верроккьо начал три или четыре года назад. Ходили слухи, что голову Давида он скопировал с головы своего тогдашнего ученика – некоего Леонардо да Винчи. Флорентийская знать с нетерпением ждала открытия выставки, обсуждая, во что нарядиться для торжества. Но у молодого Аудиторе были заботы поважнее нарядов.

– Позаботьтесь о моей матери и сестре, пока меня не будет, – попросил он Паолу.

– Позабочусь как о собственных родственниках.

– Если со мной что-то случится…

– Верьте в себя, и с вами ничего не случится.

На следующий день Эцио пришел к базилике Санта-Кроче заблаговременно. С утра он усиленно готовился, упражняясь со скрытым клинком, пока не достиг удовлетворяющих его результатов. Перед глазами мелькали сцены казни отца и братьев, а в ушах звенел жестокий, неумолимый голос Альберти, произносящий слова приговора.

Подойдя к месту выставки, Эцио заметил впереди двух человек, окруженных небольшим отрядом телохранителей. На мундирах этих двоих были нашиты эмблемы: пять красных шаров на желтом фоне – герб рода Медичи. Идущие о чем-то спорили. Эцио приблизился, чтобы расслышать их разговор. Оба остановились перед портиком церкви. Молодой человек растворился в темноте и замер. Разговор велся вполголоса и, похоже, был неприятен обоим. Одним из споривших был Уберто Альберти, другим – худощавый мужчина лет тридцати, на волевом лице которого выделялся крупный нос. Его плащ и шапочка были красного цвета. Поверх плаща он накинул серебристо-зеленую мантию. Герцог Лоренцо – Il Magnifico[48 - Великолепный (ит.).], как называли его сподвижники. Этот неофициальный титул заставлял морщиться семейство Пацци и их сторонников.

– Вы не можете упрекать меня в содеянном, – говорил Альберти. – Я действовал на основании полученных сведений и неопровержимых доказательств. Я руководствовался законом и не выходил за пределы собственных полномочий!

– Нет, гонфалоньер, вы именно что вышли за пределы собственных полномочий. Вы воспользовались тем, что меня не было во Флоренции. Вы допустили самоуправство, и я более чем недоволен вами.

– Да кто вы такой, чтобы говорить о пределах? Вы захватили власть над Флоренцией, сделались флорентийским герцогом, не получив на то официального согласия Синьории и вообще кого бы то ни было!

– Ничего подобного!

Альберти саркастически рассмеялся:

– Ну конечно! Я и не ожидал услышать от вас что-либо иное! Вы – сама невинность! Очень удобная позиция. В Карреджо вы окружили себя людьми, большинство из которых считаются опасными вольнодумцами: Фичино, Мирандола и этот пресмыкатель Полициано! Нам представилась возможность проверить, далеко ли простирается ваше влияние. Так вот, оказалось, что в действительности его… нет. Мне и моим союзникам это послужило ценным уроком.

– Да. Вашим союзникам. Семейству Пацци. Признайтесь, ради ни

все и затевалось?

– Советую выбирать выражения, ваша светлость, – сказал Альберти, отрываясь от разглядывания своих ногтей. – Это может привлечь нежелательное внимание.

Но в его тоне звучала неуверенность.

– По-моему, это вам надо выбирать выражения, гонфалоньер. Передайте этот совет и вашим сторонникам. Считайте мои слова дружеским предостережением.

Сказав это, Лоренцо вместе с телохранителями скрылся в дверях церкви. Альберти поплелся следом. Эцио показалось, что гонфалоньер осыпает себя проклятиями.

Часть дворовой колоннады была украшена золотой парчой, в которой ярко отражались сотни свечей. В центре, возле фонтана, был воздвигнут помост, где сидело несколько музыкантов. На другом помосте стояла удивительно красивая бронзовая статуя высотой в половину человеческого роста. Колоннада и отбрасываемые ею тени помогали Эцио оставаться незаметным. Когда он вошел, Лоренцо как раз высказывал свое восхищение автору работы. Здесь же находился и загадочный человек, которого Эцио видел рядом с Альберти в день казни своих отца и братьев. Сейчас он был в плаще с глубоким капюшоном.

Сам Альберти стоял поодаль, окруженный восторженными сторонниками из числа местной знати. Улавливая обрывки разговоров, Эцио понял: все они поздравляли гонфалоньера с избавлением города от такой опасной заразы, как семейство Аудиторе. Молодой человек привык считать, что у его отца было множество друзей. Но он никогда не думал, что у покойного Джованни в городе было столько врагов. Многие таились, выжидали и осмелились выступить против отца, только когда Лоренцо – его главный союзник – уехал из Флоренции. Эцио улыбнулся, услышав, как одна знатная дама выразила надежду, что герцог оценил рвение Альберти. Слова наверняка больно ранили гонфалоньера. Но потом Аудиторе услышал кое-что посерьезнее.

– У них же был и третий сын. Эцио, кажется? – спросил какой-то аристократ. – Ему удалось скрыться?

Альберти выдавил улыбку:

– Этот юнец не представляет для нас никакой угрозы. Слабые ручонки и еще более слабая голова. Еще до конца нынешней недели его схватят и казнят.

Его приспешники одобрительно засмеялись.

– А куда теперь вы направите свои стопы, Уберто? – спросил другой аристократ. – Наверное, станете председателем Синьории?

– Это как Богу будет угодно, – развел руками Альберти. – Мое единственное стремление – служить Флоренции преданно и верно.

– Что бы вы ни выбрали, знайте: мы вас поддержим.

– Рад, бесконечно рад это слышать. Поживем – увидим, как говорится, – сдержанно улыбнулся Альберти. – А сейчас, друзья мои, предлагаю забыть о политике и насладиться красотой этой изумительной статуи, щедро подаренной нашему городу благородным Медичи.

Эцио подождал, пока спутники Альберти не уйдут к помосту со статуей Давида. Гонфалоньер остался на месте. Взяв бокал вина, он стоял, разглядывая собравшихся. Удовлетворение в глазах Альберти то и дело сменялось настороженностью. Аудиторе понимал: вот она, долгожданная возможность отомстить. Внимание всех сейчас было приковано к статуе. Верроккьо, запинаясь, произносил речь.

– Представляю, как вы давились словами, вознося эту последнюю хвалу, – прошипел Эцио. – Но уж такова ваша природа – быть неискренним до конца.

Альберти в ужасе выпучил глаза, узнав говорившего по голосу.

– Ты!

– Да, гонфалоньер. Это я, Эцио. Я пришел отомстить за убийство моего отца, считавшего вас своим другом, и моих братьев, которые не сделали вам ничего плохого.

Альберти услышал негромкий металлический лязг, затем увидел лезвие клинка, нацеленное ему в горло.

– Прощайте, гонфалоньер, – холодно произнес Эцио.

– Погоди! – выдохнул Альберти. – В моем положении ты бы сделал то же самое. Ты бы защищал тех, кого любишь. Прости меня, Эцио. У меня не было выбора.

Мольбы Альберти были для Эцио пустым звуком. Он пододвинулся ближе. У гонфалоньера был выбор. Предатель мог с честью выйти из затеянной игры, но не захотел разочаровывать свору Пацци и остальных своих союзников.

– А вам не кажется, что я сейчас делаю то же самое – защищаю тех, кого люблю? Если бы вы дотянулись до моей матери и сестры, вы бы не пощадили и их. Вам хотелось извести под корень все семейство Аудиторе. Отвечайте, куда вы спрятали документы, которые я вам принес по просьбе отца? Или сожгли, боясь, что однажды тайное станет явным? Хотя бы перед смертью скажите правду.

– Тебе их не достать. Я постоянно ношу их при себе!

Альберти попытался оттолкнуть Эцио и поднять тревогу, но молодой человек быстро вонзил лезвие ему в горло, перерезав яремную вену. Даже не захрипев, гонфалоньер рухнул на колени. Его руки инстинктивно потянулись к ране в безуспешной попытке остановить кровь, которая потоком лилась на землю. Едва Альберти упал, молодой Аудиторе склонился и срезал с его пояса бумажник. В последние мгновения жизни гонфалоньер сказал правду: отцовские документы действительно находились при нем.

Во внутреннем дворе стало тихо. Верроккьо умолк на полуслове. Гости недоуменно вертели головой, пытаясь понять,

что произошло. Эцио выпрямился и посмотрел на толпу.

– Да! Вам не почудилось! – крикнул им молодой человек. – Вы видите свершившееся возмездие! Семейство Аудиторе не уничтожено. Я, Эцио Аудиторе, перед вами!

Едва он замолчал, раздался пронзительный женский крик:

– Assassino![49 - Убийца! (ит.)]

Всех собравшихся охватила паника. Телохранители Лоренцо быстро окружили своего господина и обнажили мечи. Остальные гости заметались по двору. Кто-то убегал, иные, кто посмелее, делали вид, будто они пытаются задержать Эцио, однако приблизиться к нему не отваживался никто. Аудиторе заметил, как человек в плаще с капюшоном быстро скользнул в тень. Верроккьо заслонил грудью свой шедевр. Женщины визжали, мужчины кричали. Городские стражники, появившиеся во дворе, растерянно озирались, не зная, за кем гнаться. Вся эта неразбериха была Эцио только на руку. Он взобрался на крышу колоннады и по ней перебежал в другой внутренний двор, открытые ворота которого выходили на площадь перед церковью. Там уже собралась толпа зевак, привлеченная шумом и криками, которые все еще доносились изнутри.

– Что там происходит? – спросил кто-то.

– Торжество справедливости, – ответил Эцио и поспешил к дому Паолы.

По пути, найдя тихий уголок, он остановился и проверил содержимое бумажника Альберти. Там лежали все документы, которые Эцио принес ему той страшной ночью. Помимо них, молодой человек обнаружил письмо, написанное рукой гонфалоньера. Рассчитывая узнать что-то важное для себя, он сломал печать и развернул лист. Письмо было адресовано Альберти своей жене. В процессе чтения Эцио начал понимать, что именно толкнуло гонфалоньера на предательство.

Любовь моя!

Я доверяю эти мысли бумаге, надеясь, что когда-нибудь наберусь мужества и открою их тебе. Рано или поздно ты узнаешь, что я предал Джованни Аудиторе, обвинил его в государственной измене и приговорил к смерти. Историки будущего увидят в этом политическую интригу и корыстные интересы. Но ты должна понять, что вовсе не судьба вынудила меня так поступить, а страх.

Когда Медичи лишили нашу семью всего, чем мы владели, я испугался. За тебя. За нашего сына. За будущее. На что может рассчитывать в этом мире человек, не имеющий достаточных средств? Что же касается других, они предложили мне за пособничество деньги, землю и титул.

Вот так я пошел на предательство своего близкого друга. Каким бы чудовищным ни был этот поступок, мне он тогда показался необходимым.

И даже сейчас, оглядываясь назад, я не вижу иного выхода…

Эцио аккуратно сложил письмо и спрятал вместе с остальными бумагами. Он решил, что снова запечатает послание покойного Альберти и проследит, чтобы оно было доставлено по месту назначения. Аудиторе твердо решил никогда не становиться на путь подлости и предательства.

6

– Сделано, – коротко сказал он Паоле.

– Я очень рада видеть вас живым и невредимым, – ответила она, порывисто обняв Эцио.

– Теперь мы можем покинуть Флоренцию.

– И куда вы думаете отправиться?

– У моего дяди Марио – брата отца – есть имение близ Монтериджони. Мы поедем туда.

– Эцио, охота на вас уже началась. Теперь, когда есть печатные станки, власти быстро разошлют во все уголки объявления о розыске, да еще снабдят их подобием вашего портрета. А городские глашатаи будут рассказывать разные ужасы о вас и вашей семье. – Паола задумалась. – Я, конечно, пошлю своих, чтобы срывали объявления везде, где увидят. Глашатаев подкупить тоже несложно. Несколько флоринов, и они будут болтать о чем-нибудь другом. – Паола снова погрузилась в размышления. – Но это не главное. Перво-наперво я займусь выправлением дорожных документов для вас троих.

У Эцио из головы не выходило признание Альберти в собственном предательстве.

– В каком мире мы живем, если чужими убеждениями так легко управлять?

– Альберти попал в положение, которое считал безвыходным. Ему не хватило стойкости, хотя это и не оправдывает его. – Паола вздохнула. – Правда – товар, которым торгуют ежедневно. К этому вам тоже придется привыкнуть.

– Спасибо вам за все, – сказал Эцио, беря ее за руки.

– Надеюсь, скоро во Флоренции станет легче дышать, особенно если новым гонфалоньером изберут кого-то из людей герцога Лоренцо. А пока вам нельзя терять время. Ваши мать и сестра здесь. – Она хлопнула в ладоши. – Анетта!

Вскоре появилась бывшая домоправительница Аудиторе, а вместе с ней Мария и Клаудия. Сестра обрадовалась, увидев Эцио целым и невредимым. Он сразу заметил, что состояние матери почти не улучшилось. Она по-прежнему сжимала в руках шкатулку с перьями, подаренными ей Петруччо. Словно во сне, Мария обняла сына и тут же снова принялась перебирать орлиные перья. Паола смотрела на нее с грустной улыбкой на лице.

Клаудия буквально повисла на брате:

– Эцио! Где ты пропадал все это время? Паола и Анетта были очень заботливы, но наотрез отказывались отпускать нас домой. А мама до сих пор не произнесла ни слова. Так и молчит с тех пор, как… – Клаудия закусила губу, чтобы не запл

кать. – Может, отец объяснит нам с мамой, что все это значило? Я так понимаю, произошло чудовищное недоразумение… Эцио! Почему ты молчишь?

– Наверное, теперь пора, – тихо сказала ему Паола. – Рано или поздно им все равно придется узнать правду.

Клаудия недоуменно смотрела то на Эцио, то на Паолу, то снова на брата. Анетта усадила Марию на диван и обняла за плечи. Мать отрешенно улыбалась, гладя крышку шкатулки.

– Эцио, в чем дело? – испуганно спросила Клаудия.

– Кое-что произошло.

– Ты о чем? – (Эцио молчал, не зная, с каких слов начать, но его лицо сказало Клаудии все.) – Боже мой, нет!

– Клаудия…

– Скажи мне, что это неправда!

Эцио опустил голову.

– Нет, нет, нет, нет, нет! – вскрикивала Клаудия.

– Тише! – попытался успокоить ее брат. – Piccina[50 - Малышка (ит.).], я сделал все, что мог.

Клаудия уткнулась ему в грудь и зарыдала. Она плакала долго, неистово, а Эцио терпеливо пытался ее успокоить. Он с тревогой поглядывал на мать, но та, кажется, не замечала рыданий дочери. Возможно, внутренним чутьем Мария уже знала страшную правду. За эти дни молодой человек стал гораздо спокойнее. И вот теперь, глядя на отрешенную мать и бьющуюся в рыданиях сестру, он впервые со дня казни почувствовал безудержное отчаяние. Он стоял, обнимая вздрагивающие плечи Клаудии, и вновь ощущал груз ответственности перед семьей. Защита доброго имени Аудиторе теперь лежала на нем. Прежний Эцио мог бы позволить себе заплакать вместе с сестрой, но теперешний – ни за что… Он собрался с мыслями и стал ждать, когда Клаудия немного успокоится.

– Послушай меня. Никакими слезами мы не вернем отца и братьев. А нам троим нужно как можно быстрее покинуть город. Мы отправимся туда, где вы с мамой будете в безопасности. Но для этого нужно перестать плакать и собраться с духом. Теперь ты – моя единственная помощница. На тебе лежит забота о нашей матери. Понимаешь?

Клаудия всхлипнула в последний раз, вытерла глаза и посмотрела на брата.

– Да, – тихо сказала она.

– Тогда займись сборами в дорогу. Бери только то, что действительно нужно. Лишняя ноша – напрасная трата сил. Мы пойдем пешком. Карета была бы слишком заметна, а потому опасна. Надень самую простую одежду. Нам нельзя привлекать к себе внимание. И давай поживее!

Анетта взялась помочь со сборами.

– Вам бы стоило помыться и переодеться, – предложила ему Паола. – Легче станет.

Спустя два часа их дорожные документы были готовы, и теперь ничто не удерживало остатки семьи Аудиторе во Флоренции. Эцио в последний раз тщательно проверил содержимое сумки. Возможно, дядя сумеет объяснить ему важность документов, которые молодой человек забрал от Альберти. Он должен знать отцовские секреты. Скрытый клинок Эцио прикрепил на правое предплечье. Клаудия вывела Марию в сад, где в стене имелась потайная дверь. Там же стояла Анетта, изо всех сил старавшаяся не заплакать. Молодой человек повернулся к Паоле:

– Прощайте. Еще раз спасибо за все.

Паола обняла его и поцеловала почти в губы.

– Берегите себя, Эцио. Будьте бдительны. У вас впереди длинная дорога.

Он молча поклонился, натянул капюшон и повесил на другое плечо мешок с пожитками матери и сестры. Они расцеловались с Анеттой и вышли через потайную дверь из дома Паолы. Клаудия вела мать под руку. Эцио продолжал думать о громадной ответственности, которую принял на себя. Он молил Бога, чтобы ему хватило сил выдержать все это, хотя ему уже сейчас приходилось нелегко. Отныне он не имел права даже на минутную слабость. Ничего, он выдержит. Он будет сильным. Ради Клаудии. Ради их несчастной матери, которая, похоже, целиком ушла в себя.

Они достигли центра города, когда Клаудия начала говорить – ее было не остановить, она буквально засыпала брата вопросами. Эцио нравилось, что в голосе сестры появилась твердость.

– Как такое могло случиться с нами? – допытывалась Клаудия.

– Не знаю.

– Как ты думаешь, мы когда-нибудь сможем вернуться?

– И этого я тоже не знаю.

– А что будет с нашим домом?

Эцио лишь покачал головой. Все эти дни ему было не до палаццо Аудиторе. И надежных людей, которым он мог бы поручить заботу о флорентийском гнезде их семьи, у него тоже не было. Возможно, герцог Лоренцо распорядится, чтобы дом закрыли и взяли под охрану, но в это слабо верилось.

– Их… их хоть похоронили достойно?

– Да. Я… сам об этом позаботился.

Этот вопрос Клаудия задала, когда они переходили Арно. Эцио невольно бросил взгляд на реку и благодарил Бога, что им удалось беспрепятственно добраться до южных городских ворот. Здесь он пережил несколько тревожных минут. Власти усилили посты на выезде из города. К счастью, фальшивые документы Паолы с честью выдержали испытание. Стражники придирчиво вглядывались в лица одиночных молодых путников и потому не обратили внимания на скромно одетую семью простолюдинов.

Их путь лежал на юг. Первый привал они рискнули сделать, только когда отошли на приличное расстояние от города. У местных крестьян Эцио купил хлеба, сыра и вина. Подкрепившись, пу

ники позволили себе короткий отдых возле пшеничного поля, в тени раскидистого дуба. Молодому Аудиторе приходилось обуздывать собственное нетерпение. До Монтериджони было почти полсотни километров. Не так уж и далеко, но Эцио и Клаудия были вынуждены примеряться к шагу матери. Горе изрядно подорвало силы Марии и заметно состарило ее. Она так и не оправилась от потрясения. Молодой человек надеялся, что дядя Марио позаботится об их несчастной матери. Но какими бы прекрасными ни были созданные ей условия, выздоровление все равно наверняка не будет быстрым. Если по пути не случится ничего неожиданного, Эцио рассчитывал достичь дядиного имения под вечер следующего дня.

Ночь они провели в заброшенном сарае, где нашлось чистое, теплое сено. Поужинав остатками купленных припасов, брат и сестра устроили для матери мягкую постель и уложили спать. Женщина ни на что не жаловалась и, казалось, даже не понимала, где находится. Но когда Клаудия попыталась взять у нее шкатулку Петруччо, чтобы та не мешала ей спать, Мария пришла в неистовство, оттолкнула дочь и обрушила на нее поток брани, какую можно услышать разве что из уст рыночных торговок. Потрясенные, брат и сестра молча переглядывались.

К счастью, спала Мария спокойно и наутро выглядела отдохнувшей. Все трое вымылись в соседнем ручье и выпили чистой воды, заменившей им завтрак. Путь продолжался. День выдался теплым, но не жарким. Приятный ветерок обдувал им лица. За все время пути им встретилось лишь несколько повозок. У людей, работавших на полях и в садах, трое путников не вызывали никакого интереса. Эцио сумел купить фруктов для матери и Клаудии. Сам он не чувствовал голода. Беспокойство, не покидавшее его все это время, отбивало желание есть.

Сердце молодого человека радостно забилось, когда во второй половине дня он увидел вдали залитые солнцем стены городка Монтериджони. Правда, до холма, на котором он стоял, было еще далеко, но уже через пару километров начинались земли, подвластные Марио Аудиторе. Дядя был умелым и рачительным хозяином. Вдобавок он заботился о безопасности своих владений. Близость Монтериджони заставила всех троих ускорить шаг.

– Мы почти у цели, – сказал Эцио, улыбаясь Клаудии.

– Grazie a Dio[51 - Слава богу (ит.).], – ответила она и тоже улыбнулась.

Увы, радость оказалась преждевременной. За поворотом дороги их ждал старый «приятель» Эцио, которого Аудиторе никак не рассчитывал увидеть здесь. Человек этот был не один. Его сопровождало не менее дюжины солдат в голубых, расшитых золотом мундирах. У одного из них в руках был ненавистный Эцио штандарт с золотыми дельфинами и крестами на голубом фоне.

– Эцио! Buon giorno! Смотрю, ты не один, а с семейством. Точнее, с его остатками. Какая приятная неожиданность!

Он кивнул своим людям, и те с двух сторон перегородили путникам дорогу, взяв алебарды наперевес.

– Вьери!

– Представь себе. Едва моего отца выпустили из тюрьмы, он с великой радостью дал мне этих бравых солдат и щедро оплатил их участие в охоте. Но ты меня обидел. Как ты мог покинуть Флоренцию, даже не попрощавшись со мной?

Эцио вышел вперед, загораживая собой Клаудию и мать:

– Вьери, чего ты хочешь? Разве тебе мало того, что удалось достичь вашему семейству? По-моему, ты должен только радоваться.

Вьери вскинул руки:

– Чего я хочу? Даже не знаю, откуда начать. У меня столько желаний. Посмотрим… Большой дворец, двух новых скакунов, красавицу-невесту… Ах да, еще убить тебя!

Вьери обнажил меч, дав своим людям сигнал быть наготове, а сам двинулся к Эцио.

– Я удивлен, – ответил молодой человек. – Неужто ты собираешься одолеть меня в одиночку? Впрочем, ты не очень-то рассчитываешь на свои силы, раз взял с собой столько головорезов!

– Ты недостоин пасть от моего меча, – заявил Вьери, убирая меч в ножны. – Чтобы тебя прикончить, мне хватит и кулаков. Прошу прощения, если тебя это огорчит, tesora[52 - Дорогая (ит.).], – обратился он к Клаудии. – Но ты не волнуйся, я управлюсь с ним быстро, а потом поищу способ утешить тебя и даже твою мамочку!

Эцио, не мешкая, рванулся вперед и ударил Вьери в челюсть. Противник, застигнутый врасплох, зашатался, но устоял на ногах. Махнув солдатам, чтобы не вмешивались, он с яростным рычанием бросился на Эцио. Удары сыпались градом. Молодому Аудиторе удавалось их отражать, но неистовство Пацци не позволяло ему нанести ответный удар. Они сцепились, борясь за контроль над противником. Иногда их расталкивало в разные стороны, но уже через мгновение они с удвоенной прытью снова бросались друг на друга. Как известно, гнев во время поединка лишь множит ошибки. Вьери было не совладать со своим бешенством, и Эцио этим воспользовался. Предвидя сильный удар правой, задуманный Пацци, Аудиторе чуть сдвинулся, и кулак противника просвистел мимо его плеча. По инерции Вьери начал заваливаться вперед, Эцио поставил ему подножку, и наследник семейства Пацци рухнул в дорожную пыль лицом вниз прямо под ноги солдат. Там Вьери встал, потрогал кровоточащие ссадины на физиономии и оца

апанными руками принялся отряхивать пыль.

– Я устал с тобой возиться, – сказал он и крикнул солдатам: – Прикончите Аудиторе и его женщин! Зачем мне этот тощий маленький головастик и carcassa[53 - Мощи (ит.).], которую они зовут матерью?

– Coniglio![54 - Жалкий трус! (ит.)] – крикнул тяжело дышащий Эцио и выхватил меч.

Но «охотники» Вьери окружили его со всех сторон, держа алебарды наготове.

Круг сужался. Эцио размахивал мечом, стараясь заслонять собой мать и сестру, но его положение становилось все тяжелее. Вьери гадко посмеивался, стоя в стороне и предвкушая скорую победу. Вдруг в воздухе что-то просвистело. Слева от Эцио двое солдат зашатались и упали, выронив свои алебарды. У каждого из спины торчала рукоятка метательного ножа. Бросок был сделан мастерски. На голубых мундирах, будто цветы, расцвели ярко-красные пятна крови.

Вскоре и третий солдат упал с ножом в спине. Остальные попятились.

– Что за колдовство? – завопил Вьери, выхватывая меч и дико озираясь по сторонам.

Теперь ему явно было не до смеха. Зато раскатисто рассмеялся кто-то другой зычным низким смехом.

– Это не колдовство, мальчишка, а мастерство!

– Покажись! – взвизгнул Вьери.

Из-за деревьев вышел могучий бородатый человек в легких доспехах и высоких сапогах. За ним виднелось еще несколько людей, одетых схожим образом.

– Исполнено, ваша сопливая светлость, – язвительно ответил бородач.

– Наемники! – зарычал Вьери и повернулся к солдатам. – Чего вы ждете? Убейте их! Убейте всех!

Главный наемник подошел к Вьери, с неподражаемым изяществом забрал у него меч и переломил лезвие о колено, словно прутик.

– Не тебе распоряжаться нашей жизнью, малыш Пацци. Но должен сказать, ты вполне достоин семьи, в которой вырос.

Вьери лишь повторил свой приказ солдатам, и те с явной неохотой двинулись на невесть откуда взявшихся противников. Молодой Пацци, схватив алебарду убитого солдата, бросился на Эцио и сумел выбить у него меч, который отлетел на приличное расстояние.

– Эцио, держи другой! – крикнул ему бородач, бросая свой.

Меч воткнулся в землю у самых ног Эцио. Оружие было тяжелым – молодому человеку пришлось взяться за эфес обеими руками. Он с легкостью перерубил древко алебарды и начал наступать на своего заклятого врага. А тот, видя, что наемники силой и ловкостью превосходят его солдат и что потери его отряда растут, скомандовал отступление и бросился наутек, осыпая проклятиями Эцио и его неожиданных союзников. Широко улыбаясь, главарь наемников подошел к молодому Аудиторе.

– Рад, что отправился вам навстречу, – сказал он. – Похоже, мое появление оказалось весьма своевременным.

– Я не знаю, кто вы, но вы действительно появились здесь как нельзя более кстати. Примите мою искреннюю благодарность.

В ответ на его слова бородач захохотал, и в его голосе Эцио послышалось что-то знакомое.

– Я, случайно, не встречал вас раньше?

– Давно это было. И все же я удивлен, как ты мог не узнать родного дядю!

– Дядя Марио?

– Он самый!

Марио заключил племянника в медвежьи объятия, затем подошел к Марии и Клаудии. Увидев, в каком состоянии находится его невестка, дядя помрачнел.

– Вот что, дитя мое, – сказал он, обращаясь к Клаудии. – Сейчас мы с Эцио отправимся в castello[55 - Замок (ит.).]. Мои люди останутся вас охранять. У них найдется, чем вас угостить, поскольку вы явно голодны. Я пошлю всадника вперед, он вернется с каретой. В ней вы проделаете остаток пути. На сегодня вы прошли уже достаточно. И потом, я вижу, что моя дорогая невестка… – Он помолчал и добавил почти шепотом: —…очень устала.

– Спасибо, дядя Марио.

– Тогда решено. Скоро увидимся.

Марио отдал распоряжение своим людям, потом обнял Эцио за плечи и повел в свой замок, возвышавшийся над городком.

– Как ты узнал, что мы идем к тебе? – спросил Эцио.

– Один мой флорентийский друг отправил ко мне гонца, – уклончиво ответил дядя. – Но мне известно о последних событиях. У меня не такие силы, чтобы двинуться на Флоренцию. Я лишь молю Бога, чтобы Лоренцо сумел держать Пацци в узде. Ты лучше расскажи, что случилось с моим братом и племянниками.

Эцио заговорил не сразу. Душевные раны были еще слишком свежими.

– Они… их всех казнили по обвинению в государственной измене… Я спасся по чистой случайности.

– Боже мой, – прошептал Марио, и его лицо сморщилось от боли. – А ты знаешь, почему это случилось?

– Нет. Я очень многого не знаю и надеюсь с твоей помощью найти кое-какие ответы.

Эцио рассказал дяде о потайной комнате, содержимом сундука, своей мести Альберти и документах, которые забрал у гонфалоньера.

– Самое важное – список имен, – добавил Эцио. – Дядя, я до сих пор не верю, что все это так внезапно обрушилось на нас, – дрожащим голосом прошептал он.

Марио похлопал его по руке.

– Мне кое-что известно о делах твоего отца, – сказал он. Эцио заметил, что Марио не особо удивился его рассказу о потайной комнате и содержимом сундука. – В остальном мы сообща разберемся. Но вначале нужно позаботиться о тв

ей матери и сестре. Мой замок мало приспособлен для женщин. Такие солдаты, как я, не приучены к размеренной жизни. В паре километров отсюда есть женский монастырь. Там Мария и Клаудия будут в полной безопасности и найдут заботливый прием. Если ты согласен, мы отвезем их прямо туда. А нам с тобой предстоит заняться делами.

Эцио кивнул. Оставалось убедить Клаудию, что это лучшее решение и к тому же – временное. Зная характер сестры, он сомневался, что даже после недавних потрясений ей захочется надолго остаться в монашеской обители.

За разговорами дядя и племянник незаметно подошли к городским стенам.

– Я думал, что Монтериджони – враг Флоренции, – сказал Эцио.

– Не столько Флоренции, сколько семейства Пацци, – ответил дядя. – Ты уже достаточно взрослый, чтобы понимать особенности союзов между городами-государствами. Большой город или маленький – значения не имеет. Так вот: в один год города дружат, в другой – враждуют, а потом снова дружат. И такая, с позволения сказать, игра длится без конца. Но тебе здесь понравится. Народ у нас честный и работящий. Одежда, что они шьют, крепка и долго носится. Местный священник – хороший человек. На вино не особо налегает, а главное – не лезет в мои дела. Я тоже не лезу в его дела. Мы с ним ладим, хотя я никогда не был особо верным сыном Церкви. Но чем славен наш городок – так это вином. Самое лучшее кьянти, которое тебе доводилось пробовать, – с моих виноградников. Идем, нам осталось совсем немного.

Замок Марио был родовым гнездом семейства Аудиторе. Его построили в середине XIII века на месте, прежде занятом более древней постройкой. Марио несколько перестроил и расширил замок, который сейчас был больше похож на роскошную виллу, хотя и огороженную толстыми, хорошо укрепленными стенами. Вместо сада перед замком располагался обширный плац. Эцио насчитал две с лишним дюжины молодых парней, занятых учебными поединками и совершенствованием воинских навыков.

– Casa, dolce casa[56 - Дом, милый дом (ит.).], – сказал Марио. – Ты не был здесь с раннего детства. С тех пор я кое-что изменил. Как тебе мое скромное жилище?

Конец ознакомительного фрагмента.

notes

Примечания

1

Дурак, болван, тупица (ит.).

2

Добрый вечер (ит.).

3

Трус! (ит.)

4

Толстячок, пухляшка (ит.).

5

Братишка, братец (ит.).

6

Врач, доктор (ит.).

7

Доктор (ит.).

8

Грубое итальянское ругательство, что-то вроде «клал я на тебя».

9

Нить из высушенных кишок крупного рогатого скота. Использовалась в хирургии вплоть до конца XIX в.

10

Близкие друзья (ит.).

11

Хозяин постоялого двора, таверны и т. п. (ит.).

12

Тосканский густой овощной суп (ит.).

13

Бифштекс (ит.).

14

Сорт тосканского красного вина.

15

Черепаха (в прямом и переносном смысле) (ит.).

16

Компаньонки, гувернантки, сопровождающие (ит.).

17

Любовь моя (ит.).

18

Шелудивый пес! (ит.)

19

Доброго дня (ит.).

20

Моя голубка (ит.).

21

Прощу прощения, господин (ит.).

22

Клоп (ит.).

23

Яйца (мужские) (ит.).

24

Гонфалоньер (ит. gonfaloniere – знаменосец) – с середины XIII в. глава ополчения объединявшихся в цехи торгово-ремесленных слоев населения городов Северной и Центральной Италии.

25

Увы (ит.).

26

У этого слова в итальянском языке двойная функция: приветствие при встрече и прощание при расставании.

27

Андреа Верроккьо (1435–1488) – итальянский живописец и скульптор, учитель Леонардо да Винчи.

28

Сестренка, сестричка (ит.).

29

Жулик (ит.).

30

Грязный боров (ит.).

31

Шлюха, проститутка (ит.).

32

Мама (ит.).

33

Весьма польщен, синьор (ит.).

34

Благодарю, спасибо (ит.).

35

Я тоже (ит.).

36

Вечерняя прогулка (ит.).

37

Да (ит.).

38

Ублюдки! (ит.)

39

Предатель (ит.).

40

В отсутствие (лат.).

41

Конечно же! (ит.)

42

Принцесса (ит.).

43

Держите вора! (ит.)

44

Ты арестован! (ит.)

45

Финансист (ит.).

46

Вот так (ит.).

47

Флорентиец (нем.).

48

Великолепный (ит.).

49

Убийца! (ит.)

50

Малышка (ит.).

51

Слава богу (ит.).

52

Дорогая (ит.).

53

Мощи (ит.).

54

Жалкий трус! (ит.)

55

Замок (ит.).

56

Дом, милый дом (ит.).

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить