Секрет покойника
Том Харпер

Святой равноапостольный император Константин навсегда изменил мир, сделав христианство господствующей религией Римской империи. Но даже у святых есть секреты, особенно у тех, кто наделен неограниченной властью. Спустя столетия тайны мертвых возвращаются из тьмы забвения, чтобы преследовать живых. Современным грешникам и святым, убийцам и миротворцам предстоит выяснить правду о злодеянии, вычеркнутом из истории, об убийстве, оставшемся неотмщенным, и о реликвии, казавшейся утерянной навсегда…

Том Харпер

Секрет покойника

Посвящается памяти Дасти и Нэнси Роудс, а также Патрика и Мэри Томас

Ведя войну, всякий добивается мира; но никто, заключая мир, не добивается войны.

    Августин Блаженный «О граде Божием»

Мертвые хранят свои тайны, и довольно скоро мы станем такими же мудрыми, как и они.

    Александр Смит

Tom Harper

Secrets of the Dead

Copyright © Tom Harper 2011

© Бушуев А.В., перевод на русский язык, 2012

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

Приштина, Косово, наши дни

Смотаться с работы в пятницу днем – для Эбби это было роскошью, к которой она еще не привыкла.

В течение десяти лет работа означала для нее долгие дни в самых мрачных, самых зловещих уголках мира, где ей часами приходилось выслушивать несчастных людей, которые заново переживали выпавшие на их долю страдания. Вечером, сидя с ноутбуком в бывшем грузовом контейнере, холодном от стужи или раскаленном от зноя, – в зависимости от времени года, – она выжимала из их рассказов кровь и слезы, пока эти страшные повести не превращались в сухие и бесстрастные листы бумаги, которым предстояло стать свидетельствами для Международного трибунала в Гааге. Эбби никогда не увиливала от этой малоприятной работы. Она давно потеряла счет и ночным кошмарам, и бессонным ночам, когда, согнувшись пополам над биотуалетом, пыталась извергнуть из себя кровавые картины. Среди личных потерь последних лет числилось несколько многообещающих любовных романов, неудачный брак и наконец способность сострадать людям. Но всегда, несмотря ни на что, на следующее утро она вновь бралась за работу.

Впрочем, теперь все это в прошлом. Ее перевели в EULEX[1 - EULEX – от «EU» (первые буквы слова «Европа») и «Lex» («закон» – лат.) – специальная гражданская миссия Евросоюза, состоящая из свыше трех тысяч полицейских, судей, таможенников и прокуроров, направленных в Косово в 2008 году (здесь и далее: прим. пер.).] – представительство Евросоюза в Косово, призванное помочь косоварам стать образцовыми европейскими гражданами. Нет, конечно, в Косове имели место военные преступления, но это была головная боль уже для других. Эбби работала с гражданскими судами, помогая разрешить запутанные вопросы, кому и что принадлежит в этих краях после войны. «Бюро находок» – так называл ее работу Майкл. Эти насмешки ее не задевали. Главное, теперь она могла спокойно спать по ночам.

Женщина сложила папки и заперла их в шкаф. Затем убрала все со стола, чтобы в выходные дни уборщики могли навести здесь порядок. Осталось сделать пару дел: погасить свет и закрыть дверь. Тогда можно уходить. Она уже собралась выключить компьютер, когда обнаружила новое электронное письмо от директора. Читать его она не стала – еще одна роскошь, которую теперь она может себе позволить. Письмо потерпит до понедельника. Сейчас два часа дня, пятница. Ее рабочая неделя закончилась.

На улице Эбби ждал автомобиль Майкла – красный «Порше», кабриолет, винтажный образец 1968 года выпуска, по всей видимости, единственный в своем роде на Балканах.

Несмотря на повисшие над городом грозовые облака, верх был спущен. Это было совершенно в духе Майкла! Как только Эбби показалась в дверях, он завел мотор. Она наверняка недовольно поморщилась бы, услышав тарахтение двигателя, не будь она так счастлива. Она скользнула на пассажирское сиденье и поцеловала его в небритую щеку. Губы тотчас ощутили легкий укол щетины. Несколько людей, вышедших вслед за ней из офиса, остановились, чтобы поглазеть. Интересно, подумала Эбби, на что они смотрят – на машину или на нее? Майкл был на двадцать лет ее старше и выглядел на свой возраст, хотя годы были ему к лицу. На его лице залегли морщины, но они лишь подчеркивали его обаяние: вечную улыбку, лукавые чертики в глазах, уверенность в себе и спокойную силу.

Когда его волосы начали седеть, он не стал стричься коротко, а лишь добавил в ухо золотую серьгу. Чтобы не выглядеть излишне респектабельным, пояснил он. Эбби поддразнивала его, говоря, что он похож на пирата.

Майкл приподнял ей подбородок и слегка повернул ее голову, чтобы посмотреть на шею.

– Ага, я смотрю, ты носишь мое ожерелье.

Было видно, что он доволен. Ожерелье он подарил Эбби неделю назад. Ажурная золотая паутина с тонкой квадратной пластиной, украшенной пятью бисеринками красного стекла. В центре – монограмма, раннехристианский символ «Хи-Ро»[2 - Монограмма имени Христа, состоя

ая из двух начальных букв («хи» и «ро») греческого имени ???????.], хотя Майкл никогда не отличался особой религиозностью. Само по себе ожерелье дышало древностью. Золото потемнело и приобрело медовый блеск, красные бусинки подернулись патиной времени. Когда Эбби спросила, откуда оно у него, Майкл лишь лукаво улыбнулся: мол, ожерелье дала ему одна цыганка.

Краем глаза Эбби заметила на заднем сиденье «Порше», рядом с «дипломатом» Майкла, свою черную косметичку.

– Ты куда-то собрался?

– В Которскую бухту, в Черногорию.

Эбби состроила гримаску.

– Это ведь шесть часов езды!

– Ничего страшного.

С этими словами он вывел машину со стоянки и проехал мимо охранника в синем блейзере и бейсболке. Тот отсалютовал и проводил автомобиль восхищенным взглядом. На фоне служебных седанов служащих Евросоюза «Порше» выглядел чем-то вроде вымирающего вида фауны, этаким шикарным и благородным мастодонтом автомобилестроения.

Держа руль одной рукой, Майкл пошарил на полу и вытащил фляжку, лежавшую возле ручного тормоза. При этом его рука как бы невзначай коснулась ее бедра там, где платье слегка задралось. Сделав глоток, Майкл протянул фляжку Эбби.

– Вот увидишь, оно того стоит.

Что ж, может быть, он прав. С Майклом всегда так: какой бы безумной ни была его идея, ему всегда хотелось верить. Как только они, отчаянно сигналя и лавируя в потоке машин, – на это не осмелились бы даже местные лихачи, а они самые безбашенные во всей Европе, – выехали из Приштины, Майкл нажал на газ. «Порше» рванул вперед, и они на бешеной скорости полетели по шоссе. Эбби вжалась в сиденье и только наблюдала за тем, как мимо пролетали мили.

Они мчались с опущенным верхом навстречу ветру, обгоняя грозу, которая надвигалась все ближе, но так и не коснулась их. Они летели через все Косово, сначала по равнине, затем среди пологих холмов в направлении гор, будто сжимавших заходящее солнце, пока оно не сделалось кроваво-красным. Несколько слов, произнесенных Майклом на черногорской границе, и они беспрепятственно проскочили таможню.

Вскоре они въехали в горы. Сразу сделалось зябко. Даже в августе на горных вершинах лежал снег.

Майкл не стал поднимать верх, а лишь включил на полную мощность обогреватель. Эбби нашла на полу одеяло и прикрыла им колени.

Еще несколько минут, и они оказались у цели. Дорога обогнула каменистое дефиле и теперь змеилась над бухтой, расположенной далеко внизу в тени гор. В сумерках виднелись лишь огни яхт и прогулочных катеров, что лениво покачивались на воде, окаймляя морской берег наподобие светящихся водорослей.

Майкл сбросил скорость и свернул влево. У Эбби от волнения перехватило дыхание – казалось, еще мгновение, и они слетят с края утеса. Но нет, за поворотом оказалась грунтовая подъездная дорога, упиравшаяся в чугунные ворота в белой оштукатуренной стене. Майкл вытащил из бардачка пульт дистанционного управления. Ворота открылись.

Эбби удивленно выгнула брови.

– И часто ты сюда приезжаешь?

– В первый раз.

За открытыми воротами Эбби разглядела плоскую крышу виллы, призрачно белевшей в сгущающихся сумерках. Сама вилла примостилась прямо посередине нависшего над морем выступа, пожалуй, в единственном месте на этой стороне бухты, где можно было построить дом. Противоположный берег светился ночными огнями города и его окрестностей, расползшихся по горному склону. На этой стороне, кроме виллы, ничего не было. Майкл остановил машину на гравийной площадке рядом с домом. Затем вытащил незнакомый ключ и открыл массивную дубовую дверь.

– Прошу!

Снаружи вилла выглядела довольно скромно, и Эбби не была готова к тому, что ждало ее внутри. Работая в Приштине и получая жалованье Евросоюза, она привыкла жить в комфорте, однако это была роскошь совершенно иного уровня. Ее с порога поразил мраморный пол: зеленые и розовые плиты образовывали сложный геометрический узор. Все здесь, казалось, было сделано для сказочных великанов. В креслах и диванах можно утонуть, за обеденным столом из красного дерева способны разместиться человек двадцать. Огромная плазменная панель едва ли не во всю стену. Эбби такой ни разу не видела. С противоположной стены с иконы-триптиха в золотом окладе смотрели огромные лики трех православных святых.

– И во сколько, если не секрет, тебе все это обошлось?

– Ни пенса. Это не мое. Дом принадлежит моему другу, итальянскому судье. Он позволил мне провести здесь выходные.

– Мы ждем еще кого-нибудь?

Майкл усмехнулся:

– Дом в нашем полном распоряжении.

Она показала на «дипломат», который Майкл захватил с собой:

– Надеюсь, ты не взял работу на выходной?

– Подожди, вот когда ты увидишь бассейн…

С этими словами он распахнул стеклянную дверь. Эбби шагнула за порог и ахнула от восхищения. Позади виллы, на самом краю утеса раскинулась площадка с бассейном. С трех сторон ее обрамляла колоннада в псевдоклассическом стиле. Хотя, сказать по правде, колонны с коринфскими капителями не слишком гармонировали с ультрасовременной архитектурой дома. Четве

тая сторона площадки была обращена к заливу. В сумерках казалось, будто вода бассейна стекает прямо в море. Никаких перил не было. Эбби услышала за спиной негромкий щелчок – это Майкл включил подсветку. Бассейн тотчас превратился в сказочное зрелище. Взгляду Эбби предстал подводный мир: нимфы и дельфины, русалки и морские звезды, морской бог с волосами-водорослями на колеснице, запряженной четверкой морских коньков. Картины были выложены на дне бассейна черно-белой мозаикой, на которой подрагивали дорожки света, отчего казалось, будто фигурки пляшут под водой.

Тем временем за колоннадой вспыхнуло освещение. Стало видно, что в каждой нише стоит мраморная статуя. Геракл в львиной шкуре отдыхает, опираясь на дубину. Афродита с обнаженной грудью пытается удержать соскользнувшую ниже бедер тунику. Медея с клубком змей на голове. Все изваяния казались незыблемыми, но когда Эбби не удержалась и легонько прикоснулась к одной из статуй, та слегка качнулась на пьедестале, как будто ее грозило опрокинуть порывом ветра. Эбби испуганно ойкнула.

– Осторожно! – предупредил ее Майкл. – Таких больше не делают.

Эбби рассмеялась.

– Это не оригиналы. Быть того не может.

– Оригиналы, все до единой. По крайней мере, мне так сказали.

Ошеломленная, Эбби прошла мимо безмолвных статуй и, приблизившись к краю террасы, заглянула вниз. Утес был отвесным, и она не смогла разглядеть его основание, лишь серебристую пену разбивавшихся о скалы волн. Она невольно поежилась. С моря тянуло прохладой. Летнее платье оказалось не слишком удачным нарядом для августовского вечера.

Внезапно за спиной Эбби раздался хлопок, и что-то пронеслось мимо ее лица, едва не задев щеку. На мгновение ей показалась, что она где-нибудь во Фритауне, Могадишо или Киншасе. Негромко вскрикнув, она резко развернулась и едва не потеряла равновесие. Поскольку перил не было, ей ничего не оставалось, как, спасая драгоценную жизнь, судорожно вцепиться в ближайшую колонну.

– С тобой все в порядке?

Майкл стоял рядом с бассейном, держа в одной руке два высоких бокала для шампанского и открытую бутылку – в другой.

– Прости, я не хотел тебя напугать. Почему бы нам не отпраздновать?

Отпраздновать? Но что именно? Эбби прижалась спиной к колонне. Сердце в груди колотилось как бешеное. Ночной ветерок прижал ожерелье ей к горлу. В голову закралась безумная мысль. Неужели Майкл хочет сделать ей предложение?

Майкл разлил шампанское и сунул бокал в ее дрожащую руку. Пена побежала через край и намочила ей пальцы. Майкл обнял ее за плечи и притянул к себе. Эбби сделала глоток. Майкл устремил взгляд на море, как будто что-то выглядывал на его просторах. Последний солнечный луч окрасил тонкой полоской линию горизонта и исчез.

– Я проголодался.

С этими словами Майкл принес из машины портативный холодильник. Вскоре дом наполнился запахами жареного чеснока, креветок и приправ. Эбби допила шампанское и принялась наблюдать за тем, как Майкл готовит ужин. Шампанское закончилось быстро. Однако из портативного холодильника появилась бутылка «Sancerre», которая тоже вскоре опустела.

Эбби нашла кнопку подогрева, и они сели ужинать на краю бассейна. Эбби опустила голые ноги в теплую воду, любуясь игрой света на дрожащей поверхности и россыпью звезд на черном бархате неба.

От еды и алкоголя она потихоньку расслабилась. Когда стало прохладнее, Майкл растопил в гостиной камин, и они устроились на диване, любуясь звездами в небе над бухтой. Эбби свернулась в комочек как котенок и, положив голову Майклу на колени, прикрыла глаза, чувствуя, как его рука скользит по ее волосам. Тебе уже тридцать два, пропищал тоненький голосок в ее голове, а не семнадцать. Эбби это ничуть не смутило. Ей это нравилось. С Майклом она чувствовала себя так, словно ничего никому не должна. Он облегчал ей жизнь. Позднее – когда опустела вторая бутылка вина и город на противоположной стороне бухты погрузился во тьму, а от огня в камине остались лишь тлеющие угли – Эбби заставила себя встать с дивана. Ее покачивало. Майкл встал, чтобы поддержать ее. Сам он держался на ногах на удивление стойко, особенно если учесть количество выпитого спиртного.

Эбби обняла его и поцеловала в шею.

– Пойдем в постель? – спросила она, понимая, что пьяна, однако чувствуя себя на редкость хорошо. Ей хотелось поскорее оказаться в его объятьях, и она принялась расстегивать ему рубашку. Но Майкл выскользнул из ее объятий и развернул спиной к себе.

– Какая ты ненасытная, – пошутил он.

С этими словами он отвел ее в спальню, где расстегнул застежку ожерелья, и уложил ее на кровать. Эбби попыталась притянуть его к себе, но он высвободился.

– Куда ты собрался?

– Я еще не хочу спать.

– И я не хочу, – запротестовала Эбби. Впрочем, это была ложь. Как только Майкл, поцеловав ее и пожелав спокойной ночи, закрыл за собой дверь, она моментально уснула.

Проснулась она от холода. Она лежала на кровати одетая, все в том же летнем платье, чувствуя на коже ледяное дыхание работающего кондиционера.

на перевернулась, в надежде ощутить теплый бок Майкла, но его рядом не оказалось. Эбби перекатилась к другому краю широкой кровати и пошарила в темноте рукой. Никого.

Какое-то мгновение она лежала тихо, всматриваясь в темноту незнакомой комнаты. Затем поискала глазами лампу или торшер, но ничего подходящего не увидела. Ночную тишину нарушало лишь гудение кондиционера и тиканье будильника. Светящиеся стрелки показывали без четверти четыре утра.

Затем ее ухо уловило другие звуки – бормотание, чьи-то голоса. Она прислушалась, пытаясь распознать звуки этого странного дома. Голосов как будто бы два. Что это, чей-то разговор? Или всего лишь плеск волн?

Нет, скорее всего, это телевизор. Майкл, по всей видимости, смотрел его и уснул, забыв выключить. Теперь, когда глаза привыкли к темноте, она разглядела в коридоре призрачный голубоватый свет. Все еще осоловевшая от сна и шампанского, Эбби задумалась. Что же ей делать? Одна часть сознания подсказывала, что лучше оставить Майкла спать одного в неудобной позе перед телевизором. С другой стороны, в огромной кровати одной было зябко.

Эбби встала и босиком прошлепала по коридору в гостиную. Огромный экран на стене действительно был включен, наполняя комнату голубым сиянием. В серебряной пепельнице лежало с полдесятка окурков. На кожаном диване осталась глубокая вмятина – должно быть, здесь до этого лежал Майкл.

Однако самого его не было. Звук телевизора был приглушен.

Что же я слышала?

Порыв ветра принес ночные ароматы жасмина, инжира и хлорки в бассейне. Снаружи, во дворике, свет все еще горел. Дверь оставалась открытой. В дверном проеме она увидела Майкла: он стоял возле бассейна и курил очередную сигарету. На металлическом столике рядом с ним лежал открытый «дипломат», который он принес в дом из машины. Над «дипломатом» склонился какой-то человек в белой рубашке и черных брюках, изучавший его содержимое.

Пошатываясь на ватных ногах, Эбби вышла во дворик. Давал о себе знать выпитый алкоголь. Перешагивая порог, она больно ударилась обо что-то босой ногой и от неожиданности негромко вскрикнула. Пустая бутылка из-под шампанского пролетела по полу и со шлепком свалилась в воду.

Две головы моментально повернулись в ее сторону.

– Надеюсь, я не помешала?

– Ступай обратно! – крикнул Майкл. В его голосе прозвучал не то испуг, не то приказ, но Эбби, вместо того чтобы прислушаться, сделала два шага вперед, к бассейну. Человек в белой рубашке быстро убрал руку за спину. Впрочем, в следующее мгновение рука появилась снова. На этот раз с зажатым в ней пистолетом.

Это было последнее, что Эбби запомнила отчетливо. Все, что произошло потом, превратилось в размытую, отрывочную картину. Майкл толкнул незнакомца в грудь, так что пуля полетела неизвестно куда. Столик опрокинулся. Содержимое «дипломата» разлетелось по плиткам пола. Даже если Эбби увидела, что там было, то все равно не запомнила. От испуга она отскочила в сторону, поскользнулась и упала в бассейн.

Больно ударившись о воду, она принялась бить руками, но все-таки нахлебалась воды. В горле тотчас защипало от хлорки, и она закашлялась. Платье, облепив ее, как саван, тянуло вниз.

Вынырнув наконец на поверхность, она метнулась к краю бассейна. С подсвеченного дна ее манили к себе мозаичные нимфы. Вцепившись в бортик, Эбби подтянулась и вылезла из воды.

Несколько мгновений она безвольно лежала на краю бассейна. Глазам предстала следующая картина. Раскрытый «дипломат» и перевернутый столик. Мраморные изваяния античных богов, бесстрастно смотрящие на нее сверху вниз. В дальнем конце террасы, над бездной, в схватке сцепились двое мужчин. Майкл нанес противнику удар, но не достиг цели. Человек в белой рубашке схватил его за руку и вывернул ее за спину, подталкивая его самого к самому обрыву. На мгновение оба застыли на месте, словно возлюбленные, любующиеся закатом. Затем незнакомец одним резким движением сбил Майкла с ног и толкнул вперед. Майкл покачнулся и попытался сохранить равновесие. Это ему почти удалось – как птица со сломанным крылом, он на миг застыл на краю утеса. Но соперник явно задался целью покончить с ним. Впрочем, похоже, в этом не было необходимости. Без звука, как будто жизнь уже покинула его, Майкл перелетел через край и исчез из вида.

Эбби вскрикнула. Незнакомец тотчас обернулся на ее крик. Его движения были точными и плавными. Пока нападавший боролся с Майклом, он уронил пистолет, и вот теперь оружие снова было в его руке. Он проверил затвор и магазин. Выбросил отстреленную обойму, перезарядил.

Чувствуя, как мокрое платье липнет к телу, Эбби поднялась на ноги. Что делать? Куда бежать? К машине?

Но она не знает, где Майкл оставил ключи. Времени, чтобы вернуться в дом и искать их там, у нее нет. Зажав в руке пистолет, незнакомец двинулся вдоль края бассейна. Эбби нырнула за колоннаду, и в следующее мгновение грянул выстрел. Хрустнул камень, что-то упало. Эбби пригнулась, ища спасение между колонн и за постаментами статуй. Она как будто превратилась в движущуюся

мишень в тире, правда, незнакомец больше не стрелял. Неужели у него закончились патроны?

Добравшись до конца колоннады, она остановилась. Над ней, сжимая в кулаке молнию, возвышался мраморный Юпитер. Эбби услышала размеренный звук шагов и с тошнотворной отчетливостью поняла, почему незнакомец больше не стреляет. Она сама загнала себя в угол, из которого ей некуда бежать. Девушка юркнула за постамент статуи. Звук шагов смолк.

Хуже всего была полная тишина.

– Что вам надо? – не выдержала Эбби.

Молчание. Вода стекала с ее мокрого платья, собираясь лужицами возле ног. Чего ждет этот тип?

Она считала, что знает, что такое столкнуться со смертью. Она тысячи раз слышала рассказы о случаях вроде этого и прилежно их записывала. Но те люди были свидетелями, которым посчастливилось остаться в живых. Один сумел убежать от убийц, другой, притворившись мертвым, в течение долгих часов лежал среди неподвижных тел, пока вокруг него умирали родственники и соседи. Эти люди не сдались, не уступили смерти.

Эбби поняла: у нее остался один-единственный шанс. Навалившись всем телом на массивную статую, она из последних сил толкнула ее. Та качнулась и полетела на пол. Божество разбилось, разлетелось на множество осколков. Убийца отскочил назад и потерял равновесие.

Она бросилась наутек. Пробежав последние несколько ярдов террасы, она снова устремилась в дом. Гигантский экран телевизора на стене показывал эпизоды войны и мщения, равнодушный к реальному ужасу, с которым вживую столкнулась Эбби.

Куда теперь?

Увы, убийца пришел в себя слишком быстро. Первая пуля разнесла вдребезги окно за ее спиной. Вторая впилась ей в плечо. Ее мгновенно развернуло вокруг своей оси. Эбби увидела, как убийца шагнул в разбитое окно. Дуло смотрело прямо на нее.

– Прошу вас! – взмолилась она. – Не надо! Что вам от меня нужно?

Незнакомец пожал плечами. Взгляд Эбби выхватил черные усы и родинку на правой щеке, из которой торчали волоски. И еще глаза – темные и безжалостные.

Перед ее мысленным взором всплыло лицо свидетельницы, с которой она разговаривала несколько лет назад, седоволосой женщины из племени хуту, готовившей еду в лагере для беженцев, в джунглях на границе между Конго и Руандой.

– Вы не сдались, – с восхищением сказала ей тогда Эбби, но женщина покачала головой.

– Мне повезло. Остальным нет. Только в этом и разница.

Незнакомец поднял пистолет и выстрелил.

Глава 2

Римская провинция Мёзия, август 337 года

На дворе все еще август, но осень уже пришла. Как и любой старик, я боюсь этого времени года. Падают тени, ночи становятся длиннее, в руках появляются ножи. По вечерам вроде сегодняшнего, когда от холода начинают ныть старые раны, я отправляюсь в баню и приказываю рабам хорошенько ее прогреть. Бассейн пуст, но я сижу на его краю, на раскаленных камнях. От них поднимается пар, размягчая и согревая мою плоть. Возможно, это облегчит задачу моих убийц, когда они придут за моей жизнью. Я готов умереть, смерть больше не страшит меня. Я и так прожил дольше, чем заслужил. Я был солдатом, придворным, политиком. Ни одна из этих профессий не обещает долгой жизни. Когда мои убийцы придут – а они непременно придут, – я знаю, что они не станут мешкать. В наши дни у них слишком много работы. Я не последний, кого они собираются лишить жизни. Пытать меня они не станут: они просто не знают, какие вопросы мне задавать. Они не имеют ни малейшего представления о том, что я мог бы им рассказать.

По спине пробегают мурашки. Я не стал раздеваться – не хочу умереть голым, – и моя одежда намокла. Плеснув на горячие камни бассейна еще воды, я наклоняюсь ближе к пару. В его туманной пелене мне видны черно-белые морские боги, выложенные мозаикой на дне бассейна. Умирающие боги из умирающего мира. Знают ли о том, какую роль я сыграл в их исчезновении?

И вновь по моему телу пробегает дрожь. Я готов умереть. Но смерть пугает меня. И то, что будет потом. Боги, которые умрут весной, иногда возвращаются к жизни. Старики, которых убивают осенью, – никогда. Но куда же они исчезают?..

Пар сгущается.

Всю свою жизнь я спорил с богами – с богом, который стал человеком, и с человеком, который стал богом. Теперь, в самом конце, глядя в туманную, клубящуюся паром бездну, я знаю о том, что же именно уготовили мне боги, не больше, чем когда я впервые посмотрел на мир из детской колыбели. Или даже четыре месяца назад, пыльным апрельским днем в Константинополе, когда я услышал о мертвеце, которому было суждено изменить мою жизнь. Вернее, ту ее часть, которую мне еще осталось прожить.

Воспоминания облаками клубятся передо мной и оседают бисеринками пота на моей коже. Мой разум напоминает причудливую страну с многочисленными стенами, но без расстояний. Я уже не в бане, а где-то в другом месте, в другом времени, и мой старый друг говорит…

– …ты мне нужен.

Мы с ним во дворце, в зале для аудиенций. Правда, кроме нас двоих здесь никого нет. Мы – два старика, сгорбленные тяжестью прожитых лет. Но, насколько мне

помнится, так было всегда: он выступает, я рукоплещу.

Правда, сейчас я не рукоплещу. Я слушаю, что он рассказывает о смерти одного человека, и стараюсь сделать соответствующее лицо. После стольких лет, проведенных при дворе, я извлекаю свои чувства, как маски из шкафа с хорошо смазанными петлями. Но сегодня я не уверен, что именно требуется от меня в данный момент. Мне хочется выглядеть уважительным по отношению к мертвецу. Но не слишком. Я не намерен изображать скорбь, хотя, наверно, именно этого от меня ждут. Значит ли это, что я толстокожий и черствый?

– Его нашли два часа назад в библиотеке академии. Как только там поняли, кто это, то сразу сообщили во дворец.

Он пытается вовлечь меня в разговор, разжечь мое любопытство. Я же храню молчание. На этом свете не слишком много осталось людей, которые молчат, когда он хочет, чтобы они говорили. Пожалуй даже, я последний из них. Мы с ним росли как родные братья, неразлучные сыновья командиров одного легиона. Его мать была трактирщицей, моя – прачкой. Сейчас же титулы украшают моего собеседника как драгоценные камни, которыми расшито его тяжелое одеяние. Флавий Валерий Константин, император, цезарь и август, консул и проконсул, первосвященник Константин, благословенный и благочестивый хранитель веры, Константин, несокрушимый победитель врагов и заботливый покровитель подданных. Словом, Константин Великий.

И даже сейчас, когда в свои преклонные годы он стал дедом, от него по-прежнему исходит величие. Я до сих пор ощущаю его едва ли не кожей. Его круглое лицо, симпатичное и обольстительное в юности, сейчас оплыло и обвисло. Мускулы, благодаря которым он собрал империю, сделались дряблыми. Однако величие никуда не исчезло. Художники, изображающие его с золотым нимбом над головой, всего лишь раскрашивают тот лик, что известен всем. Власть все так же живет в его теле – непоколебимая уверенность, которую могут дать только боги.

– Имя убитого – Александр. Он был епископ – важная персона в сообществе христиан. Насколько мне помнится, в свое время он учил одного из моих сыновей.

Насколько мне помнится. Меня как будто обволакивает холодное морское течение, хотя я даже не поежился. Мое лицо ничего не выражает.

Так же, как и его.

Без предупреждения он что-то кидает мне в руки. Мое тело давно сделалось медлительным и неповоротливым, но реакция в нем еще сохранилась. Я ловлю брошенное одной рукой и разжимаю кулак.

– Рядом с телом нашли вот это.

Ожерелье. Оно легко поместилось на моей ладони. Ажурная паутина из блестящего нового золота, в центре Константинова монограмма Хи-Ро в окружении бусинок красного стекла. Судя по разорванным звеньям цепочки, его сорвали с чьей-то шеи.

– Оно принадлежало епископу?

– Слуга утверждает, что нет.

– Значит, убийце?

– Или же его туда намеренно подбросили. – Он издает нетерпеливый вздох. – Это вопросы, Гай, на которые я хочу получить ответы.

Ожерелье холодное на ощупь – амулет мертвеца, который мне вручили вопреки моему желанию. Я продолжаю сопротивляться.

– Я ничего не знаю о христианах.

– Неправда, – возражает Константин и прикасается к моему плечу. Когда-то это был естественный, дружеский жест. Сейчас его рука равнодушно тверда. – Ты знаешь достаточно, чтобы понимать, что они враждуют как коты, зашитые в одном мешке. Если я отправлю выяснять случившееся одного из них, половина их тут же объявит его схизматиком и еретиком. Тогда вторая половина поспешит обвинить в том же самом первую.

Император качает головой. Хотя он и бог, даже он не в состоянии постичь тайны церкви.

– Ты думаешь, что его убил христианин?

Похоже, мой вопрос застает его врасплох. Константин растерян. Я почти верю в его искренность.

– Помилуй бог. Они плюются и царапаются, но зубы в ход не пускают.

Я не спорю с ним. Я ничего не знаю о христианах.

– Но люди начнут строить догадки. Кто-то скажет, что убийство Александра – это преступление против всех христиан, которое совершили их ненавистники. Эти раны еще не зарубцевались, Гай. Мы пятнадцать лет вели гражданскую войну, чтобы объединить империю и восстановить мир. Нельзя допустить, чтобы сейчас она распалась.

Константин прав в своем беспокойстве. Он построил город в спешке. Цемент еще не затвердел, но уже пошел трещинами.

– Через две недели я ухожу в поход. Через два месяца я буду далеко отсюда, в Персии. Я не могу оставить это дело нерешенным. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять и кто может быстро разрешить эту загадку. Прошу тебя, Гай. Ради нашей давней дружбы.

Неужели он думает, что способен повлиять на меня? Ради нашей дружбы я делал такие вещи, за которые даже бог по имени Христос при всей его снисходительности не простил бы меня.

– На следующей неделе я собирался домой, в Мёзию. Все уже готово к отъезду.

На его лице появляется выражение, подобное тоске по прекрасному прошлому. Его глаза туманятся воспоминаниями.

– Ты помнишь те дни, Гай? Как мы играли в полях на окраине Наисса[3 - Наисс – ныне сербский город Ниш.]? Как забирались в

курятники, где воровали яйца? Нас ведь тогда никто не поймал, верно?

Нас не ловили, потому что твой отец был трибуном. Но я не говорю этого вслух. Не стоит рисковать.

– Я должен побывать там, хочу вновь почувствовать под ногами родную землю. Я сделаю это, когда вернусь из Персии.

– Всегда буду рад видеть тебя в своем доме.

– Я загляну к тебе. Но ты окажешься дома раньше меня. Как только выполнишь мое задание.

Вот и все. У бога нет времени для долгих разговоров. Мы могли бы обсуждать этот вопрос часами, днями, он же свел свои доводы к одному предложению. Все мои уловки, все мое нежелание впутываться в это дело пошли прахом от мгновенно принятого решения.

– Тебе просто нужен виновник, или ты действительно хочешь, чтобы я нашел настоящего убийцу?

Это очень важный вопрос. В этом городе не все убийства являются преступлениями. И не все преступники – виновными. И Константин лучше, чем кто-либо другой, понимает это.

– Я хочу, чтобы ты выяснил, чьих это рук дело. Очень осторожно.

Ему нужна правда. Тогда он решит, что ему делать.

– Если я стану стучаться в двери христиан, откроют ли они мне?

– Они будут знать, что такова моя воля, что ты выполняешь мое поручение.

Я здесь ради тебя. Всю свою жизнь я выполнял твои поручения. Твой советник и друг. Твоя правая рука, когда требовалось действовать, но тебе нужно было сидеть тихо. Твоя аудитория, твоя публика. Ты играешь, я рукоплещу. И подчиняюсь.

Он хлопает в ладоши, и откуда-то из тени появляется раб. Обо мне сразу забыли: в этом городе всегда есть другая публика. Раб принес диптих из слоновой кости – две таблички, соединенные кожаными полосками. Передняя украшена резным изображением императора. Его глаза обращены к небу, на голове солнечная корона. Рядом – знакомая монограмма Хи-Ро, та самая, что и на ожерелье. Несколько строк текста на внутренней стороне перечисляют полномочия, дарованные мне Константином.

– Спасибо, что берешься за это дело, Гай. – Он обнимает меня, и на сей раз между двумя старыми телами возникает что-то похожее на теплоту. Он шепчет мне на ухо: – Мне нужен тот, кому я могу доверять. Тот, кто знает, где зарыты тела.

Я смеюсь, мне больше ничего не остается. Конечно, я знаю, где зарыты тела. Большую часть могил я выкопал сам.

Глава 3

Наши дни

Стена была серой и выщербленной. Потолок белый. Деревянная дверь с застекленным окошком, над ней распятие. Слышен монотонный гул и время от времени какое-то пиканье, похожее на случайные выстрелы в старой компьютерной игре. Каждая клетка ее тела кричала и стонала от боли.

Она лежала на спине, рассматривая детали. Так было легче побороть боль. Оказывается, стена никакая не выщербленная, это всего лишь иллюзия: просто краска на бетоне слегка облупилась. Серая краска. Интересно, кому это пришла в голову мысль красить бетонную стенку серой краской? Пиканье было неритмичным и доносилось из двух источников, которые звучали немного не в такт. Один отставал от другого на пару секунд. Затем пару мгновений звуки доносились почти синхронно, после чего второй вырывался вперед.

Потолок не был полностью белым. На плитках темнели бурые пятна, как будто от пролитого вина.

Пятно на окошке шевельнулось. Оно было не на окне, а по ту сторону стекла. Кто-то стоял там, спиной к двери. Она стала ждать, когда человек отойдет, но тот оставался на месте.

Где я? – подумала она. Затем возник новый, куда более страшный вопрос: Кто я?

Ее охватила паника. Она попыталась встать, но обнаружила, что не может. Паника усилилась, дыхание перехватило. Сердце стучало так часто, как будто было готово выскочить из груди. Все вокруг неожиданно потемнело. Она заметалась на кровати, пытаясь скинуть с себя одеяло. Из горла вырвался истошный крик. Дверь тотчас же распахнулась. В комнату ворвался мужчина в тесном костюме. Он что-то громко крикнул на незнакомом языке. Пиджак распахнулся, открыв взгляду пистолет в коричневой подмышечной кобуре.

Она вновь провалилась в темноту.

– Эбигейл! Вы меня слышите?

Паника никуда не делась, теперь она дремала в ней, подобно медленному запалу, постепенно прожигая дыру в ее животе. Дыхание сделалось поверхностным. Она попыталась пошевелить рукой, но не смогла. Дыхание участилось. Успокойся!

Внезапно она поняла, откуда доносится пиканье. Она тотчас прислушалась, заставляя себя сосредоточиться на его ритме, выделяя его среди прочих звуков. Затем попыталась дышать ему в такт. Это помогло ей немного расслабиться. Наконец, она осмелилась открыть глаза.

И увидела перед собой лицо. Карие глаза, каштановые волосы, рыжеватая бородка. Неужели это лицо реально? Или оно ей привиделось, и этот образ родился из бурых пятен на потолке?

Лицо немного сместилось. Потолок остался на месте.

– Эбигейл Кормак? – произнес незнакомец.

– Я не знаю…

– Вы не помните?..

Паника усилилась. Разве я должна что-то помнить? Что именно? Неужели это так важно? Ее разум был столь же слаб, как и тело. Он отчаянно барахтался в незримых путах.

– Не п

мню.

– Ничего не помните?

Невероятно. Это повергло ее в еще большее отчаяние.

Лицо отодвинулось куда-то в сторону. Она услышала скрежет отодвигаемого стула. Когда лицо появилось снова, оно было ниже, но дальше от нее, этакое солнце над горизонтом ее плоского мира.

– Ваше имя Эбигейл Кормак. Вы работаете в министерстве иностранных дел и по линии миссии Евросоюза EULEX находились в командировке в Косове. В выходные с вами кое-что случилось.

В целом это соответствовало истине. Она словно видела это в кино или читала в книге. Какие-то вещи ускользнули из ее памяти, какие-то нет, третьи по непонятной причине изменились. Она внимательно посмотрела на обладателя рыжеватой бородки.

– Кто вы?

– Меня зовут Норрис. Я из британского посольства в Подгорице. Это…

– …столица Черногории. – Слова как будто всплыли из ниоткуда, что удивило ее не меньше, чем мужчину с бородкой. Откуда я это знаю?

Карие глаза прищурились.

– Значит, вы помните.

– Да. Нет. Я не… – Она изо всех сил попыталась произнести эти слова. – Я что-то знаю. Когда вы произносите слова вроде «британское посольство» или «Косово» или «выходные», они мне знакомы. Я понимаю вас. Но когда задаете вопрос, я ничего не понимаю.

– Ничего?

Она задумалась, но даже эта попытка ее утомила.

– Был человек с пистолетом, – осторожно произнесла она, примеряя слова словно платье, чей размер вызывает сомнения.

– Вы запомнили его?

Она закрыла глаза, пытаясь воскресить в памяти образ.

– Синий костюм. Он вошел через дверь.

– На вилле?

– Сюда вошел. В эту комнату.

Норрис со вздохом сел обратно на стул.

– Это было сегодня утром. Возле вашей двери поставили полицейского, чтобы он охранял вас. Он услышал ваш крик и вошел, чтобы убедиться, что с вами все в порядке.

Охранник? Полицейский?

– Я в опасности?

– Вы действительно ничего не помните?

Ну сколько можно повторять одно и то же! Эбби бессильно опустила голову на подушку.

– Расскажите мне.

Он бросил взгляд на дверь, как будто искал подтверждения каким-то своим действиям. Она тотчас испытала новый приступ паники. Неужели там есть кто-то еще?

Она попробовала поднять голову, но ничего не увидела.

– В вас стреляли. Нам известно лишь то, что когда прибыла полиция, вы лежали там, на вилле, полумертвая. Всюду кровь. В вас попала пуля. Медики нашли ваш паспорт и позвонили нам. Что касается вашего мужа…

Внутри у нее тотчас что-то напряглось.

– Что с ним?

– Вы не помните?

Она покачала головой. Норрис бросил еще один косой взгляд в угол.

– Мне трудно говорить об этом. Извините, что сообщаю вам эту печальную весть, но ваш муж мертв.

– Гектор?

Настала очередь Норриса удивиться.

– Кто такой Гектор?

«Не знаю!» – хотела она закричать в голос. Имя пришло ей на ум неожиданно, появилось как призрак, непрошенное и нежданное.

– Разве не он мой муж?

Но даже когда эти слова слетели с ее губ, Эбби поняла, что ошибается. Я не замужем, подумала она. Затем, с легкой улыбкой, подумала, что уж такого-то она бы не забыла.

Норрис посмотрел на какой-то листок.

– Согласно найденному паспорту, его имя Майкл Ласкарис.

Это имя что-то для нее значило. Улыбка погасла. Она откинулась на подушку. Воспоминания полетели мимо со скоростью миллион миль в час.

Пик-пик. Красный спортивный автомобиль, мчащийся среди гор. Пик. Темная бухта, ярко подсвеченный бассейн и мертвые лица статуй. Пик-пик. Просыпаюсь среди ночи. Человек с пистолетом. Схватка. Крик Майкла, слетающего с утеса. Ее крик. Пик-пик-пик-пик…

Кто-то стукнул в дверь… не человек с пистолетом, а женщина в зеленом халате со шприцем в руке.

– Подождите! – услышала она голос Норриса. – Дайте ей возможность!..

Но они не дали ей возможности. Сильные пальцы взяли ее за руку, и в кожу вонзилась тонкая игла. Воспоминания замедлили бег.

Затем наступила тишина.

– Так вы помните Майкла Ласкариса?

Картинки в памяти сделались стабильнее, теперь сменяя друг друга в нежном анданте[4 - Анданте (итал. Andante) – умеренно медленный темп музыкального исполнения.].

Эбби усадили в постели. Это все, на что она была способна в своем состоянии. Ее левая рука и плечо были в гипсе, так же как грудь и часть живота. Ей объяснили, что где-то под ним находится пулевое ранение. В вас стреляли, сказали врачи. Это показалось ей абсолютно невероятным. Стреляли в других людей, в жертв. На своей старой работе Эбби повидала достаточно ранений, чтобы понимать: подобное бывает не только в кино или на экране телевизора. Но все равно это происходило не с ней. Вы страдаете, я соболезную.

– Вы помните Майкла?

– Он водил «Порше».

Листок в руке Норриса превратился в папку. Он принялся деловито перелистывать страницы.

– «Порше Тарга», 1968 года выпуска, красная, зарегистрирована в Объединенном королевстве, верно?

Эбби пожала здоровым плечом.

– Была красная.

У нее и в мыслях не было шутить. Разве что чуть-чуть. Однако Норрис явно воспринял ее слова как личное оскорбление. Он резко встал и

ахлопнул папку.

– Я понимаю, вы в неважном состоянии. Господи, вам повезло, что вы вообще остались в живых! Но вы должны понимать, насколько все серьезно. Кто-то врывается в дом и нападает на двух дипломатов из Европы. Такие вещи нельзя спускать на тормозах.

Он не врывался, подумала Эбби. Он уже был в доме, возле бассейна вместе с Майклом.

– Черногорцы мечутся туда-сюда как ужаленные. Они боятся, что дело вызовет бурю в Брюсселе и это затормозит их прием в Евросоюз. Боятся, что их внесут в списки террористов или что-то в этом роде. На мой взгляд, они, конечно, все сильно преувеличивают. – С этими словами Норрис строго посмотрел на нее, как будто это была ее вина. – Вы не настолько важная персона.

– Спасибо.

– Но мы не спешим поднимать скандал. Нам он тоже ни к чему. Ситуация слишком щекотливая, если говорить честно.

Картинки поплыли чуть быстрее.

– Извините, если доставила вам неприятности.

– Ничего, справимся, – ответил Норрис. Он явно не уловил сарказм в ее словах. – Но нам необходимо знать, что случилось.

– Мне тоже.

Это она тянет время. Были кое-какие фрагменты, которые ожидали, когда их перевернут и внимательно изучат. Она не вполне знала, что при этом выяснится, но понимала, что ей заранее страшно.

– Давайте начнем с Майкла Ласкариса.

В голове всплыл фрагмент из начала их беседы.

– Он не мой муж.

– Теперь мы это знаем. По вашим документам, имеющимся в Лондоне, мы узнали, что вы были замужем. Вас и Майкла нашли вдвоем. Мы сделали предположение. Получается, что мы ошибались.

– То есть я в разводе? – И снова она поняла, что это было ей известно еще до того, как Норрис подтвердил этот факт. Слово «развод» показалось ей правильным и каким-то кислым.

– Майкл Ласкарис упал со скалы, – продолжил Норрис. – Три дня спустя полиция выловила его тело в Которской бухте.

Эбби заставила себя еще немного выпрямиться. Боль острием кинжала пронзила ребра. Эбби поморщилась, однако удержала себя в новой позе.

– Он не упал с утеса. Его сбросили.

– Значит, вы это помните.

– Память начинает возвращаться.

Норрис достал ручку.

– Давайте начнем с самого начала. Это была ваша идея поехать туда?

– Нет, не думаю.

– Майкла?

– Вилла принадлежала его другу.

– Он сказал вам, кто этот друг?

Теперь память возвращалась к ней намного легче.

– Какой-то итальянский судья.

Норрис сделал запись.

– Он был там? Этот судья?

– Нет, мы были вдвоем.

– Романтическое убежище.

На этот раз его тон не понравился Эбби. Она откинулась на спину.

– Вечер закончился отнюдь не романтически.

Она по возможности быстро сообщила ему те клочки воспоминаний, которые возвращались к ней: проснулась среди ночи, услышала шум, вышла на террасу с бассейном.

– Майкл дрался с каким-то незнакомым мужчиной. – Эбби сделала паузу. К ней вернулись лишь крошечные обрывки воспоминаний, смутные образы и моменты. Норрису же требовался связный четкий рассказ. – Дом был полон антиквариата. Я предположила, что это грабитель. Майкл, должно быть, услышал, как он забрался в дом, и застал его врасплох. Я попыталась помочь. Он…

Эбби замолчала. Из всего, что она отчаянно пыталась вспомнить, этот образ ей хотелось забыть навсегда.

– Он столкнул Майкла с обрыва, после чего набросился на меня.

– Вы его разглядели?

Она напряглась и попыталась вспомнить, но чувствовала себя как во сне. Чем сильнее Норрис нажимал на нее, тем дальше отступали воспоминания. Она вглядывалась в лица, но видела лишь размытые очертания.

– Извините.

– Вы уверены, что там больше никого не было?

– Я никого больше не помню. – В глазах собеседника Эбби прочла недоверие. – А что, кто-то был?

– Кто-то позвонил в полицию.

– Может, соседи? – спросила она, зная, что это не так. Ей вспомнилась темнота – никаких огней на несколько миль вокруг.

Норрис покачал головой:

– Звонили с виллы. Лишь поэтому стало известно, что вы там. – Норрис отложил ручку. – Должно быть, это сделали вы. Вы были слишком слабы, чтобы говорить. Вы ничего не сказали. Просто оставили трубку на полу и отползли в сторону.

Попытка вспомнить случившееся обернулась для Эбби головной болью. Она зажмурила глаза и потерла виски.

– Нет, такого я точно не помню.

Она открыла глаза, в надежде, что Норрис ушел. Тот, напротив, остался и занялся виниловым карманом на задней обложке папки. Вытащив из него запечатанный пластиковый пакетик с чем-то плотным внутри, он поднес его к глазам Эбби, чтобы та могла рассмотреть содержимое. Это оказалось ожерелье: причудливое переплетение, как бы сотканный из золотых нитей узор вокруг монограммы в форме буквы «Р» с петелькой, которая, продолжаясь влево, пересекала вертикальную черту. Вещь явно была старой.

– Узнаете?

– Да, это мое ожерелье, – ответила она. – Оно было на мне в ту ночь.

– Что оно означает?

Неужели он проверяет ее? Что, если это ловушка? А если да, что он хочет доказать? Я с трудом вспоминаю собственное имя. Эбби обвела взглядом комнату. Монитор, похожий на допото

ный радиоприемник. Капельница. Облупившаяся краска. Распятие над дверью… и что-то связанное с ним. Ей показалось, будто между ожерельем и распятием пробежала какая-то искра. Искра эта на миг перекинула мостки через пропасть беспамятства, породив столь яркие озарения, что Эбби ощутила едва ли не физическую боль.

– Его подарил мне Майкл. Это древний христианский символ.

Она протянула было руку, как будто кусочек старинного металла хранил в себе память о Майкле, к которой она могла прикоснуться. Увы, ей помешали повязка и гипс.

Норрис сунул ожерелье обратно в папку. Эбби тотчас ощутила боль утраты: последняя связь с Майклом ускользала от нее. Неужели все так и будет до конца ее жизни? И ей ничего не остается, как тосковать о том, что больше к ней никогда не вернется?

– Полицейские нашли его в бассейне. Они решили, что оно имеет какое-то отношение к нападавшему.

Норрис захлопнул папку и встал.

– Думаю, что на сегодня хватит. Если вы, разумеется, не вспомните что-нибудь еще.

С этими словами он направился к двери.

– Подождите! – позвала его Эбби, чувствуя, что ей снова становится страшно. – Что теперь будет со мной?

Норрис на мгновение задержался на пороге.

– Вы вернетесь домой.

Глава 4

Константинополь, апрель 337 года

Каждый раз, когда я открываю в этом городе дверь, у меня возникает ощущение, будто я вхожу в забытую кладовую огромного дома. Здесь все покрыто пылью. Каждый шаг оставляет след, каждое прикосновение – отпечатки пальцев. Можно подумать, будто город вот уже несколько столетий заброшен. Но это не пыль древности, это пыль мастерской ремесленника, пыль созидания. И она все еще оседает. Каждый день она облаком нависает над городом. Я чувствую ее на языке, когда вхожу в библиотеку: острый привкус сколотого камня, сладость спиленной древесины, кислота негашеной извести, которую строители добавляют в раствор. Еще немного, и я стану знатоком, научусь распознавать в воздухе нотку афинского мрамора, египетского порфира или италийского гранита.

Но пыль никогда не осаждается на воспоминаниях. Чем дольше я живу, тем чище они становятся. Каждое воспоминание соскабливается и затесывается до совершенства. Лишние подробности скалываются и полируются до блеска. Все что остается – вот этот рассказ.

Я знаю библиотеку академии, хотя внутри никогда не был. Два черных сфинкса по обе стороны входа загадочно смотрят на прохожих. Это место люди называют Египетской библиотекой. Сфинксы не новые: даже Константин, и тот не смог скроить новый город из цельного куска материи. Когда торопишься, приходится использовать то, что есть под руками. Он ограбил империю, чтобы заполнить этот город сокровищами. Свез сюда статуи, колонны, камни, даже черепицу для крыш.

И книги. Я толкаю дверь и, пройдя мимо столпившихся на лестнице людей, вижу перед собой сотни, если не тысячи рукописей, аккуратно перевязанных свитков, расставленных по полкам, подобно древним костям, хранящимся в оссуарии. Незнакомый запах достигает моего обоняния секундой позже: плесень старых пергаментов, исходящий от папирусов гнилостный дух болотной тины. Все это разбавлено жаром чего-то настолько перезревшего, что к моему горлу подступает тошнота.

Комната круглая и широкая. Галерея балконов под куполообразным сводом украшена цикламеном и розами. Это место создавалось как сад знаний, и его архитектура призвана способствовать размышлениям. Но полки, протянувшиеся по всей ротонде, разрослись и стали дикими, как тернии, перепутанные и темные, порой даже роняющие свои плоды на землю. Все окна застеклены. Комната, как ловушка, удерживает запахи и солнечное тепло. Кажется, будто библиотека источает миазмы.

С десяток оживленных разговоров обрывается, стоило мне войти в дверь. Я могу определять тех, кто узнал меня, по тому, как меняется выражение на лицах людей. Я давно перестал обращать на это внимание. Помнится, когда-то я даже получал от этого удовольствие.

Меня уже ждут. Этот человек выглядит старше меня годами, хотя на самом деле, скорее всего, моложе. Он щурится, вытягивает шею, как перепелка, клюющая зерно. На нем серая туника, длинная, до самых лодыжек, но, в отличие от других присутствующих, на его пальцах или рукавах нет чернильных пятен. Из чего я делаю вывод, что он зарабатывает на хлеб переноской книг, а не их переписыванием.

– Это ты библиотекарь?

Он едва находит силы, чтобы кивнуть. У него плоское, как будто раздавленное лицо. Он прожил жизнь среди свитков, аккуратно свернутых и перевязанных. Он не ожидал такого в своей библиотеке.

– Тело все еще там?

Мой вопрос приводит его в ужас.

– Могильщики приходили час назад.

Убийство без трупа.

– Ты можешь показать мне, где его нашли?

Он ведет меня по узкому проходу среди полок, то и дело сворачивая в стороны, пока мы не оказываемся у стены с окном. Сквозь него в помещение проникает желтоватый свет и падает на стол, заваленный бумагами и свитками. Стул отставлен в сторону. Легко представить себе читателя, который отошел, чтобы обл

гчиться, и может в любую минуту вернуться и застать нас за тем, как мы просматриваем его книги.

– Ты знаешь, кто это сделал?

Это очевидный вопрос, но его необходимо задать. Обескураженный библиотекарь яростно трясет головой. Он указывает на ряды полок, уставленных рукописями.

– Никто ничего не видел.

– Кто нашел убитого?

– Его помощник, дьякон по имени Симеон. Епископ лежал лицом вниз на столе. Дьякон решил, что он заснул.

– Дьякон здесь?

Не ответив – или вместо ответа, – библиотекарь отходит в сторону. По-птичьи, словно крыло, подняв руку, он на ходу проводит ею по полкам. От постоянного чтения книг он, должно быть, почти ослеп. Как от свидетеля толку от него не будет. А что вижу я? Чернильницу и тростниковое стило на столе, нож с рукояткой из слоновой кости и небольшой кувшин рядом с ними. Кучка тоненьких стружек там, где епископ заострил стило.

Что мешало тебе воспользоваться для защиты от убийцы ножом? – мысленно спрашиваю я убитого.

Затем вытаскиваю пробку из кувшина и нюхаю белую пасту. Пахнет клеем. Ставлю кувшин на место и рассматриваю груду лежащих рядом бумаг. Епископ Александр был заядлым читателем: половина его стола завалена свитками, часть из них нетронута, другие наполовину прочитаны.

Из нескольких вылетели стержни, на которые они были намотаны, и свитки раскатались. Это произошло, видимо, тогда, когда голова убитого ударилась о столешницу.

В центре возлежит книга иного рода. Это кодекс, отдельные пергаментные страницы переплетены и образуют том. Лично я нахожу это крайне неудобным, отрывочным способом чтения, но я знаю, что христианам он нравится. Я пытаюсь разобрать, что именно он читал в момент смерти. Определить это невозможно. Его разбитое лицо упало прямо на книгу и залило слова кровью. Левая страница нечитаемая, правая – не написана. Его прошлое затерто, будущее – пусто. Я пытаюсь вытереть написанную страницу, однако кровь уже запеклась, и я лишь размазываю ее. Тени слов плывут под пятном как рыбы подо льдом – близкие, но недосягаемые.

– Ты думаешь, что найдешь здесь ответы?

Я поднимаю голову. Библиотекарь вернулся вместе с каким-то молодым человеком. Высокий, с красивым лицом и взъерошенными черными волосами, одет в простую тунику и сандалии. Его руки так сильно испачканы, что мне в первое мгновение кажется, будто он в перчатках. Но потом я понимаю, что это чернила. Впрочем, только ли они?

Я показываю на пустой стол.

– Это ты нашел тело?

Юноша кивает. Я ищу на его лице признаки вины, но оно одновременно выражает самые разные оттенки чувств. Тут и печаль, и гнев, и беспокойство, и даже легкий вызов. Если до этого он не знал, кто я такой, то теперь библиотекарь, похоже, ему сказал. Но он не намерен дать себя запугать.

– Тебя зовут Симеон?

– Я… я был… секретарем епископа Александра.

Его темные глаза внимательно изучают меня, он явно пытается понять мои мысли. Неужели ему действительно хочется это знать? Ты мне подходишь, думаю я. Если Константину нужен быстрый ответ, то он его получит. Вот молодой слуга с чернилами или кровью на руках, который нашел тело, который вполне мог питать зло к своему хозяину. Если он священник, Константин не станет его пытать или казнить. Просто отправит убийцу на какой-нибудь крошечный островок, и правосудие свершится. Но Константину нужно отнюдь не это. Пока.

– Как он умер?

– У него было разбито лицо, – безжалостно произносит дьякон. Он явно хочет потрясти меня. Если это так, то ему придется изрядно постараться.

– Как?

Он не понимает.

– Ему разбили лицо, – повторил дьякон. – Он был весь в крови.

– На лице?

Симеон прикасается ко лбу.

– Рана была вот здесь.

– Чистая рана, вроде той, что остается после ножа?

Видимо, он думает, что я тупой.

– Я сказал вам, что у него было разбито лицо. Раскроен лоб.

Нет, здесь явно что-то не так. Если епископ сидел лицом к окну, спиной к комнате, то очевидной целью убийцы мог быть только затылок. Однако кровь на книге свидетельствует в пользу слов дьякона. Я достаю ожерелье с монограммой, которое мне дал Константин.

– Это ты его нашел?

– Да, на полу, рядом с телом.

– Ты узнал эту вещь?

– У Александра такой не было

– Тебе известно, кто убил его?

Вопрос вызывает у него удивление. Это настолько очевидно. Он думает, что это, должно быть, уловка. Он смотрит на меня, ожидая ловушки, затем понимает, что молчание идет ему не на пользу.

– Он был мертв, когда я нашел его.

Намеренно проявляю нетерпение, чтобы поиграть у него на нервах.

– Я знаю, что он был мертв. Но тот, кто это сделал, не мог уйти и не оставить следов. На его одежде или руках должны были остаться пятна крови.

Я позволяю моему взгляду скользнуть по испачканным чернилами рукам Симеона. Он сжимает пальцы в кулаки.

– Я никого не видел.

– Может, в таком случае, ты что-то слышал? – Этот вопрос в большей степени обращен к библиотекарю, возможно, слух восполнил то, что уже не под силу его слабым глазам. Но тот спешит покачать головой.

– Рядом с нами в

зводят новую церковь. Каждый день мы слышим шум и голоса рабочих, занятых на ее строительстве. Это очень мешает читать. «Eripient somnum Druso vitulisque marinis»[5 - «Сон улетит, если спишь ты как Друз, как морская корова» (пер. Д.С. Недовича и Ф.А. Петровского). Ювенал, сатира III – в этом фрагменте автор жалуется на то, как шумно в столице. Друз – император Клавдий (правил в 41–54 н. э.), отличавшийся сонливостью.], – как говорит Ювенал.

Меня не интересуют его познания. Константин как-то сказал, что люди, когда им больше нечего сказать о себе, показывают свою ученость. Я перевожу взгляд и кое-что замечаю. Брызги крови на стоящих на полке свитках, в стороне от того места, где было найдено тело. Прохожу мимо библиотекаря и, задев плечом, почти толкаю на его любимые рукописи.

Сам я при этом ногой задеваю нечто, лежащее на полу. Предмет откатывается еще дальше, в тень полок. Симеон собирается его поднять, но я жестом останавливаю его и сам опускаюсь на колени. Пол весь в пыли, каплях застывшего воска и тонких нитях папируса. Шарю рукой в темноте и наконец нащупываю что-то холодное и гладкое. Подняв находку, я вижу, что это небольшой бюст, высеченный из черного мрамора, размером с кулак взрослого человека. Мраморное лицо имеет благородные черты и незрячие глаза мудреца, правда, плохо различимые под коркой засохшей крови. Наверно, это лицо было последним из того, что Александр увидел за миг до смерти.

– Кто это?

– Имя начертано внизу, – говорит библиотекарь. Он не осмеливается посмотреть на мою находку.

Я переворачиваю бюст.

– Иерокл.

Это имя мне незнакомо. Даже если я когда-то его и слышал, то не обратил внимания и не запомнил.

А вот другим оно знакомо. Особенно Симеону.

– Иерокл был великим ненавистником христиан, – говорит он, хотя я вижу, что он чего-то недоговаривает.

– Ты знаешь, откуда здесь эта вещь?

– Из библиотеки, – отвечает библиотекарь. – У нас таких несколько десятков.

Поднимаю глаза, и мне все ставится ясно. Посередине каждой полки, примерно на уровне плеч, охраняя рукописи, на деревянной подставке стоит каменная голова. За исключением той из полок, которая забрызгана кровью. Здесь постамент пуст. История раскручивается как свиток.

Картина: Александр стоит возле полки и ищет какой-то документ.

Картина: появляется убийца. Заподозрил ли Александр его намерение? Возможно, что нет. Иначе бы он закричал, и, хотя рядом идут строительные работы, кто-то мог его услышать. Возможно, между убийцей и жертвой даже состоялся короткий разговор.

Картина: убийца хватает с полки бюст и убивает Александра, размозжив ему лоб.

И, пока я пытаюсь все это представить, в голове возникает финал.

Картина: убийца подтаскивает труп к столу, чтобы со стороны показалось, будто тот спит, а затем скрывается.

Или же идет к другим людям и сообщает, что нашел мертвое тело.

Я снова посмотрел на Симеона. Он наверняка понимает, о чем я думаю. Лицо у него напряженное и бесстрастное, гнев спрятан глубоко внутри. Он ждет, когда я обвиню его в убийстве.

Я небрежно поворачиваюсь к библиотекарю.

– Сколько человек было здесь сегодня?

– Примерно два десятка.

– Можешь назвать их имена?

– Их всех видел привратник.

– Пусть он составит список.

– Там был Аврелий Симмах.

Симеон выпаливает эту фразу настолько быстро, что я едва успеваю уловить имя. Симеон проиграл поединок с собственным гневом – его глаза с вызовом смотрят на меня. Наверно, он думает, что для него это единственная возможность высказаться.

– Аврелий Симмах – один из самых знатных людей города, – замечаю я. Аврелий Симмах – старый римлянин, патриций до мозга костей, человек, с которым до сих пор вынуждены считаться, хотя он безнадежно устарел для этого города с новыми домами и новыми людьми. Впрочем, то же самое можно сказать и обо мне.

– Он был здесь, – стоит на своем Симеон. – Я видел, как он говорил с епископом Александром. Он ушел как раз перед тем, как я нашел тело.

Я вопросительно смотрю на библиотекаря. Он вертит в пальцах стило, которое носит на цепочке, обернутой вокруг запястья, и избегает моего взгляда.

Симеон показывает пальцем на бюст в моей руке.

– Иерокл был философом, известным ненавистью к христианам. Так же, как и Симмах.

Старый римлянин со старыми богами – это меня не удивляет. Но это еще не делает его убийцей.

– Возможно, тем самым он хотел заявить о себе, – упорствует Симеон.

Может быть. Я помню, что сказал по этому поводу Константин: кто-то скажет, что убийство Александра – это нападение на всех христиан со стороны тех, кто их ненавидит.

– Я подумаю над этим, – отвечаю я и собираюсь уйти. Но замечаю, что Симеон хочет сказать что-то еще.

– Когда мы пришли сюда этим утром, у Александра был футляр для документов. Обтянутый кожей ящичек с медными застежками. Он не позволил мне взглянуть, что там внутри… не разрешил даже нести.

– И?

– Он пропал.

Глава 5

Лондон, наши дни

Англию всегда легко узнать с воздуха. Другие страны выглядят нер

шливо: поля и дома разбросаны по всему ландшафту без всякой логики. Отдельные квадраты полей среди бесхозной земли. В Англии все линии соединены. Пока они шли на посадку в Гатвике, Эбби разглядывала проплывавшие под крылом самолета шахматные квадраты полей и поместий. Все было серым и влажным, как полы в темнице.

Эбби переправили домой, как только дела ее пошли на поправку. Она полетела, одетая в мешковатую куртку и юбку. Не иначе как их купили для нее в магазине для беременных, чтобы не слишком бросалось в глаза то, что она обмотана бинтами, словно покойник саваном. По крайней мере, она могла кое-как передвигаться сама. В аэропорту ее ожидало кресло-коляска, но Эбби помахала рукой, мол, как-нибудь обойдусь. Каждый шаг отзывался в плече острой болью. Легкие саднило так, будто она пробежала марафонскую дистанцию. Тем не менее Эбби заставила себя войти в дверь без посторонней помощи.

Что, впрочем, потребовало немалых усилий. Неудивительно, что она не заметила табличку со своим именем. Лишь почувствовав, что кто-то потянул ее за рукав, она подняла голову. Перед ней стоял молодой мужчина в костюме и рубашке с расстегнутым воротничком. В одной руке он сжимал мобильник, а во второй – табличку со словом «КОРМАК».

– Марк, – представился он со слегка виноватой улыбкой. – Руководство послало меня встретить вас. По их словам, было бы некрасиво бросить вас здесь одну.

– Спасибо, – поблагодарила Эбби, правда, без энтузиазма. В облике встречавшего все отчаянно кричало о его юном возрасте: золотистые волосы, взъерошенные без всякого притворства, нежный жирок на щеках, энергичная самоуверенность недавнего выпускника Кембриджа, или Лондонской школы экономики, или где там еще сегодня готовят госчиновников. Она не чувствовала себя такой старой со дня развода.

– У вас есть чемодан?

Эбби приподняла косметичку, которую с трудом смогла вынести из самолета.

– Только это. Я не готовилась к долгому перелету.

– Верно, – согласился он и добавил, как будто она сказала что-то другое: – Досадненько.

Неужели я попала в прошлое? Неужели в наше время кто-то еще употребляет слово «досадненько»?

Глупая мысль, но сейчас ей было трудно оставаться умной. Один слабый намек на неуверенность, и Эбби начала бить дрожь – верный признак того, что она готова поддаться панике. Она ощущала на себе взгляд Марка, озабоченный, непонимающий. Он даже взял ее за руку.

– С вами все в порядке?

– Голова немного кружится, – призналась Эбби. На ее счастье, поблизости оказался ряд пластмассовых стульев, и она села. – Это из-за перелета.

– Схожу, поймаю такси.

Как только Марк повернулся к ней спиной, она открутила крышечку желтого флакона, который ей дали в больнице, и вытряхнула из него две таблетки. В самолете у нее конфисковали бутылку с водой. Пришлось глотать таблетки всухую, давясь и чувствуя, как они царапают горло.

Возьми себя в руки, приказала она себе. Не позволяй им проявлять к тебе жалость.

Снова появился Марк. Эбби не обратила внимания, как долго он отсутствовал. Возможно, сказывалось действие таблеток.

– Куда едем?

У Эбби была квартира в Клэпеме, на северной стороне от главной торговой улицы. Когда начались слушания по разводу, адвокаты сказали, что с квартирой придется расстаться, но она удвоила ипотечные платежи, чтобы выкупить принадлежащую Гектору часть. Это было глупостью с ее стороны, поскольку за два года она в общей сложности провела в ней не более трех месяцев. В квартире до сих пор обитали некоторые приятные воспоминания об их браке, однако куда больше было неприятных, и в любом случае предполагалось, что она забудет их все, и хорошие, и не очень. Но, как оказалось, ее якоря в этом мире были еще довольно цепкими. Мысль о жизни без постоянного жилья пугала ее. Перед тем как уехать в Косово, Эбби сдала квартиру паре врачей-пакистанцев, работавших в госпитале Святого Фомы. Риелтор заверил ее, что это прекрасные жильцы, и, вероятно, так оно и было, но у них возникли проблемы с визой, и они в спешке съехали. С тех пор квартира пустовала.

Это было сродни возвращению в детство, когда общая картина узнаваема, но детали незнакомы. Жильцы передвинули мебель, но так и не удосужились вернуть ее на прежнее место. В кухонном шкафу остались кое-какие их вещи. На стене висел плакат с репродукцией картины Магритта, которого раньше здесь не было. Все это оставляло в душе неприятный осадок, как будто кто-то попытался воссоздать ее жизнь по старым фотографиям и допустил нелепые ошибки.

Или это мои ошибки? Большая часть воспоминаний вернулась, но кое-какие лакуны остались. Вроде старой запиленной пластинки, которая заикается или без предупреждения сталкивает иглу.

– Прекрасный вид.

Марк стоял возле огромного, в человеческий рост, окна, глядя на Куинстаун-роуд, кирпичные дома и дешевые магазинчики, Баттерси-парк и мосты через Темзу. Он настоял на том, что проводит ее до дома. После таблеток, которые успели начать действовать, Эбби не смогла отказать ему.

– Я разговаривал о вас с начальством, –

продолжил он с тем же воодушевлением, что и прежде. – Меня попросили передать вам, чтобы вы не беспокоились и не торопились на работу. Вам разрешено оставаться в отпуске столько, сколько вам нужно

Стоя в кухне, Эбби посмотрела на него сверху вниз. Верхний этаж имел свободную планировку: три комнаты умещались на пространстве одной, кухня была приподнята над жилой частью на пару ступенек. Эбби казалось, будто она парит над ним.

Только не заставляйте меня оставаться здесь, подумала она.

Ее новый знакомый сунул руку в карман и протянул визитную карточку с гербом министерства иностранных дел. Марк Уилсон. Балканский отдел.

– Если вам что-то понадобится, смело звоните.

Она не знала, как ей пережить выходные.

В пятницу она заставила себя дойти до торговой улицы, чтобы купить кое-что из одежды. День был серым и пасмурным, но не очень холодным, и от ходьбы Эбби сильно вспотела под бинтами и гипсом. Она надеялась, что прогулка пойдет ей на пользу, но, оказавшись в оживленной уличной толпе, почувствовала себя одинокой. Так много людей, не имеющих с ней ничего общего. Придя домой, она попыталась позвонить по телефону, но гудка не было. По всей видимости, телефонная станция его отключила. У нее оставался телевизор, однако, судя по все более и более агрессивным письмам из офиса кабельного телевидения, скопившимся на коврике перед дверью, посмотреть телевизор ей не удастся. В субботу она с трудом перенесла поездку на автобусе до Слоун-сквер, где купила дешевенький ноутбук и мобильный телефон с заранее внесенной оплатой. Толпа была гуще, чем за день до этого, но сегодня люди раздражали гораздо меньше. Эбби брела среди них, как никем не замечаемый призрак. Вечером она перебрала груду рекламных листовок, валявшихся в холле, и, отыскав ту, что рекламировала нечто похожее на съедобные блюда, заказала себе домой еды. Затем просмотрела несколько скверных фильмов подряд, пока ее не начало от скуки клонить в сон.

В воскресенье Эбби примерно три часа возилась с компьютером и телефоном и испытала щенячий восторг, когда телефон наконец отправил несколько текстовых сообщений, а на экране ноутбука появился значок поисковой системы. Как только Интернет заработал, она попыталась подключиться к электронному почтовому ящику, но пароль, как назло, вылетел из головы.

Не сумев вспомнить пароль, она почитала новости и большую их часть почти сразу же забыла. Затем поискала сообщения о нападении на виллу, но их, к великому ее удивлению, оказалось крайне мало. И лишь в одном содержались более или менее подробные факты. Это была заметка из черногорского журнала «Монитор». Внимание Эбби мгновенно привлекла одна строка.

Полиция категорически отрицает версию о том, что к этому делу причастна какая-либо крупная преступная группировка.

Версия? Чья версия? Как она ни пыталась, отыскать что-то еще на эту тему не удалось.

В ту ночь кошмары снова вернули ее на виллу. Она бежала по колоннаде. Вокруг нее падали и разбивались статуи. Убийца возвышался над ней, вскинув пистолет. Эбби заглянула в безжалостное лицо преступника, и внезапно его сменило лицо Майкла. Его губы шевелились, произнося слова, но она их не слышала. Затем грохнул выстрел. Она проснулась в холодном поту. Кожа под бинтами отчаянно чесалась. Эбби была готова сорвать повязки и расцарапать себя до крови. Схватив с прикроватного столика новый телефон, она со злостью посмотрела на часы. Минуты, как назло, ползли черепашьим шагом.

В понедельник утром она первым делом набрала номер с визитной карточки Марка.

– Привет, Марк, это Эбби Кормак, та, что из Косова.

– Отлично. Как поживаете?

– Прекрасно. Действительно, хорошо. – Только не позволяй им жалеть тебя, подумала она и тут же не удержалась: – Могу я приехать и увидеться с вами? К вам на работу?

Пауза. Он не хочет меня видеть, подумала Эбби. Вся их забота – не что иное, как обычное дипломатическое лицемерие. Ему ведь за это платят.

– Конечно.

– Когда?

Марк, должно быть, уловил нотку отчаяния в ее голосе.

– Приезжайте сегодня днем.

Мрачные стены дворца Уайтхолл подавляли собой Кингс-Чарльз-стрит. И пусть современные небоскребы в десятки раз выше, им все равно не хватает масштаба, умения зодчих эпохи Стюартов строить так, чтобы по сравнению с их творениями человек ощущал себя карликом. Эбби прошла через тройные ворота министерства иностранных дел, предъявила охране содержимое сумочки и назвала имя дежурному. Видеокамера на стене развернулась и сфотографировала ее. Автомат выплюнул разовый пропуск. Эбби заперла в ячейке камеры хранения мобильник и села в коридоре вместе с другими посетителями, ожидая, когда к ней спустится Марк.

– Извините. – Почему-то он всегда говорил виноватым тоном, хотя явно не проявлял раскаяния.

Мужчина провел Эбби на третий этаж, где оставил в застекленном конференц-зале, а сам отправился за чаем. Когда он закрыл за собой дверь, Эбби услышала щелчок замка. На панели рядом с замком вспыхнул красный огонек.

На стекло двери были нанесены матовые поло

ки, похожие на изморозь. Эбби заглянула в промежуток между ними. За время ее отсутствия их отдел переехал, и в новой планировке места для нее не нашлось. Минус еще одна частичка ее старой жизни. Эбби не отпускало ощущение, будто весь мир – это мозаика, и кто-то разбирает ее, удаляя фрагмент за фрагментом, швыряя кусочки в ящик. Эбби поискала взглядом начальницу, но не нашла.

– А где Франческа? – спросила она Марка, когда тот вернулся с двумя чашками служебного чая.

– На конференции в Бухаресте. Она просила меня передать вам, чтобы вы смело обращались за всем, что вам понадобится.

– Когда я смогу вернуться на работу?

Марк вытащил чайный пакетик и бросил его в мусорницу.

– Извините. Не в курсе. Не моя компетенция.

Какова же твоя компетенция? На твоей визитке было написано только два слова: Балканский отдел. Раньше Эбби о таком не слышала.

– Я хочу приступить к работе, – стояла она на своем. – Врачи говорят, что это ускорит мое выздоровление.

Марк посмотрел на нее так, будто поверил в ее слова или, по крайней мере, хотел, чтобы она так подумала.

– Вы полтора года были в командировке, а до этого не работали в Лондоне целых пять лет. Не волнуйтесь, вам непременно что-нибудь подыщут.

С этими словами он снисходительно улыбнулся. Черт, он на восемь лет ее моложе, а разговаривает с ней как с девочкой. Эбби ответила ему безжизненной улыбкой.

– Есть какие-нибудь новости из Черногории? Как дела у полиции, добились они каких-то успехов?

– Они держат нас в курсе расследования.

– Но они выяснили, кто напал на меня?

– Пока что местная полиция никого не арестовала.

– Какие-нибудь ключи к разгадке есть?

– Пожалуй, пока нет, – ответил Марк и вытянул ноги, как будто любуясь мысками туфель. – Вы понимаете, как это бывает. Там масса непростых моментов. Черногорцы только что получили независимость и очень болезненно относятся к подобным делам. Мы на них нажимаем, ну, разумеется, очень деликатно. Думаю, они сообщат нам, как только им что-то станет известно.

– Я кое-что прочитала в Интернете. Ходят слухи, будто к этому могут быть причастны местные преступные группировки.

– Вы не хуже меня знаете, что Балканы – огромная фабрика слухов. Прибавьте к этому Интернет, и скоро услышите, что в этом деле замешан Санта-Клаус. – Заметив выражение ее лица, он покраснел. – Простите. Я не хотел обидеть вас. Я понимаю, что для вас это весьма болезненная тема.

Весьма болезненная. Эбби закрыла глаза, чувствуя приближение мигрени. Пульсирующая боль в плече напомнила, что пора принять еще одну таблетку.

Она открыла глаза. Марк оторвал взгляд от часов и снова сделал озабоченное лицо.

– У вас есть что-то еще?

– Вы знаете, что случилось с Майклом?

Марк чуть растерянно посмотрел на нее.

– Я думал, вы в курсе. Говорят, что он упал…

– Я знаю. Я имела в виду… – Эбби с трудом выдавила из себя это слово. – Тело.

– У него есть сестра, которая живет в Йорке. Очевидно, она летала в Черногорию и забрала его… домой для похорон.

– У вас есть ее адрес? Я хотела бы ей написать.

– Думаю, в отделе кадров его знают. А если нет, то смогут выяснить.

С этими словами Марк встал и одарил ее слабенькой улыбкой. У него был такой вид, как будто он хотел погладить ее по плечу, но передумал.

– Я понимаю, как вам сейчас тяжело. Как тяжело смириться с утратой. Вам сейчас лучше отсидеться дома и набраться сил.

Прошу вас, хотелось крикнуть Эбби, не отправляйте меня домой! Однако она открыла дверь и шагнула за порог. Она подумала, что Марк проводит ее только до лифта, однако он настоял на том, что дойдет с ней до самого выхода.

– Удачи вам! – пожелал он. – Если будут новости, мы с вами немедленно созвонимся.

– Кстати, мне отключили телефон, – сообщила Эбби и, вытащив из сумочки мобильный, продиктовала номер. – Так будет надежнее.

Впрочем, она знала, что никаких звонков не будет.

По пути домой Эбби купила карри и поужинала, сжавшись в комочек на диване. Она уже начала набирать вес. Впрочем, в больнице она сбросила несколько килограммов, так что парой фунтов больше, парой фунтов меньше, не велика разница. Она выглянула в окно, на простиравшийся внизу пригород. Затем представила себе стеклянный купол, накрывающий целый город и его обитателей с их повседневными заботами, как она отчаянно стучит в стекло, требуя, чтобы ее впустили внутрь.

Час, проведенный во Всемирной паутине, выявил, что никого под фамилией Ласкарис в Йорке нет. Пройдясь по аккаунтам социальных сетей, она попыталась отыскать кого-нибудь из старых знакомых. Увы, номера, которые ей удалось найти, уже устарели или на них никто не отвечал. Эбби предположила, что ее подруги разъехались из страны. Только сейчас до нее дошло, что подруг у нее не так-то много, причем довольно давно. Она даже подумала, а не позвонить ли Гектору – искушение было сильным, – однако решила, что лучше не стоит.

Сколько же это будет продолжаться?

Каким-то чудом ей удалось продержаться еще три дня. Эбби заставляла себя совершать прогулки

о местному парку, утром и днем, всякий раз устанавливая себе какую-то цель: эстрада для оркестра, пруд для рыбной ловли, станция метро. Она бросала в урны рекламные листовки, которые ей совали в руки на улице, покупала в супермаркете наборы полуфабрикатов, что, по ее мнению, было прогрессом. Она выискивала в Интернете новости, связанные с ее делом, но так ничего и не нашла. Она принимала таблетки. А потом неожиданно пришло письмо.

Она едва не выбросила его. Адрес и штемпель почтовой оплаты были напечатаны на конверте. Неудивительно, что она приняла его за очередное напоминание из компании кабельного телевидения. Однако на конверте стояло ее имя, и она почувствовала благодарность за то, что кто-то все еще помнит о ее существовании.

Какой же жалкой я стала, подумала Эбби и надорвала конверт.

Нет, это не было очередным грозным предупреждением от компании кабельного телевидения. Внутри оказался листок бумаги, а посередине его три строчки текста.

Дженни Рош

Бартл Гарт, дом 36

Йорк

Глава 6

Константинополь, апрель 337 года

Жизнь, прожитая рядом с Константином, дает мне право иметь некоторые мнения. Одно из них: секрет величия – это бегство от прошлого. Прошлое туманно и всегда пытается удушить тебя. Хор льстивых голосов нашептывает, советуя проявлять осторожность, выдержку, умеренность. Укоризненное «нет», сопровождаемое бременем истории.

Великий человек не удовлетворен миром и нетерпеливо жаждет его улучшить. Прошлое – это неудобное препятствие. Великий человек стремится упорядочить мир, переделать его согласно своему видению.

Вот почему Константин никогда не любил Рим. В нем слишком много истории. Слишком много беспорядка. Храмы, построенные из глины и тростника, дворцы, превращенные в доходные дома. В дни нашей юности, когда нам рассказывали о том, как Юлий Цезарь рос среди плебса в Субуре, я видел, что это смешение естественного порядка повергает Константина в ужас. Величие и болезнь, божественность и нищета сплелись в один плотный клубок. Слишком много истории, слишком много призраков прошлого. Я тоже не люблю Рим.

Константинополь дал Константину чистый холст, с которого можно было начать все заново. Нет, не в буквальном смысле – город, Византий, существовал там уже тысячу лет, но другая сторона величия – это способность видеть только то, что тебя устраивает. И поэтому новый город, город Константина, вполне соответствует его видению того, каким должен быть мир. В отличие от Рима, новая столица стоит в бухте, а не в заболоченном речном устье. И постепенно разрастается вдоль всего полуострова. Плебеи за земляными стенами. Затем, если двигаться на восток в сторону Филадельфиона, средний класс, торговцы и куриалы. Далее следует класс сенаторов и прочей знати, чьи величественные дома протянулись до самого ипподрома. И наконец на самой крайней точке берегового мыса императорский дворец. Его единственным соседом является море.

Во всяком случае, такова теория. На практике городу всего пять лет, но он уже начинает отклоняться от замысла Константина. В его упорядоченном саду пробиваются сорняки. На пространстве между двумя виллами разрастаются кварталы доходных домов. Огромный дом продан и поделен на отдельные жилища; среди сенаторов обосновался разбогатевший купец. Я подозреваю, что Константину это приносит больше огорчений, чем набеги варваров или прежних узурпаторов.

Я иду по Виа Мези в направлении дворца. В руках у меня свиток со списком людей, бывших в тот день в библиотеке – те, кого смог вспомнить привратник. Последние два часа я занимался тем, что допрашивал посетителей, которые еще оставались там, но ничего не знали о случившемся.

Никто ничего не видел, никто ничего не слышал.

Никто не узнает монограмму на ожерелье. Какая-то часть моего сознания нашептывает мне, что все это, может статься, изощренный обман.

Но кровь на столе была вполне настоящей, как и имена в списке, который я еще не весь просмотрел. Начиная с пресловутого ненавистника христиан Аврелия Симмаха.

«Там был Аврелий Симмах. Он ушел как раз перед тем, как я нашел тело».

На мое счастье, Аврелий Симмах живет рядом с дворцом, как и подобает его высокому положению. Привратник с недоверием смотрит на меня, когда я называю свое имя – он не может поверить, что я пришел один. Он так тянет шею, пытаясь разглядеть мою свиту, что едва не вываливается на улицу. Разумеется, слуга слишком хорошо вышколен, чтобы что-то сказать. Он проводит меня через сад перистиля, окруженного колоннадой. Белый карп неподвижно застыл в воде прямоугольного бассейна. С бортика на него смотрят четыре нимфы. В тени колоннады я замечаю фрески с изображениями сцен отдыха древних богов. Их темные головы наблюдают за мной из ниш. Все изысканно и странным образом безжизненно.

Аврелий Симмах появляется из дверей, оглядываясь через плечо, как будто его прервали прямо посередине разговора. Он низкоросл, коренаст и ходит, опираясь на палку. Он почти полностью лыс, правда, редкие пряди седых волос заложены за уши.

На нем просторная тога. Должно быть, Аврелий собирался куда-то пойти, хотя, если сказать по правде, в своей тоге он являет собой ходячий анахронизм. Впрочем, у него волевой подбородок, а глаза, буравящие меня, ясны и прозрачны как драгоценные камни.

Мы обмениваемся любезностями и присматриваемся друг к другу. Я подозреваю, что в его глазах я всего лишь выслужившийся до высоких чинов солдат, который незаслуженно возвысился благодаря милости великого человека. Он же, по всей видимости, думает, что в моих глазах являет собой осколок того порядка, который отошел в прошлое еще сто лет назад. В известной степени, мы с ним оба правы. Но ни он, ни я не прожили бы так долго, не умей мы смотреть на вещи широко.

– Ты был сегодня в Египетской библиотеке? – спрашиваю я. Он царапает палкой землю, оставляя в пыли змеящийся след.

– Был.

– С какой целью?

– Читал книги. – Он поднимает кустистую седую бровь, как будто хочет сказать: я ожидал от тебя большего.

– Кого же ты читал? Может быть, Иерокла?

– Не сегодня. Других. Сенеку. К нему я всегда возвращаюсь. Так же, как и к Марку Аврелию. Они обращаются к людям нашего возраста.

Его лицо напоминает маску. Так же, как и мое. Его палка чертит в пыли какие-то линии.

– И что же они говорят? – спрашиваю я.

– Как глупо удивляться вещам, которые происходят вокруг.

Палка останавливается.

– Представь себе то, что я видел в своей жизни. Гражданские войны и мир. Иногда один император, иногда сразу несколько, иногда ни одного. Причудливый культ, осуждаемый одним императором, возрождается другим, императором-триумфатором. Все меняется… даже боги.

Неужели он думает, что перед ним семнадцатилетний мальчишка? Я знаю все эти уловки и не допущу, чтобы он отвлек меня от сути, изображая из себя глубокого старца.

– Сегодня в библиотеке умер один человек.

Его лицо даже не дрогнуло.

– Александр из Кирены. Ты знал его? – продолжаю я.

– Он был другом императора. Одно только это делает его достойным известности.

Меня восхищает двусмысленность его слов. Одно только это или же есть что-то другое? Мы оба знаем, какие вещи он может говорить обо мне за моей спиной.

– Ты видел его там?

– Библиотека – не общественные бани. Я не ищу там общества.

– Когда ты ушел из библиотеки?

– Когда от моего стола удалилось солнце. – Симмах проводит рукой по глазам. – Мое зрение уже не такое острое, как когда-то.

– Уходя, ты знал, что Александр мертв?

– Конечно, нет. Иначе я бы там задержался.

– Чтобы посмотреть, что произошло?

– Чтобы не выглядеть виновным.

Пауза. Взгляд на рыбу в бассейне, застывшую в неподвижности, как и отражения в воде. Дом Симмаха находится рядом с Виа Мези, главной дорогой Константинополя, однако стены в нем толстые и хорошо защищают от уличного шума. Я слышу, как в комнатах слуги доливают масло в светильники, как ставят на столы посуду. День клонится к вечеру. Солнце повисло уже так низко, что заглядывает под край портика, заливая фрески и статуи жидким золотом. Мой взгляд скользит по ним и останавливается.

– Кто это?

Я делаю два шага к бюсту, привлекшему мое внимание, но голос Симмаха опережает меня.

– Иерокл.

Неужели я слышу удивление в его голосе? Или он ожидал, что я его замечу?

– Ты читал его? – спрашивает он. – Тебе следовало бы его почитать. Иерокл не был другом новых религий. Насколько мне известно, так же как и ты.

Я невнятно повторяю старую банальность Константина.

– Каждый человек должен быть свободен в выборе религии и может молиться тем богам, какие ему нравятся.

– Наверно, поэтому ты и впал в немилость у императора, – поддразнивает меня Симмах. Я не поддаюсь на провокацию. Он должен знать, что это не так, но тем не менее продолжает в том же духе: – Говорят, что теперь тебя можно увидеть во дворце не так часто, как раньше.

Я вежливо перевожу разговор.

– В библиотеке был бюст Иерокла. Кто-то разбил им голову Александру.

Новая пауза. Наши взгляды пересекаются.

– Неужели Константин сделал тебя своим караульным? Ловцом воров, который затаскивает добрых людей в канаву? – Его голос звучит ровно, но лицо искажено гримасой гнева. – Наказание за необоснованные обвинения весьма сурово, Гай Валерий. Пусть даже за твоей спиной стоит сам император, я сомневаюсь, что ты вправе бросаться ими.

– Все знают о твоем отношении к христианам.

В дальнем конце сада, возле двери, я замечаю небольшое святилище, ларарий, где он поклоняется домашним богам. В наши дни лары[6 - Лары (lares – лат.) – древнеримские божества, покровители дома и семьи.] не в таком почете, как раньше. Во многих домах их убрали подальше от чужих глаз, в какую-нибудь заднюю комнату, где на них можно не обращать внимания.

– Каждый человек должен быть свободен в выборе религии. – Он буквально выплевывает эти слова мне в лицо, едва ли не подпрыгивая при этом. Я пристально гляжу на него. Гнев слишком естественен – такое не сыграешь, в моем возрасте я прекрасно понимаю такие вещи. Но это вовсе не значит, что он не способен

обуздывать гнев.

– Свободен до тех пор, пока это идет во благо обществу.

Симмах ударяет палкой о землю.

– Если ты хочешь обвинить меня в убийстве, то так и скажи! Скажи или убирайся вон из моего дома!

Однако в этот самый момент через дверь к ларарию подходит еще один актер, новый участник драмы. Должно быть, он старше меня годами, однако его повадки – юношеская грация и беззаботность – придают ему моложавость. Его лицо сохранило правильные черты. На волосах нет снега седины, улыбку отличает непринужденность. Он жует фигу, затем, проходя мимо бассейна, бросает кожуру в воду. Я в первый раз замечаю, как рыба приходит в движение.

Симмах заставляет себя побороть гнев.

– Это Гай Валерий, – представляет он меня. – А это мой друг, Публий Оптациан Порфирий.

Я никак не ожидал услышать это имя. Тем более что сегодня я слышу его не в первый раз. Оно значится в моем списке.

– Ты был сегодня в Египетской библиотеке?

Я стараюсь задать свой вопрос как можно более бесстрастным тоном, однако у Порфирия, похоже, достаточно хороший музыкальный слух, чтобы уловить нотку подозрения.

Он вопросительно смотрит в мою сторону.

– Разве это преступление?

– Там был убит человек, – поясняет Симмах, сопровождая эти слова тяжелым взглядом. Что в нем читается – предостережение?

Похоже, Порфирий этого не замечает. Он смеется, как будто старик отпустил забавную шутку. Заметив, что мы не поддержали его смех, он умолкает и поочередно смотрит на нас.

– Но я тоже там был! – с нажимом восклицает он. – И ничего не слышал.

– Что ты там делал?

– Приходил встретиться с Александром из Кирены.

Я жду, когда он почувствует на себе мой пристальный взгляд. Долго ждать не приходится.

– Нет!

Порфирий явно растерян. Он отшатывается от меня, как будто сам получил удар. Затем вскидывает руки. Каждое его движение нарочитое, преувеличенное, как у актера на сцене. Но даже если Порфирий и актер, видно, что он искренне опечален.

– Ему разбили голову, – добавляет Симмах.

Жизнь как будто тотчас покинула Порфирия. Он садится на край бассейна и прячет лицо в ладонях.

– Он был жив и здоров, когда мы с ним расстались.

– Почему ты там был?

– Август приказал ему написать какую-то хронику. Я дважды служил префектом Рима, может, вы помните? Он хотел проверить некоторые факты, касающиеся моей службы.

– Какие именно?

– Его интересовали памятники, которые воздвиг Константин. Арка, которую Сенат построил в его честь. Незначительные подробности.

– Он был чем-то напуган? Может, что-то указывало на его беспокойство?

– Конечно, нет.

– Секретарь Александра сказал, что у него был футляр для документов. Ты помнишь его?

– Да… нет… – Порфирий снова роняет голову. – Я не помню.

Я вытаскиваю полученное от Константина ожерелье.

– Кто-то из вас двоих узнает эту вещь?

Вопрос заставляет обоих посмотреть на меня, однако ни тот, ни другой не выдает истинных чувств. Оба прекрасно вышколены придворными нравами. С тем же успехом я мог бы оторвать головы их матерям, и они при этом не моргнули бы и глазом.

Порфирий встает и подходит ко мне, чтобы лучше рассмотреть ожерелье.

– Знак напоминает мне императорскую монограмму. Но я не уверен.

Он прав. Монограмма Константина это буква Хи, наложенная на букву Ро:. Монограмма этого ожерелья немного не такая, здесь две буквы слиты воедино:. Как я сам сразу этого не заметил.

– Ты не видел в библиотеке никого, кому оно могло бы принадлежать?

Порфирий качает головой. Симмах хмурится.

– Женщин в библиотеке не было, – говорит Порфирий.

– Но было много христиан. – Симмах стоит у черты, где солнце смыкается с тенью. Одна половина его лица светлая, как золото, вторая темная. – Евсевий из Никомедии. Софист Астерий. Какие-то священники и их прихлебатели.

– Мог ли христианин убить своего единоверца?

Я в первый раз слышу, как Симмах смеется. Звук не слишком приятный – как будто на каменоломне распиливают мрамор. Отсмеявшись, он отхаркивает из горла мокроту и произносит:

– Может ли сова ловить мышей? Философ Порфир очень точно сказал: «Христиане – это темная и злобная секта». Тридцать лет назад мы были готовы уничтожить их всех. Если бы я хотел убить Александра, то сделал бы это еще тогда, и меня назвали бы героем. Теперь же колесо истории повернулось. Они убили собственного бога – есть ли что-то такое, на что они не способны, лишь бы сохранить свои привилегии?

Еще один приступ смеха.

– Они же римляне.

Глава 7

Йорк, наши дни

Город стоял на горе в месте слияния двух рек. В самой высокой точке возвышаются квадратные башни кафедрального собора. Его окружают высокие стены. В свое время они встали мощным заслоном на пути пиктов, викингов, норманнов и шотландцев, но в наши дни не способны противостоять потоку уличного движения, что течет через городские ворота. На противоположном берегу, там, где когда-то были преуспевающие верфи и складские помещения, теперь тянутся ряды офисов и модных сетевых кафе и ресторанов.

Эбби сразу,

как только сошла с поезда, прибывшего с вокзала Кингз-Кросс, почувствовала разительное отличие от Лондона. Лондон был теплым и тесным от постоянного соприкосновения десятка миллионов человек, живущих буквально бок о бок. Здесь же от холода у нее сразу раскраснелись щеки. Туман оставлял на лице капли влаги, а нависшие над головой облака обещали неминуемый ливень.

Она вышла из вокзала и под мелким дождем зашагала в город через проем в стене, пробитый для того, чтобы пропустить сквозь него участок объездной дороги. Снаружи притулились несколько надгробных памятников, словно пойманных в ловушку временем и кольцевой дорогой. Мост и гора привели Эбби к величественному памятнику Средневековья – кафедральному собору. Он был возведен для того, чтобы поражать воображение, и даже теперь возвышался над городом как некий гость из инопланетной цивилизации.

Туристический сезон уже заканчивался, но перед собором все равно толпилось немного зевак. Уличный музыкант играл на открытом пианино рэгтайм. Человек, одетый римским легионером, зазывал туристов, приглашая их сфотографироваться вместе с ним. Позади них, никем особо не замечаемый, задумчиво разглядывая сломанный меч, на троне восседал бронзовый император, слегка позеленевший от времени

Дождь тем временем усилился. Эбби вытерла капли со лба и с удивлением отметила, что волосы сильно намокли. Ее тело как губка впитывало падающую с небес влагу.

Позади собора раскинулся лабиринт мощенных брусчаткой улочек, переулков и тупичков, вдоль которых тесно лепились друг к другу высокие, узкие дома. Здания из коричневого кирпича, по всей видимости, были построены лет сорок назад, однако каким-то образом все еще подчинялись древней планировке улиц. Некоторые из них имели узкие, заостренные дверные проемы, над которыми нависали причудливые освинцованные козырьки. Эбби втиснулась в такой дверной проем дома под номером 36 и позвонила в звонок.

Дверь приоткрылась на несколько дюймов, насколько позволяла цепочка, и в щель выглянула невысокая женщина. Розовая кофта. Морщинистое лицо. Темные волосы с проседью собраны в свободный узел.

– Вы Дженни Рош? – спросила Эбби и вздохнула: – Вы сестра Майкла Ласкариса?

Женщине не нужно было ничего отвечать. Эбби поняла это по ее глазам, таким же ярким и живым, как у Майкла, правда, немного угасшим. Сказывались прожитые годы и недавняя потеря.

– Меня зовут Эбби Кормак. Я была с Майклом… Я знала его в Косово. Я была с ним, когда… Извините, что пришла, не позвонив заранее, но я не могла…

Женщина не слушала ее, даже не смотрела на незваную гостью. Взгляд ее был устремлен за плечо Эбби, на улицу и на дождь.

– Вы пришли одна?

– Да, но почему вы?..

– Будет лучше, если вы войдете.

Было трудно представить Дженни сестрой Майкла. Майкл был смелым, бесшабашным экстравертом. Дженни казалась хрупкой и удручающе серьезной. Если Майкл был неисправимо склонен к хаосу, то Дженни содержала свой дом в образцовом порядке. Эбби села на розовый диван, накрытый полиэтиленовой пленкой, и принялась отпивать чай из тонкой фарфоровой чашки. Каждый квадратный сантиметр поверхности стен занимали фотографии в рамках. С них безмолвно смотрела целая конгрегация. Дети в шортах и цветастых платьицах, заснятые на летних каникулах. Патлатые подростки со смущенными улыбками. Гордые и счастливые взрослые с младенцами на руках. Интересно, кто это такие, подумала Эбби. В этом сверкающем чистотой доме ничто не говорило о присутствии детей, да и Майкл никогда не рассказывал ей о родственниках. Он всегда производил впечатление человека, привыкшего жить на широкую ногу, хотя, судя по этому скромному жилищу, в подобное было трудно поверить.

Несколько рамок были пусты, подобно темным окнам домов. Из них совсем недавно вынули фотографии. История переписана заново.

– Полицейские сообщили мне, что вы тоже были там, – сказала Дженни. – Я хотела связаться с вами, но не знала как. Меня не пустили к вам в больницу. – Заметив на лице Эбби растерянность, она пояснила: – В Черногории. Я поехала туда, чтобы забрать тело.

– Да-да, мне говорили.

– Меня заставили его опознать, – сказала Дженни и вздрогнула. Чай в чашке угрожающе качнулся, но так и не выплеснулся через край. – Мой вам совет: никогда не позволяйте им делать это с вами. Он пробыл в воде три дня, прежде чем его выловили. Ужас. Мне было страшно на него даже взглянуть, но я не хотела, чтобы они подумали, будто я отказываюсь выполнить свой долг. Меня едва не стошнило.

– Они что-нибудь сказали вам? У них есть какие-то соображения о том, кто это сделал?

Дженни поднесла руку к горлу. Длинные тонкие пальцы перебирали золотое сердечко на цепочке.

– Нет. Я думала, что вам что-то известно.

– Не совсем. – Эбби откусила от печенья, стараясь не рассыпать крошки. – Я слышала кое-что, так, слухи: мол, к этому делу причастна некая преступная группировка. Я не знаю, много ли вам известно о Косово и вообще о Балканах, но этот край – что-то вроде Дикого Запада в Штатах. Слабые правительства, не способ

ые обуздать преступность. Такое ощущение, будто сами правительства – марионетки в руках преступников. Майкл работал на таможне. Вполне возможно, он нажил себе врагов, даже не осознавая этого.

– Он ничего не говорил вам? Перед тем, как…

– Вы же знаете, каким был Майкл. Ему все казалось пустяками.

Ее слова вызвали кривую улыбку хозяйки. Казалось, будто Дженни вот-вот расплачется.

– Он всегда во что-нибудь встревал. Даже меня, хотя я старшая сестра, он пытался втянуть в разные авантюры, а потом обвинял меня в том, что я не останавливала его, когда что-то шло не так. – Ее лицо исказила гримаса. – Всегда что-то шло не так.

Дрожащими руками Дженни налила в чашки свежего чая. Носик чайника стукнулся о фарфор.

– Я не удивилась, что все закончилось именно так. Он никогда не относился к числу тех, кто спасает мир, но всегда любил приключения.

– Поверьте, нам не до приключений, – осмелилась разуверить ее Эбби. – И мы не спасаем мир. Майкл обычно говорил, что мы лишь пытаемся сделать из Косова такое же скучное болото, как и Европа. Говорил, будто мы подаем не лучший пример.

– Да, скучать он не любил, даже если бы очень захотел.

– Верно.

Повисла тишина. Женщины обменялись взглядами: два незнакомых человека, объединенных общим горем. Для Эбби это было выражением их общей беспомощности, но Дженни как будто подтолкнуло к какому-то решению. Она неожиданно встала и подошла к шкафчику из красного дерева, стоявшему в углу.

– Он знал, что с ним может что-то случиться.

С этими словами Дженни открыла ящик и, вытащив плотный желтый конверт, протянула его гостье. У Эбби екнуло сердце. На конверте стояла немецкая почтовая марка. Адрес был написан почерком Майкла. Сам конверт был вскрыт, аккуратно обрезан ножницами.

– Читайте, – сказала Дженни.

Эбби достала открытку, засунутую в сложенный пополам лист какого-то официального документа. Верх листа венчал герб с крестом и львом, под ним шло название учреждения: Rheinisches Landesmuseum Trier – Institut Fur Papyrologie[7 - Институт папирологии в музее г. Трира в Рейнланде (Рейнской области, территории земель Рейнланд-Пфальц и Северный Рейн-Вестфалия).]. Ниже – короткое письмо по-немецки. Внизу подпись – доктор Теодор Грубер.

– Вы знаете, что здесь написано? – спросила Эбби.

Дженни покачала головой.

– В церкви есть человек, который понимает по-немецки, но я не хотела давать ему письмо. Оно слишком личное, верно? Нечто вроде послания из могилы.

Эбби посмотрела на открытку с тремя разными картинками. На одной были старинные закопченные ворота в кольце объездной дороги, как будто пострадавшие от огня. На второй – официального вида здание из красного кирпича на обсаженной деревьями аллее. На третьей – строгий бородач в сюртуке. Карл Маркс, как явствовало из нижней подписи.

На оборотной стороне открытки стояло всего два слова. «Моя любовь». Больше ничего. Неужели это предназначалось мне? – подумала Эбби.

Она положила открытку и письмо обратно в конверт и протянула его Дженни.

– Что вы будете делать?

– А что я могу сделать?

– На штемпеле стоит номер телефона. Вы можете позвонить по нему.

– Я не могла. – Дженни как будто уменьшилась в размерах и снова сунула конверт в руку Эбби. – Берите. Если это что-то значит, то вам это будет легче узнать.

Силы Дженни таяли прямо на глазах. Ее лицо выглядело осунувшимся. Эбби почувствовала, что пора уходить.

– Где сейчас Майкл?

Это была неудачная фраза. От взгляда Дженни ей захотелось превратиться в пластиковую пленку, которой был накрыт диван.

– Я имела в виду… я думала… всего лишь побывать на его могиле, пока я здесь.

Дженни взяла у Эбби чашку и поставила ее на бронзовый поднос. Руки ее дрожали, и Эбби испугалась, что она разобьет тонкий фарфор.

– Его кремировали. Мы развеяли его прах над бухтой Робин-Гуд-бэй. Он не хотел никаких памятников и всегда говорил: уходя уходи.

Эти слова прозвучали как намек, что встречу пора заканчивать. Она заторопилась к выходу. Дженни пробормотала что-то о том, что ей нужно забрать племянницу с заседания детской организации скаутов. Эбби призналась, что хочет успеть на поезд. Интимность, на короткое время сблизившая их, исчезла, но на пороге Дженни удивила ее, обняв одной рукой. Это был неловкий жест, как будто сестра Майкла не привыкла к подобным проявлениям чувств. Наверно, ей тоже тяжело одной, подумала Эбби. Надо держаться.

– Сообщите мне, если что-нибудь узнаете.

Пока она сидела у Дженни, дождь пошел еще сильнее. Юркнув в тесный проулок между двумя домами, где сверху не капало, она вытащила письмо Майкла и посмотрела на часы. Сейчас пять часов дня – в Германии шесть. Рабочий день там закончился. Но ждать она не может.

Эбби достала телефон и, моля бога, чтобы денег на счету хватило, набрала номер.

Ей ответили по-немецки.

– Доктора Грубера, пожалуйста.

– Момент, сейчас соединю.

Голос сменился негромким механическим сигналом, напомнившим ей больницу в Черногории. Эбби вздрогнула. А в следующий миг заметила, как н

дальнем конце улицы от одного из домов отделилась какая-то тень и зашагала в ее направлении. Мужчина в длинном черном плаще и старомодной шляпе трильби. Сумеречное освещение и дождь затуманивали зрение. Бесформенный плащ делал его похожим на темное пятно.

– Алло! – раздался в трубке мужской голос.

– Доктор Грубер?

– Ja[8 - Да (нем.).].

Тень зашагала дальше по улице. Этот человек мог идти куда угодно, но что-то в его движениях подсказывало Эбби, что он направляется именно к ней. Она огляделась по сторонам в поисках возможной помощи, но улица была пуста. Даже дома как будто повернулись к ней спиной. Окна были завешаны белыми шторами и напоминали пустые рамки для фотографий в доме Дженни.

Вы пришли одна? Почему Дженни задала этот вопрос?

– Алло! – прозвучал в трубке нетерпеливый голос, возможно даже слегка раздраженный. Эбби развернулась и быстро зашагала вперед, продолжая разговор на ходу.

– Доктор Грубер? Вы говорите по-английски? Меня зовут Эбби Кормак, я подруга Майкла Ласкариса. Вы знали его?

Осторожная пауза.

– Я знаком с мистером Ласкарисом.

– Он… – Эбби оглянулась через плечо. Человек в плаще все так же следовал за ней. – Он умер. Я перебирала его бумаги и нашла письмо, которые вы написали ему. Я подумала…

Если ты с ним знаком, то почему он никогда не упоминал твое имя? Если вы с ним знакомы, то с какой целью он приезжал в Трир? Может, ты подскажешь мне, кто мог убить его?

– …что вы можете помнить его, – беспомощно закончила она фразу.

Эбби свернула за угол и оказалась на улице, вдоль которой тянулись бесконечные магазины. Мимо нее, разбрызгивая воду в лужах, проехала машина. Она ускорила шаг.

– Я помню его, – ответил доктор Груббер. – Мне жаль, что он умер. Не так давно он приезжал ко мне.

– Что он хотел?

Шум дождя затруднял разговор, но Эбби показалось, что в голосе собеседника прозвучала новая нотка.

– Я директор института папирологии. Знаете такое слово: папирология? Изучение папирусов. Древних документов.

– Да. Знаю. – Она снова помолчала. – Я не знала, что Майкл интересуется древними рукописями.

– Не знали?

Эбби снова оглянулась. Тень никуда не исчезла. Ее преследователь явно сократил расстояние между ними. Лицо незнакомца выделялось светлым пятном между полями шляпы и поднятым воротником плаща, однако в пелене дождя было невозможно что-то толком разглядеть.

– Вы слушаете меня? Вы сейчас можете разговаривать?

– Да. Все отлично. Я…

Она снова свернула за угол и неожиданно для себя оказалась прямо перед собором. Дождь разогнал туристов и уличного музыканта. Ей показалось, будто в дверях мелькнула фигура в доспехах римского легионера, но, скорее всего, это был обман зрения. За ее спиной по мостовой раздавались быстрые шаги.

– Где вы, фрау Кормак?

– В Англии.

– Вы можете приехать ко мне?

– В Германию?

– Да, в музей, в Трир. Я думаю, что при личной встрече мне будет проще вам кое-что объяснить.

Теперь она перешла на бег, молясь о том, чтобы собор был еще открыт. Разве храмы не служат прибежищем для тех, кому грозит опасность? Грудь под повязкой отчаянно чесалась. Честное слово, будь у нее такая возможность, она сорвала бы с себя бинты.

– Прошу вас, вы можете сказать мне?..

– При личной встрече будет лучше.

– Но все-таки…

– Герр Ласкарис оставил мне инструкции. Полная конфиденциальность. Я не могу…

Тень снова растворилась в сумерках среди дождя, однако Эбби чувствовала, что преследователь где-то рядом. Взбежав по ступенькам, она толкнула массивную дверь.

– Я приеду. Спасибо. До свидания.

По крайней мере, здесь были люди. Служители в красных мантиях и туристы в мокрых куртках. Задрав головы, посетители разглядывали своды древнего храма.

Откуда-то сверху доносились голоса невидимых хористов, исполнявших псалом. Эбби выключила телефон и остановилась, давая громаде собора возможность принять ее под свои своды.

К ней тотчас подошел один из служителей.

– Вы пришли на службу? Вечерня только что началась.

Эбби в замешательстве посмотрела на него и кивнула. Служитель провел ее на огороженные дубовыми панелями хоры, своего рода церковь внутри церкви, и усадил на последнем ряду скамей с высокими спинками. Здесь было больше людей, больше тепла. В проходах мерцали свечи, а скрытые осветительные приборы отбрасывали на высокие своды и ниши мягкие круги света.

Хор запел «Nunc Dimittis»[9 - «Ныне отпущаеши» (лат.) – песнь Симеона Богоприимца, входит в состав христианских (православных, католических, англиканских и др.) песнопений.], и прихожане встали. «Господь, позволь рабу твоему упокоиться с миром». Эбби встала и закрыла глаза. По ее лицу текли слезы и капли дождя. Окружающие наверняка заметят ее заплаканное лицо, впрочем, какая разница. В ее памяти возникла маленькая беленная известью церквушка в Илинге и серьезный пожилой человек в белой сутане и золотистой столе, стоящий на кафедре. Ее отец.

«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими. Блаженны милостивые, ибо они помилован

будут».

– Что бы ты подумал обо мне сейчас? – прошептала она.

Псалом закончился. До Эбби донеслись приглушенные голоса, похожие на щебетание птиц. Это прихожане вновь сели на скамьи. Она открыла глаза и посмотрела на дверь хоров, массивные деревянные ворота под частоколом органных труб, чтобы убедиться, что ее преследователя там нет. Двери были закрыты, и войти внутрь никто не мог. За ними чернела непроглядная тьма.

Глава 8

Константинополь, апрель 337 года

Я изрядно устал. Я несколько часов ходил пешком по городу, по жаре и пыли, но не нашел никого, кто знал бы хоть что-нибудь об убийстве в библиотеке. Было время, когда я мог прошагать за день сорок миль, но дни эти остались в далеком прошлом. Я нашел фонтан и ополоснул лицо. Затем, подойдя к стене, облегчился и сел. Дети, игравшие на улице, не видели меня, их матери, спешившие сделать до наступления темноты нужные дела, не обращают на меня внимания. Они не знают, кто я такой.

Осталось последнее место, куда мне сегодня предстоит зайти. Это недалеко отсюда, однако я едва не пропускаю нужный мне поворот. Я ищу статую, стоящую на углу, прекрасное бронзовое изображение морского бога, мчащегося на колеснице. Только сейчас, когда я сделал около полусотни шагов, мне становится понятно, что я забрел слишком далеко. Я возвращаюсь обратно и снова едва не прохожу нужный мне поворот. Статуи нет.

В этом весь Константинополь – город блуждающих статуй. Они смотрят на вас со своих пьедесталов, помещенные в ниши домов или установленные на крышах. Они превращаются в ваших спутников, друзей, провожатых. Потом одним прекрасным утром просыпаешься и обнаруживаешь, что их нет. Они куда-то исчезли. Остался лишь пьедестал – надпись на нем сбита зубилом, – который ждет, когда на него установят новую статую. О старой, конечно же, никто больше не вспоминает.

Десять лет назад здесь было множество пустых пьедесталов. Теперь большая их часть занята новыми изваяниями, однако я до сих пор скучаю по старым знакомым лицам.

Александр обитал в скромных комнатах над таверной. Расположенная слева от входной двери лестница ведет на верхние этажи. Поднимаюсь по ступеням и оказываюсь на лестничной площадке. Узнать дверь Александра несложно: на ней единственной начертана монограмма Хи-Ро. Здесь же и замок, который, впрочем, безнадежно испорчен. Дверь стоит открытой настежь, как будто распахнутая порывом ветра. Однако день сегодня безветренный, а для того чтобы сорвать такой замок, должна бушевать настоящая буря, достойная неистового гнева Юпитера. Я слышу внутри какой-то звук.

Внутренний голос подсказывает, что мне здесь не место. И пусть жить мне осталось недолго, у меня нет желания расстаться с жизнью слишком рано. Александр для меня – лишь ненужная головная боль. Я могу вернуться сюда утром, и никто об этом не узнает.

Но я упрямый и никогда в жизни не убегал от опасности. Прижимаюсь спиной к стене и заглядываю в открытую дверь. В комнате темно и, судя по всему, в ней царит полный разгром. Занавески сорваны и разодраны в клочья, полка перевернута, а горшки и прочая посуда разбиты вдребезги. Посреди всего этого хаоса застыла одинокая человеческая фигура. Незнакомец стоит за столом, заваленным бумагами, и неторопливо их перебирает.

– Симеон?

Он удивленно вскидывает голову и смотрит в мою сторону. Я остаюсь на пороге: хочу убедиться, что Симеон один и мне удастся отскочить, если он вдруг выхватит нож. Однако по нему не похоже, что готов на меня наброситься. Я бы даже сказал, что он напуган еще больше, чем я.

– Это ты сделал? – строго спрашиваю я. – Зачем?..

– Нет, не я. – Он испуганно смотрит на меня. – Здесь уже так было, когда я пришел.

– Когда?

– Недавно. Хотел вернуть на место книги Александра. Из библиотеки. – В его глазах я замечаю слезы. – Ему бы не понравилось, если бы они пропали. Для него книги были как дети.

Я жестом показываю на разгром в комнате.

– А это?

– Когда я пришел сюда… – повторяет Симеон и неожиданно показывает на сорванный замок. – Должно быть, кто-то самовольно вломился сюда.

– У тебя был ключ? – спрашиваю я, но уже знаю, точнее, вижу ответ на свой вопрос. Ключ висит на шнурке на его шее. Я снимаю его и засовываю в замочную скважину. Ключ подходит.

– Замок был новый?

– Он установил его месяц назад.

– Что-нибудь пропало?

Я вижу его удивленный взгляд.

– Не знаю. Может быть, какие-то бумаги. У него не было ничего ценного.

– А как же футляр с документами, который он брал в собой в библиотеку? Что было в нем?

– Он никогда мне его не показывал.

– Александр дал тебе ключ от своего дома, но никогда не показывал, что было в футляре?

Я наклоняюсь над столом и смотрю на беспорядочно разбросанные бумаги. Среди них выделяется кодекс, который Симеон принес из библиотеки. Некоторые страницы пропитались кровью и теперь как будто хранят какую-то частицу Александра. Я вспоминаю, что сказал мне Порфирий.

– Я слышал, что Александр писал некую хронику. Ее якобы заказал ему сам император.

Симеона светлеет лицо.

– Да, «Хроникон». Историю всего сущего.

Он наугад открывает какую-то страницу и в очередной раз удивляет меня. Это так не похоже на сочинения Плиния или Тацита, которые мы изучали в школе. Скорее на счетную книгу. Я вижу параллельные колонки, состоящие из коротких параграфов. Поля испещрены греческими и римскими цифрами, цифры встречаются и в самом тексте.

Я наклоняюсь ниже и пытаюсь разобраться в написанном. Мне всегда плохо давался греческий, а здесь полным-полно варварских имен и экзотических географических названий.

– Александр придумал это, чтобы примирить историю евреев, греков, римлян и персов с начала времен, – пояснил Симеон. – Подробное разъяснение Божьего творения. Карта времен, призванная открыть его загадки.

Однако я не слышу его. Это книга времени, и каждая ее страница – дверь. Прочесть ее – значить войти внутрь.

В шестнадцатый год своего правления император Констанций умер в Британии, в Йорке.

Йорк, июль 306 года. Тридцать один год назад…

Когда мы въезжаем в Йорк, в воздухе висит кровь. Она сопровождает нас на каждом шагу нашего путешествия, на протяжении тысячи миль по всей империи. Кровь в конюшнях в ночь нашего отъезда. Наши длинные ножи испачканы кровью лошадей, которым мы перерезали сухожилия, чтобы не допустить погони. Наши колени, бедра, руки тоже истерты до крови; пятна крови на наших седлах. Тридцать семь дней тяжелого конного похода. Лишь когда перед нами замаячили белые утесы Британии, я наконец поверил, что мы добрались до цели.

Константин вот уже год живет в постоянном напряжении. Ситуация в империи сложная, но сводится к следующему: он хотел бы кое-кого убрать. В данный момент империю делят два императора. Галерий правит восточной половиной, тогда как отец Константина, Констанций, – западной. Константин живет при дворе Галерия в Сирмие в качестве заложника их сделки. Галерий знает, что нет ничего опаснее, чем наследник империи, который пребывает не у дел, но не может убить Константина, пока Констанций является его западным соправителем. Вместо этого он пытается пристрастить Константина к охоте на диких зверей в глухих лесах либо отправляет его воевать с варварскими племенами, известными своей свирепостью.

Но теперь Констанций при смерти. Это известие пришло в обеденное время тридцать восемь дней назад. Приди оно утром, и мы давно уже были бы мертвы. Но Галерий горький пьяница: все, что происходит после полудня, может подождать до утра. К тому времени мы были в сотне миль от Сирмия, оставив после себя конюшню с покалеченными лошадьми. И вот теперь мы в Йорке. Крепость высится на горе меж двух рек; квадратная башня принципии – штаба – венчает ее самую высокую точку. На дальнем берегу к склону прилепился город, который разросся вверх и в стороны от пристани и складов, где разгружаются суда.

При нашем приближении стража у ворот настораживается, но, услышав имя Константина, почтительно вытягивается по стойке смирно. Это хороший признак.

– Мой отец жив? – властно спрашивает он. – Мы не опоздали?

Стражник кивает. Константин поднимает голову к солнцу и касается рукой лба, благодаря небеса.

Наконец мы достигаем принципии. Чьи-то руки отрывают от меня Константина и уводят в какую-то комнату. Я остаюсь в коридоре и наблюдаю за происходящим. Стражи тащат к расположенному прямо перед плацом портику тяжелые дубовые лари; чиновники ведут им счет и заносят цифры в навощенные таблички. Похоже, здесь каждый точно знает, чем занимается.

Шум двора перекрывает поступь тяжелых шагов. Это из-за угла появляется Константин, в окружении генералов и вестовых в полной форме. Пока я стоял, он успел выкроить время, чтобы умыться и надеть позолоченную кирасу. Непривычно видеть его таким, как будто вернувшимся из прежней жизни. Последние месяцы мы прожили с ним бок о бок, сначала во дворце, а затем в дороге. Я оказался не готов к тому, что он переменится так быстро.

– Как твой отец? Он будет?.. – спрашиваю я, когда он приближается ко мне.

– Констанций умер два дня назад, – отвечает Константин, не глядя на меня и не замедляя шага. Свита окружает его плотным кольцом. – Префект преторианцев хранил это в тайне до моего прибытия.

Рядом с ним шагает и сам префект. Конский волос на плюмаже шлема столь же крепок, как и его тело. Лицо Константина непроницаемо. Невозможно понять, рад он или зол, что его так долго держали в неведении. С другой стороны, есть ли у него выбор?

Они проходят через двойные двери на плац. Я пристраиваюсь им вслед. Увидев Константина, легионеры приветствуют его радостным ревом. Он поднимает руку, призывая к тишине, но солдаты и не думают повиноваться. Они продолжают шуметь: выкрикивают его имя, топают ногами. Константин стоит, вскинув руки. Невозможно понять, кто над кем властвует. Я не помню точно, что сказал Константин, после того как наконец они угомонились. Наверно, сообщил о том, что его отец скончался полчаса назад; солдаты издают горестные звуки. Он говорит им, что он, Константин, не имеет положения в имп

рии и что Галерий в должное время назначит Констанцию преемника.

Солдатам это не нравится, по строю пробегает недовольный ропот. Неожиданно человеческая масса приходит в движение и устремляется вперед. Стоящие перед Константином телохранители безуспешно пытаются сдержать напор человеческих тел. Десяток легионеров взбирается на помост. Они что-то кричат Константину. Это неслыханная дерзость, но он даже не шелохнулся. Даже тогда, когда его хватают за руки и тащат вниз, в толпу. Рев множества глоток подобен грому. Префект преторианцев берется за рукоятку меча, но не осмеливается даже пошевелиться.

Затем происходит удивительная вещь. Никто не видит Константина, но неким образом настроение толпы стремительно меняется. Лица проясняются, гнев испаряется. Злобные выкрики превращаются в триумфальные вопли. Голова Константина выныривает из толпы, как будто некая сила возносит его к небесам. Шум становится в два раза громче. Кто-то в толкотне умудряется набросить ему на плечи ярко-красный плащ. Его поднимают на щите. Щит раскачивается, пока его передают от человека к человеку, но Константин удерживает равновесие. Его воздетые к небу руки подрагивают, он улыбается, что-то кричит в ответ на ликующие восклицания своих солдат.

Не знаю почему, но в эти мгновения он напоминает мне Нептуна, мчащегося по волнам на морской колеснице. Константин выглядит величественно – этакое божество, неподвластное никаким стихиям. Но основание под ним зыбкое. Если он упадет, то наверняка утонет.

Константинополь, апрель 337 года

– Валерий?

Я не в Йорке. Я стою посреди разгромленной комнаты, пережившей своего хозяина. Дьякон Симеон ждет меня.

Я даже не заметил, как погрузился в воспоминания. Чтобы скрыть неловкость, я спрашиваю:

– Ты знаешь человека по имени Публий Порфирий? Бывшего префекта Рима?

– Он был другом Александра.

– Сегодня он был в библиотеке. Он сказал, что Александр просил его о встрече. Ты никогда не видел их вместе?

– Большую часть дня я провел, выполняя данные мне Александром поручения. В библиотеке меня, можно считать, не было.

– Что за поручения?

– Нужно было доставить из кладовой бумаги и чернил. Принести книги, которые он переписал, и кое-какие документы из императорского архива, которые были ему нужны для работы над хроникой. Передавал его записки. Так что в ту минуту, когда он умер, я находился в другом месте.

– Куда ты ходил?

– Александр отправил меня за епископом Евсевием из Никомедии.

Вот уже второй раз за день я слышу имя Евсевия.

– Почему ты раньше не сказал о нем?

Мой вопрос повергает его в растерянность.

– Он так и не пришел.

– Симмах утверждал, что Евсевий там был.

Лицо Симеона говорит мне о том, что он думает по этому поводу.

– Евсевий – епископ.

Я не могу точно понять – он нарочно провоцирует меня или проявляет наивность? Я вспоминаю слова Симмаха. Христиане – темная, злобная секта.

Каков же ты? – думаю я. Темен или злобен?

Глава 9

Трир, наши дни

Эбби с трудом узнавала себя на фотокарточке паспорта. Посольство выдало его, чтобы переправить ее из Черногории домой. Как оказалось, ее старый паспорт бесследно исчез где-то на пути между виллой и больницей. Дело даже не в фото, которое, кстати сказать, было жутким, а в зияющих пустотой страницах. Ее предыдущий паспорт был выдан восемь лет назад, и в нем на всех страницах стояли визы или штампы пограничного контроля.

– Твоя жизнь – сплошная бюрократия, – часто поддразнивал ее Майкл. И вот теперь та жизнь осталась в прошлом.

С новым паспортом было все в порядке, и его оказалось достаточно, чтобы скучающий контролер на вокзале Сент-Панкрас жестом разрешил ей пройти через рамку металлоискателя.

Через шесть часов, сменив три поезда, Эбби оказалась в Трире, мучаясь мысленным вопросом, все ли в порядке с ее головой. Решился бы нормальный человек проехать половину Европы, следуя какой-то необъяснимой прихоти? От долгого сидения в поездах ныло плечо. Она весь день провела в дороге. С тем же успехом она могла пробежать марафонскую дистанцию.

В Трире Эбби сняла номер в отеле «Рёмише Кайзер», расположенном по другую сторону улицы от Порта Нигра, – тех самых Черных Ворот, которые были изображены на открытке Майкла.

Кстати, открытка до сих пор вызывала у нее массу вопросов.

Ты видел их? – мысленно спросила она Майкла, продолжая диалог, который вела с ним всю дорогу из Лондона. – Скажи, ты останавливался в этом же отеле? Когда ты приезжал туда?

По крайней мере, ответ на последний вопрос у нее был. Письмо из музея было датировано июлем, за месяц до смерти Майкла. Помнится, тогда Майкл неожиданно отбыл на конференцию пограничных агентств Евросоюза в Саарбрюккен. Эбби казалось, что она помнит тогдашний разговор: мол, неожиданно изменились планы: в последнюю минуту коллега не смог поехать, и вот теперь он был вынужден ехать вместо него. Майкл тогда привез ей немецкой колбасы и бутылку рислинга – по его рассказам, единственное, что было хорошего на конференции.

Но о поезд

е в Трир он не обмолвился даже словом.

По мнению Эбби, большая часть современных городов стоит на фундаментах прошлого. В Трире прошлое и настоящее уживались, причем вполне гармонично. Последнее тысячелетие показалось ей чем-то вроде протертого до дыр ковра, наброшенного на древнеримский город, который проглядывает в эти дыры почти на каждом углу. Черные Ворота – громадина высотой с четырехэтажный дом – остались в целости и сохранности. Современный автодорожный мост через Мозель стоит на опорах, первоначально сооруженных римскими фортификаторами. Высокие кирпичные стены базилики в романском стиле, рядом особняк из розоватого кирпича, выглядящий карликом на ее фоне. За ним, на другом берегу озера, расположился музей.

У нее была договоренность, но у стойки регистрации ей сказали, что доктор Грубер на совещании, которое слегка затянулось. Эбби купила входной билет и, чтобы скоротать время, прошлась по залам музея. В длинной полукруглой галерее выстроились ряды массивных скульптур. Прочитав подписи, она поняла, что это надгробные памятники.

– Чтобы достичь живых, плыви средь мертвых.

Эбби обернулась. К ней сзади подошел худощавый мужчина в синем костюме. У него были редеющие волосы, открывающие массивный выпуклый лоб. Костистое лицо. Усы щеточкой, которые вышли из моды лет этак семьдесят назад.

– Миссис Кормак?

Его слова привели Эбби в замешательство. Даже в годы замужества она никогда не воспринимала себя как «миссис».

Она пожала протянутую руку.

– Доктор Грубер?

– Римляне считали, что мертвые оскверняют живых. И потому хоронили покойников за городскими стенами. Было невозможно попасть в римский город, не пройдя мимо склепов, которые порой тянулись на несколько километров. Именно это мы и пытаемся воссоздать здесь.

Грубер открыл дверь без таблички и по лестнице провел Эбби в свой кабинет. На столе у стены стоял какой-то аппарат бежевого цвета. Позади стола – высокие окна, в которых виднелся парк и высокое кирпичное здание на другой стороне озера.

– Вы знаете, что это? – спросил Грубер.

– Базилика императора Константина, – ответила Эбби. Она прочитала о ней в туристическом буклете, который нашла в отеле.

– Это был тронный зал дворца Константина Великого, когда тот правил империей отсюда, из Трира. Великий кайзер Константин, – пояснил Грубер, вертя в пальцах ручку. – Конечно, если сегодня спросить у людей, кто такой кайзер, они назовут вам футболиста Беккенбауэра.

Эбби улыбнулась, сделав вид, будто понимает его.

– А что это за здание рядом с вами?

– Там располагается местная администрация.

– Звучит не столь внушительно, как римский император.

– Но функционально – то же самое, разве нет? – Грубер прикоснулся к усикам. – Есть места, которые будто магнитом притягивают к себе власть. Тысячу семьсот лет назад Константин построил здесь свой дворец. С тех пор кто только не занимал его: и франкские графы, и средневековые архиепископы, и курфюрсты, и прусские короли, и вот теперь наша нынешняя местная администрация. Каждое поколение власти непременно занимает это место. Неужели они думают, что история упрочит их легитимность? Или в нас живет некое животное чувство, и мы помимо нашей воли невольно реагируем на такие места? Что греха таить, в них есть своя притягательность.

Эбби не раз слышала рассуждения мужчин о животном чувстве. Правда, обычно они имели в виду нечто другое.

Она плотнее натянула на груди кардиган и заставила себя посмотреть в глаза собеседнику.

– Вы сказали, что Майкл приезжал сюда, чтобы встретиться с вами.

Ручка в пальцах доктора Грубера замерла.

– Верно.

– Вы сказали, что могли бы сообщить мне о том, что он хотел.

– Я сказал, что не могу сообщить вам об этом по телефону.

– Он вам что-то привозил… фрагмент папируса. Хотел, чтобы вы провели анализ текста. Я читала письмо, которое вы ему отправили.

Во время работы в Косово она выучила несколько десятков немецких фраз. Это, а также интернет-переводчик и англо-немецкий словарь позволили ей понять в целом содержание письма. Из него следовало, что фрагмент папируса неизвестного происхождения получен и будет проведено его микрокомпьютерное сканирование. Результаты будут храниться в строгой тайне и о них сообщат только владельцу названной вещи.

– Если вы читали письмо, то знаете, что оно носит конфиденциальный характер. Результаты исследования я могу передать только мистеру Ласкарису.

– Майкл умер.

– А вы его душеприказчик? Наследница? У вас есть документы, подтверждающие это?

– Я была его партнером.

– Извините. Он ничего не говорил о вас.

Эбби немного подалась вперед.

– Доктор Грубер, я вынуждена сообщить вам, что Майкл был убит при чрезвычайных обстоятельствах. Причем на моих глазах. Я не знаю, что он вам рассказывал обо мне.

Грубер вытащил пачку сигарет и закурил.

– Он очень скупо рассказывал даже о себе.

– Майкл работал на Европейский союз, и его убийство получило международный резонанс. Полиция продолжает расследование. Я уверена, что они про

ледят все передвижения Майкла за неделю до его смерти и выяснят, что он встречался с вами и передавал некий предмет. Какой именно, это они тоже выяснят.

– Вы говорите это так, будто мы здесь неким образом связаны с преступным сообществом, – нахмурился Грубер, дабы показать, что он не то чтобы оскорблен, а просто ожидал более справедливого к себе отношения. – Я представляю государственное учреждение с безупречной научной репутацией, самое известное в своей области. Если полиция придет сюда и будет задавать вопросы, мы, естественно, охотно на них ответим.

В свое время Эбби доводилось иметь дело с людьми куда более трудными в общении, нежели доктор Грубер, и она прекрасно знала, как вести себя с ними. Сигарета с невероятной быстротой догорала, превращаясь в столбик пепла. Судя по всему, Грубер сейчас лихорадочно соображает. В письме было сказано: фрагмент папируса неизвестного происхождения. Иными словами, если никто не предъявит на этот артефакт права, он останется у доктора Грубера. Который определенно не хочет с ним расставаться

– Я всего лишь хочу посмотреть. Кстати, папирус был не единственным артефактом. Майкл оставил мне кое-что еще. Возможно, после того как я взгляну на рукопись, вы проконсультируете меня.

Покажи мне, что у тебя, и я покажу, что у меня.

Сигарета догорела до фильтра. Грубер затушил ее в бронзовой пепельнице, встал и вынул из кармана внушительную связку ключей. Открыв вместительный ящик шкафа позади письменного стола, он извлек из него металлический чемоданчик с кодовым замком. Палец немца застыл над колесиками с цифрами.

– Буду признателен вам, если вы сохраните нашу встречу в тайне. Анализ еще не завершен до конца. Мне бы не хотелось, чтобы недостоверная информация вызвала ложные суждения в прессе, прежде чем она будет опубликована в соответствующих научных изданиях.

– Разумеется.

Грубер открыл чемоданчик. Внутри оказалась мягкая подкладка из оберточной бумаги и ваты. В центре покоился короткий, темно-коричневый предмет, формой похожий на массивный клык животного. Он напомнил Эбби обломок окаменевшего дерева, виденный ею в каком-то музее. Грубер достал пару белых хлопчатобумажных перчаток и выложил загадочный предмет в белый контейнер, похожий на гипсовую форму-изложницу.

– Вы знакомы с работами, что ведутся в нашем институте?

– Читала на вашем сайте в Интернете.

– Микрокомпьютерное сканирование. Точнее, микрокомпьютерная томография. Многократное рентгеновское сканирование, позволяющее создать полную цифровую трехмерную модель исследуемого предмета с разрешением в двадцать пять микрон. – Заметив выражение ее лица, он добавил: – Очень точную модель.

– Понятно.

Грубер поставил изложницу в плексигласовый контейнер и, пройдя через всю комнату, подошел к стоявшей на столе машине, которую Эбби заметила сразу, как только вошла: нечто среднее между микроволновой печкой и допотопным компьютером образца 1980-х годов. Небольшой отсек с прозрачной дверцей между двумя угловатыми блоками из бежевого металла. В углу желтый значок, предостерегающий о радиоактивной опасности.

– Это и есть ваш аппарат?

– Майкл Ласкарис поступил необычно, привезя к нам папирус. Большая часть таких вещей должна сканироваться непосредственно в тех библиотеках, где они хранятся. Этот аппарат – портативный, его легко перевозить с места на место.

Грубер поставил контейнер с папирусом вертикально и закрыл дверцу. Затем нажал кнопку. Вспыхнул белый свет и высветил контейнер, который начал медленно вращаться.

– Простите мое невежество, но в чем тут смысл? Вы пытаетесь прочитать рукопись при помощи рентгеновских лучей?

– В конечном итоге, да. Но прежде всего мы должны, так сказать, развернуть папирус. Ведь этот свиток находился в свернутом состоянии в течение долгих столетий. Со временем папирус пропитывается влагой и сплющивается. Если его развернуть механическим способом, то он рассыплется в прах. Мы используем рентгеновские лучи для создания трехмерной модели свитка на микроскопическом уровне. Затем благодаря мощным алгоритмам компьютер выдает нам один лист в том виде, в каком он был когда-то написан человеческой рукой.

– И тогда его можно прочитать?

– Пожалуй. Примерно в трехсотых годах нашей эры чернила имели в своей основе углерод. Для получения черных чернил использовали сажу. Однако затем наши предки перешли на железистые чернила. Их получали путем взаимодействия кислоты и сульфита железа. Их главная особенность в том, что они дольше сохранялись. Поскольку в таких чернилах содержатся мельчайшие частички железа, они легче поглощают свет. Поэтому их следы проще выявить при сканировании.

На широком экране, установленном на стене над сканером, появилось монохромное изображение свитка, вращающегося в виртуальном пространстве. В черно-белом виде он напоминал кусок угля. Стоило Груберу прикоснуться к картинке, как она как будто полетела им навстречу и вскоре заняла весь экран. Затем она повернулась концом вперед, открыв взгляду крошечные концентрические завитки.

–

Это спирали свитка, – пояснил доктор Грубер.

– Вы можете прочитать текст?

Грубер прикоснулся к углу экрана, и изображение померкло.

– Само по себе сканирование – несложный процесс. Но вот развертывание… – Немец вздохнул. – Представьте себе, что вы разрезаете луковицу на мельчайшие, насколько это возможно, частички. Затем представьте, каково это – заново соединить их, чтобы получить луковицу в ее первозданном виде. Для этого требуются огромные аналитические мощности. А это – неофициальный проект. Если я берусь за анализ, то должен заниматься им, когда наша компьютерная сеть не используется для обычных служебных нужд.

Надежда на успех тут же увяла в душе Эбби. Но все-таки зачем Майклу понадобился этот древний свиток?

– Он говорил вам, откуда у него этот папирус?

Грубер сел и, предварительно предложив Эбби сигарету, закурил снова. Эбби не стала отказываться.

– Мистер Ласкарис был… как это поточнее сказать? – не слишком многословным, верно? Нет, он не сказал нам, где нашел эту вещь. Как не сказал и о том, как она попала к нему в руки. Ваш друг даже отказался сообщить род своих занятий, хотя было сразу видно, что он далек от мира науки. Я надеялся, что когда вы приедете, то дадите мне ответы на кое-какие вопросы. – Грубер стряхнул пепел в пепельницу. – По крайней мере, теперь я знаю, что мистер Ласкарис дипломат.

Эбби затянулась сигаретой. В эти минуты никотин был как нельзя кстати.

– Жаль, но я ничем не могу помочь вам.

Грубер прищурился.

– Вы сказали, что можете что-то показать взамен.

– Да, верно. – С этими словами она вынула из сумочки золотое ожерелье и передала его своему собеседнику. Тот, не снимая перчаток, взял его двумя пальцами и принялся рассматривать в увеличительное стекло, которое взял со стола. Эбби показалось, что его глаза сейчас вылезут из орбит.

– Он нашел это вместе со свитком?

Эбби выпустила длинную струйку дыма. Она не курила уже много лет, и теперь у нее слегка кружилась голова.

– Я узнала о свитке от вас. До этого я понятия не имела о его существовании.

– Вы знаете, что это?

– Старый христианский символ.

– Это разновидность христограммы – монограммы императора Константина. Вам известна эта история? Перед решающей битвой у Мульвиева моста ему приснился вещий сон. Он увидел ангела, который показал ему этот символ. Две греческие буквы: «Хи», «Ро». Это две первые буквы слова «Христос» на греческом языке. Константин велел изготовить ювелирное подобие этого символа, так называемый лабарум. Во время битвы император нес его как свой личный штандарт. Он победил в этом сражении, и с тех пор христианство распространилось по всей Европе. Таким образом все мы стали христианами.

– Ожерелье может иметь отношение к свитку?

– Христограммы широко использовались и после Константина. Вы можете пойти в любой собор в Трире и увидеть их там. Что касается ожерелья, то, на мой взгляд, оно изготовлено в период поздней Античности.

– А чернила? Вы сказали, что они содержат железо, которое стали использовать лишь начиная с четвертого века.

– Предварительный анализ дает основания полагать, что это разновидность железистых чернил. И, кроме того, язык. Большинство дошедших до наших дней свитков из папируса имеют тексты на греческом. Этот – на латыни, из чего явствует, что он написан в четвертом веке нашей эры. В это время Римская империя начинает меняться. – Грубер указал в окно на базилику. – К сожалению, Трир не пользовался любовью императора Константина. Он построил новую столицу, Константинополь, ныне Стамбул, своего рода новый Рим для новой христианской империи.

Впрочем, лекция доктора Грубера по истории была Эбби не интересна. Ее сердце было готово выскочить из груди от охватившего ее волнения.

– Откуда вы знаете, что текст на латыни?

– Простите?

– Вы сказали, что рукопись написана на латыни. Но в то же время признались, что не до конца проанализировали результат сканирования. Откуда у вас такая уверенность, что именно на этом языке написан текст?

Грубер встал.

– Благодарю вас за проявленный интерес, фрау Кормак, но мне кажется, что вам пора идти. Я занятой человек, я и так уделил вам достаточно времени. – С этими словами Грубер обошел стол и открыл дверь. Эбби встала у него на пути, загораживая ему подход к сканеру, и положила руку на прозрачную дверцу.

– Если вы выставляете меня за дверь, то я забираю с собой эту вещь.

Грубер подергал усиками.

– Это кража.

– Тогда прямо сейчас звоните в полицию.

– Но вы не сможете прочесть рукопись. И даже если попытаетесь это сделать, то уничтожите свиток.

– Ваш аппарат не единственный, я обращусь к кому-нибудь еще.

Когда она проходила профессиональные тренинги для дипломатов, такое поведение называли манипулированием, однако ее коллеги между собой называли это «прессовать уродов».

Грубер отошел назад и присел на край стола.

– Вы думаете, что кто-то согласится помогать вам? Какой-то женщине с улицы с древним свитком, который, скорее всего, был украден? Даже если вы пр

несете свою находку в какой-нибудь университет в Штатах, американцы тотчас же ее конфискуют. Затем они упрячут манускрипт в запасники, где нет устройств, контролирующих температуру и влажность, и лет через десять-двадцать, если кто-то и пожелает взглянуть на рукопись, то не увидит ничего, кроме горстки пыли.

Эбби взяла со стола пачку и предложила ее же хозяину сигарету. Тот со вздохом закурил от огонька зажигалки, которую Эбби услужливо поднесла ему.

– Danke.

Эбби последовала его примеру и, сделав глубокую затяжку, подумала: неужели это войдет в привычку?

– Почему бы нам не начать с правды?

– То, что я сказал, – правда, – ответил Грубер и, поймав на себе колючий взгляд собеседницы, сделал выразительный жест. – Для расшифровки действительно понадобится огромная компьютерная мощность. На это может уйти несколько недель машинного времени. Даже если мы получим изображение, то все равно просто прочитать текст, как обычную книгу, нам не удастся. Каждую букву следует расшифровать, проверить, исправить.

Грубер опустил голову и выпустил струйку дыма себе под ноги.

– Признаюсь вам честно, документ без прошлого и без владельца вызвал у меня интерес. И я восстановил несколько строк.

С этими словами Грубер протянул руку к ящику письменного стола и вытащил из него листок для заметок, плотно испещренный похожими на детские каракули буквами. Лишь наклонившись ближе, Эбби поняла, что это фрагменты текста, написанного и зачеркнутого, переписанного заново и снова перечеркнутого. Буквам было тесно. Словно не находя себе места, они выскакивали за строчки, то прыгая вниз, то подскакивая над строкой, пока их вновь не загоняли в строй. Все это сильно напоминало творчество душевнобольного.

– На обратной стороне. Читайте.

Здесь почерк был аккуратнее. Три абзаца по четыре строки в каждом. Один на латыни, другой на немецком, третий на английском.

Чтобы достичь живых, плыви средь мертвых.
За тьмою солнца свет горит лучистый.
Спасенья знак, что освещает путь вперед.
Сияет, негасимый, новой жизнью.

По спине Эбби невольно пробежал холодок. Она чувствовала, как от волнения под бинтами пульсирует кровь. Ей тотчас вспомнилось, что сказала Дженни: это слишком личное, верно? Что-то вроде послания из могилы.

– Вы знаете, что это?

– Судя по языку текста, стих написан примерно в четвертом веке нашей эры. Совокупность художественных приемов носит неоплатонический характер. Слово же «негасимый», точнее, в латинском тексте, «непобедимый» – invictus – стандартный эпитет императоров той эпохи.

– Вы можете сказать, кто это написал?

Грубер почесал шею в том месте, где оно соприкасалось с воротничком.

– Первые две строчки соответствуют надписи на могильной плите, которая некогда была выставлена в музее императорского форума в Риме. Вторые две, насколько мне известно, никогда не появлялись в основном корпусе других классических текстов. Насколько я могу судить, перед нами абсолютно новый, ранее никому не известный текст.

Неудивительно, что ты захотел оставить его у себя, подумала Эбби. Она сложила листок и сунула его в сумочку. Затем осмотрелась по сторонам, как будто собиралась что-то сказать, но промолчала.

– Это ваш собственный перевод?

– Герр Ласкарис пожелал, чтобы я полностью оправдал его затраты. – Заметив непонимание в ее глазах, немец улыбнулся. – Наверно, я обязан признаться вам кое в чем. За эту работу он пообещал мне сто тысяч евро.

Грубер с надеждой посмотрел на свою собеседницу.

– Надеюсь, вы сдержите данное им обещание?

Глава 10

Константинополь, апрель 337 года

Я пребываю в смятении. Мне следует думать о данном мне поручении, но каждый раз, когда пытаюсь сосредоточиться, мое сознание проваливается в прошлое. Я покоюсь на ложе в триклинии моего дома, разглядывая в свете бронзового светильника бумаги Александра. Даже рабы, и те уже легли спать. «Хроникон» Александра лежит открытым и ведет меня по моей же истории. Больше всего меня поражает обилие имен, особенно в первые годы после прихода Константина к власти: Максенций наречен августом… цезарь Север убит… Галерий объявил Лициния императором. Имена, которые раньше означали безраздельную власть. Теперь их статуи убрали прочь, их имена преданы забвению. Разве что какой-нибудь чудак, читая книгу глубокой ночью, произнесет их вслух, да и то шепотом.

Трир, март 307 года, тридцать лет назад

Когда армия провозгласила Константина императором, Галерий повел себя, по обыкновению, неуклюже: занял выжидающую позицию. Он принял восшествие Константина на трон, ибо никак не мог противостоять этому, но дал ему младший титул цезаря, а не старший – августа, который Константин должен был унаследовать от отца. Если Галерий надеялся спровоцировать Константина на заговор, то ему это не удалось. Константин спокойно воспринял столь вопиющее неуважение к своей персоне. Более того, он отправил Галерию свои верительные грамоты, дабы показать, что готов служить под его началом.

Однако императоры теперь не такие, ка

раньше. В течение двухсот с лишним лет после первого Цезаря Августа бразды правления империей были сосредоточены в руках одного человека, императора. За последние же тридцать лет власть превратилась в некое совместное предприятие. Я до сих пор отказываюсь понять почему. Неужели империя стала такой огромной, такой разношерстной, что никто не в состоянии править ею единолично? Или люди настолько измельчали, что им велики башмаки гигантов, основавших некогда Рим? Как бы то ни было, последствия очевидны. Императоры подобны кроликам. Или он один, или их много. Диоклетиан расколол империю на две части, затем довел количество частей до четырех. Некоторые из этой четверки верховных правителей имели сыновей, которым требовалось наследство. Другие отреклись от власти, но потом передумали. В конечном итоге на титул непобедимого императора – Imperator Invictus – претендовали шестеро.

Шесть человек, каждый из которых завистливо поглядывает на других, не могут долго оставаться непобедимыми.

Двое из них – отец и сын, Максимиан и Максенций. Старого Максимиана пять лет назад уговорили отречься от престола, но отказ от императорского венца пришелся ему не по душе. Молодого Максенция, как и Константина, обошли повышением, однако в широких кругах преторианской гвардии Рима он имеет поддержку. Преторианцы хотят видеть его в пурпурной тоге императора. Это невозможная семейка, отец и сын стоят друг друга. У обоих вечно красные щеки, как будто они чего-то смущаются, и большие женские глаза, повидавшие, однако, немало жестокостей.

Но сегодня они благодушны как никогда. Они прибыли в Константинову столицу, Трир, чтобы отпраздновать свадьбу Константина и Фаусты, сестры Максенция. Это второй брак Константина, но первый никак не может помешать второму. И он, разумеется, не помешал: быстрый развод позволит Константину обзавестись куда более выгодной супругой. Все делают вид, будто это в порядке вещей. Никто не осмеливается сказать о том, что этот счастливый день не что иное, как тщательно просчитанное предательство. Заключая союз с парочкой узурпаторов, отцом и сыном, Константин не оставляет Галерию иного выбора, как выступить против него.

– Максимиану с Максенцием ничего не стоило заключить мир с Галерием и, объединившись, сокрушить меня, – объяснил мне Константин, когда я предупредил его о возможных последствиях. – Если Галерий хочет напасть на меня сейчас, ему придется выступить также и против моего нового тестя и шурина.

– Но тогда тебе придется защищать их, – заметил я.

– Возможно, – улыбнулся Константин.

На какое-то время воцаряется гармония. Мы собрались в тронном зале Константинова дворца, увешанного гирляндами и освещенного светом сотни факелов. Брачное ложе возвышается в центре зала и завешано пурпурным пологом, вытканным золотом и украшенным сценами охоты и сражений. Ложе это – символическое. Настоящее действо произойдет в другом месте и позднее. Раздается пение, оповещающее о приближении невесты. Она идет, освещаемая факелами, откуда-то из задней комнаты. Рабы распахивают двери, и на пороге появляется Фауста. Ее лицо закрывает тончайшая шелковая вуаль. Платье почти под самой грудью перехвачено шнурком, завязанным изощренным узлом Геркулеса. Жених должен развязать его, однако, зная Константина, я предполагаю, что он просто его перережет кинжалом. Свита невесты осторожно приподнимает ее над порогом – вряд ли им хочется уронить будущую жену императора. Все внимательно наблюдают за происходящим. Я не раз становился свидетелем тому, как невесты съеживались под придирчивыми взглядами окружающих, но Фауста, похоже, наслаждается ритуалом. Ей всего лишь пятнадцать, но ничего от девственницы в ее позе нет. Согнутая в колене нога под платьем слегка выдвинута вперед, спина выгнута. Фауста как будто всем своим видом намекает на то, что произойдет этой ночью.

Сжимая в руке факел, Константин делает шаг вперед. Рядом его личный прорицатель-гаруспик, который обычно гадает на внутренностях животных. Однако кровавых жертвоприношений на свадьбе Константина не будет. Константин берет Фаусту за руку и согласно брачному ритуалу спрашивает ее имя.

– Если ты Гай, то я Гайя, – отвечает она, повторяя слова настолько привычные и древние, что никто не задумывается об их смысле.

Когда Константин женился в первый раз, я стоял рядом с ним, исполняя роль прорицателя. Теперь, когда он стал императором, гадать ему может только другой император. Я пытаюсь не принимать это близко к сердцу.

Константин вручает ей факел. Его шурин Максенций передает ему золотой кувшин, наполненный водой. В свою очередь, Константин передает его Фаусте. Затем приподнимает ее вуаль.

Каковы бы ни были политические мотивы этого брака, нельзя отрицать физических достоинств невесты. Семейное сходство прекрасно заметно в Фаусте. Длинные ресницы, гладкая кожа, женственность, не вполне подобающая ее отцу и брату, придают ей чувственную красоту. Она сейчас в том возрасте, когда тело наливается, как спелый плод, и под платьем хорошо различимы округлости гр

ди и бедер. А вот лицо все еще сохраняет детскую невинность. Опасный возраст.

Константин подводит Фаусту к брачному ложу. Опустившись на него, они сливаются в нарочито страстном объятии, тогда как гости становятся в очередь, чтобы поздравить новобрачных. В этом зале находятся три императора, и право первенства – весьма болезненная вещь. И все же нет никаких сомнений в том, кто должен подойти к ложу первым. Мать Константина, вдовствующая императрица Елена. Ей шестьдесят, но она все еще самая властная женщина в этом дворце: высокие скулы, строго поджатые губы, голубые глаза, которые не упускают из вида ни одной мелочи. Костлявые плечи горделиво развернуты и нисколько не сутулятся. По слухам, ее мать была хозяйкой публичного дома, но я знаю Елену всю жизнь и никогда не осмеливался спросить, так ли это. По ее лицу, покрытому толстым слоем пудры и румян из финикийского Тира, невозможно угадать, о чем она думает. Возможно, желает, чтобы брачная церемония была совершена по христианскому обряду. Или вспоминает о том, что уже видела нечто подобное раньше, когда отец Константина развелся с ней, чтобы заключить более выгодный брак. На самом деле параллель еще более очевидна. Отец Константина развелся с Еленой, чтобы взять в жены одну из старших дочерей Максимиана. Теперь Константин отказался от первой жены, чтобы жениться на другой, младшей дочери многодетного старика. Его тесть станет его же шурином. Даже женщины в этой семье – потомственные узурпаторши.

Позади Елены, цепляясь за ее юбку, в очереди стоит маленький мальчик. Никто не смеет прикасаться к ней, но Крисп ее единственный внук и потому имеет право на поблажки, на которые не может рассчитывать даже Константин. Возможно, он напоминает ей сына в детском возрасте. Если посмотреть на профиль Константина, отчеканенный на монетах, то видно, что Крисп его отпрыск. У него такое же круглое лицо, такой же лучистый взгляд. Елена поднимает мальчика и усаживает на ложе. Константин обнимает его и ерошит волосы. Фауста целует малыша в щеку. Она улыбается, правда, не вполне искренне. Взгляд, который Фауста бросает на Криспа, заставляет меня вспомнить о кукушке, оценивающей яйца другой птицы.

Наставник Криспа, худощавый мужчина с длинной бородой, подбегает к брачному ложу и стаскивает мальчика на пол. Толпа смеется.

– Что с ним станет, как ты думаешь? С юным Криспом?

У меня за спиной появляется какой-то придворный сановник, имени которого я не помню. Он протягивает новобрачным кубок, предлагая выпить за их счастье.

– Неужели император оттолкнет его, как ты думаешь?

Я терпеть не могу такие игры, в которых нужно что-то угадывать.

– Он все также остается сыном Константина, его первенцем, – твердо заявляю я. – Константин ни за что от него не откажется.

Константин сам знает, как больно ребенку видеть, как от его матери отказываются в пользу другой женщины, более выгодной партии. Что, однако, не помешало ему сделать то же самое, что и некогда его отец.

Слишком много жен, слишком много императоров и слишком много сыновей, повторяющих ошибки отцов. Неудивительно, что империя постоянно воюет сама с собой.

Глава 11

Скоростной поезд, район Реймса, наши дни

Зачем Майклу понадобился свиток, которому не менее тысячи семисот лет?

Почему он был готов заплатить сто тысяч евро за возможность прочитать написанное в нем, хотя даже не знал, о чем будет текст?

Откуда у него такие деньги?

Эти вопросы теснились в голове Эбби, пока она, сидя в поезде, смотрела в забрызганное дождем окно. На светящемся табло над дверью вагона была видна скорость поезда. 287 километров в час. Мчусь вперед, но куда?

Деньги у Майкла водились всегда. И незачем кривить душой: они были частью его привлекательности. Не сами деньги, а то, как он обходился с ними, его экстравагантные поступки. Для Эбби, дочери пастора, излишества были не просто исключены. Они были верхом безнравственности. Находиться рядом с тем, кто сорит деньгами без сомнений и сожалений, было глотком свободы. Его уникальный автомобиль, который в Приштине не осмеливались трогать даже местные гангстеры. Шампанское и дорогие вина, которые лились рекой каждый раз, когда они приходили в ресторан. Номера в дорогих отелях, когда они куда-нибудь выезжали. И всякий раз, когда Эбби начинало казаться, что она привыкла к этому транжирству и ее уже ничем не удивить, Майкл находил новый, еще более шокирующий способ потратить презренный металл, что, однако, вызывало у нее неизменный восторг. В тех редких случаях, когда она что-то говорила по этому поводу, Майкл лишь пожимал плечами и целовал ее в лоб.

На тот свет деньги с собой не заберешь.

Зазвонил телефон. Эбби не узнала рингтон и, лишь почувствовав на себе взгляды других пассажиров, поняла, что звонят ей. Впрочем, чему удивляться. Она впервые услышала, как звонит ее новый телефон.

Она нажала кнопку приема.

– Эбби? Это Марк. – Ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, кто это. – Марк с работы. Вы сейчас не в Англии?

Эбби насторожилась. Откуда

он знает? Должно быть, рингтон прозвучал иначе.

– У меня нет особых дел в Лондоне, – ответила она. – Я подумала, что перемена мест мне не повредит.

– Верно. Черт. Смотрю, вам не сидится на месте. Домой собираетесь возвращаться?

– Я как раз на пути домой.

– Прекрасно. Позвоните мне, когда вернетесь, и мы организуем для вас встречу.

– Нашли работу для меня?

– Поговорим об этом.

Лондон

Марк встретил ее в фойе и провел в свой кабинет. Эбби вновь прошла по огромным, пустым, слегка пугающим коридорам. Статуи государственных деятелей Викторианской эпохи, одетых как древнеримские полководцы, стояли в тени – одна империя по соседству с другой. С потолочного фриза на нее взирали классические античные грации: Доверие, Стойкость, Справедливость. Все, во что Эбби когда-то верила.

Марк вновь привел ее на третий этаж, все в тот же конференц-зал. Окна выходили на огромный мраморный атриум, где столетие назад хозяйка империи принимала знаки почтения от своих заморских подданных. Теперь это место использовалось главным образом для проведения семинаров и вечерних приемов с коктейлями.

– Как поездка? Были в каком-то приятном месте?

– Я ездила в Париж.

– Ммм, замечательно. В это время года там просто прелестно. Надеюсь, вам удалось попасть на выставку Матисса? И как долго вы там пробыли? Где останавливались? Сколько вам положить сахара?

Казалось бы, совершенно бессодержательный разговор, пока Марк готовил кофе, но у Эбби возникло ощущение, что ее собеседник весьма внимательно вслушивается в ее ответы.

– Когда я смогу вернуться на работу?

– Что, не терпится, да?

Это надо же какой наглец! Я пригибалась под пулями в зонах боевых действий, в то время как ты прятался за сараем для хранения велосипедов, пуская слюни над порнографическими журнальчиками, подумала Эбби.

– Отдел кадров обеспокоен состоянием вашего здоровья, – сказал Марк. Последние три слова он подчеркнул жестом, означающим кавычки. – Прежде чем определить вас на новую работу, они настаивают на вашем полном освидетельствовании – медицинском, психиатрическом, профессиональном.

Эбби сделала максимально осмысленное лицо.

– Психиатрическое освидетельствование?

– Вы перенесли серьезную психологическую травму, стресс, пережили настоящее горе. В вашем досье сказано, что у вас была частичная потеря памяти.

– Да, была. Верно. Кратковременная. Разве они никогда не слышали о том, что навыки восстанавливаются?

– Мы просто беспокоимся за вас. – Марк снял очки и смерил ее взглядом типа «ничто не должно рассорить нас». Эбби захотелось отвесить ему звонкую пощечину.

– Тогда почему вы захотели увидеться со мной?

– Собственно, это не я, – ответил Марк и уничижительно улыбнулся. – Я всего лишь посредник, передаточное звено. Мальчик на побегушках.

– Привет!

В дверях вырос какой-то мужчина и, войдя в комнату, закрыл за собой дверь. У него были пепельные, коротко – Эбби сказала бы даже, неудачно – подстриженные волосы и суровое лицо. Это, а также предельно экономные, точно рассчитанные движения напомнили Эбби солдат, с которыми ей доводилось встречаться.

– Миссис Кормак, позвольте представиться. Мое имя Джессоп.

– Джессоп – с Воксхолла, – коротко пояснил Марк.

Это означало, что ее новый знакомый из внешней разведки. Той самой, что известна как МI-6.

Джессоп сел за стол напротив нее, расстегнул принесенную сумку и вытащил из нее небольшой пластмассовый предмет в форме авторучки.

– Это ядовитые чернила или что-то другое? – На этот бестактный, почти хулиганский вопрос Эбби толкнули расшалившиеся нервы.

– Устройство для записи голоса, – ответил Джессоп и нажал на кнопку миниатюрного аппарата. Зажегся красный огонек.

– Эта беседа происходит в соответствии с положениями Закона о государственной тайне. Пожалуйста, назовите свое имя и подтвердите, что вам известно о том, что наша беседа записывается.

Беседа?

– При чем тут Закон о государственной тайне?

– Это всего лишь формальности, – поспешил заверить ее Марк. – Просто ставим точки над «i». Это необходимо для вашей же безопасности и защиты.

Ах, вот оно что! Оказывается, я под защитой. Что ж, приятно слышать.

– Чего вы хотите?

– Мы не верим в то, что смерть Майкла Ласкариса была случайной.

Эбби чуть не опрокинула на него чашку с кофе.

– Конечно, не случайной! Бандиты ворвались на виллу и убили его!

– Бывает так, что людей убивают случайно, – сказал Марк, пытаясь сгладить возникшую неловкость. – Просто человек оказался не в том месте, не в то время. Мистер Джессоп хочет сказать, что не думает, что это был именно такой сценарий.

– У нас есть все основания полагать, что мистер Ласкарис был убит намеренно, – повторил ту же мысль Джессоп.

Дыши глубже, мысленно велела себе Эбби. Спокойствие, только спокойствие

– И?

– Ранее вы заявили, что та вилла в Черногории якобы принадлежит некому итальянскому судье.

– Так мне сказал Майкл.

– На деле же она зарегистрирована как собственность некой фирмы в Венеции, организующе

чартерные рейсы яхт. Которая, в свою очередь, является филиалом некой судоходной компании со штаб-квартирой в Загребе. Предполагается, что ее владелец – Золтан Драгович.

– Я обязана его знать?

– Вы работали на Балканах и никогда не слышали имени Золтана Драговича? – удивился Джессоп.

Марк оторвал голову от блокнота.

– У нее была потеря памяти, – произнес он, как будто в ее оправдание.

Но Эбби вспомнила и, положив руки на стол, бросила взгляд на Джессопа.

– Он гангстер.

Джессоп сухо усмехнулся.

– Можно сказать и так.

– Видите ли, это выглядит не слишком красиво, – вновь вмешался в разговор Марк. – Старший таможенный чиновник Евросоюза останавливается в доме, который принадлежит человеку, которого разыскивают по всей Европе.

– Майкл этого не знал, – стояла на своем Эбби.

– Он когда-нибудь упоминал имя Драговича?

– Никогда.

– Вы связывались с кем-либо из сообщников Майкла после того, как вернулись в Англию?

– Сообщников? – недоверчиво посмотрела на него Эбби. – Вы говорите таким тоном, будто он преступник.

– Коллег? Друзей? Родственников?

– Я навестила его сестру, живущую в Йорке. Хотела выразить ей соболезнования.

– Откуда вам известен ее адрес?

– Кто-то прислал мне его по почте. – Она в отчаянии посмотрела на Марка, но тот что-то писал в блокноте и не поднимал головы. – Разве не вы?

– Я не знаю, о чем вы.

Эй, выше нос, сказала она себе. С тобой случались вещи и похуже. Не ты ли сидела в хижине в какой-нибудь забытой богом дыре, и из всех присутствующих только у тебя одной не было оружия. Вспомни. Жуткий запах пота, крови и ружейной смазки. Боевики – некоторые из них совсем мальчишки – держат тебя на прицеле винтовок. Их ноздри раздуваются от кокаина, которого они нанюхались для храбрости. Тогда единственной защитой Эбби был листок бумаги из суда. Суда, до которого от тех мест было пять тысяч миль.

Но это было там – во «внешнем мраке». Кстати, фраза по-прежнему в ходу у старых сотрудников. Здесь же она дома. Все эти годы во всех этих адских точках планеты остаться в живых ей помогали – нет, не листки бумаги и не дипломатическая аккредитация. Отнюдь не они, а ее вера, непоколебимая вера в то, что, несмотря на все бессмысленные бюрократические ошибки, правительство ее страны пытается творить в мире добро. И вот теперь это же самое правительство заперло ее, Эбби Кормак, в комнате и искажает ее слова оскорбительными намеками и ложью.

– Что заставило вас поехать в Париж? – спросил Джессоп.

– Я решила устроить себе отдых.

– Менее двух месяцев назад в вас стреляли. Вы вернулись домой всего две недели назад. И вот теперь вы отправляетесь в другую страну на поиски приключений.

– Марк говорит, что в этом нет ничего удивительного. По его мнению, это часть процесса выздоровления.

Джессоп удивленно поднял брови и скептически посмотрел на нее. Эбби сочла это неким подобием комплимента. Марк взял папку и принялся листать лежавшие в ней бумаги.

– Согласно сведениям, полученным от нашего человека в Подгорице, на месте преступления полиция нашла золотое ожерелье. Вы сказали, что оно ваше, верно?

– Да, сказала.

– Подарок от Майкла?

– Да.

– Можно мне взглянуть на него?

Заметив, что Эбби собралась что-то сказать, Марк опередил ее возражения.

– Должен избавить вас от конфуза. Охранники на входе, досматривавшие вашу сумочку, сообщили, что видели лежавшее в ней ожерелье. Его вообще-то нельзя не заметить.

С этими словами он протянул руку.

– Прошу!

Эбби ужасно не понравился его приказной тон, начальственное выражение его лица. Будь это в ее в силах, она бы стерла с его физиономии эту самодовольную улыбочку. Вот только как это сделать? У нее возникло желание броситься прочь, сбежать отсюда, но красный огонек рядом с дверью даже не думал мигать. Вторым желанием было закричать в голос, но такой радости она им не подарит.

Она покопалась в сумочке и вытащила ожерелье. Марк расплылся в улыбке. Эбби тут же захотелось выбить ему все зубы.

– Думаю, мы на время оставим его у себя.

Конечно, устало подумала Эбби. Они хотят увидеть, как я сейчас поведу себя. Но они не дождутся моей истерики. Я сдержусь. По крайней мере, на это сил у меня хватит.

Взяв сумочку, Эбби встала.

– Думаю, мне пора.

Марк продолжал разглядывать ожерелье. Джессоп проводил ее до двери.

– Будьте осторожны! – предупредил он.

– Желаете, чтобы родное правительство в очередной раз не посадило меня под замок и не ограбило?

– Кто-то хотел убить Майкла. Вполне возможно, что они могут начать охоту и за вами.

С этими словами Джессоп провел карточкой-ключом по считывающему устройству замка. Зажегся зеленый огонек. Эбби молча шагнула за порог. Никто даже не попытался ее остановить.

Она не знала, куда пойти. У нее было такое чувство, будто она болтает ногами, уцепившись за конец веревки, уходящей куда-то в небеса. Каждое лицо, обращенное в ее сторону, каждый шаг за ее спиной, каждая рука, толкнувшая ее в уличной толпе на Трафальгарской площади,

ак будто обвиняли ее в чем-то ужасном, о чем нельзя говорить вслух. А ведь именно этому мы якобы хотели положить конец, подумала она. Вине без улик, обвинениям без доказательств. Чтобы никто не мог выставить человека за порог, отняв у него то, что принадлежит ему по праву.

Последнее показалось обиднее всего. Ожерелье было последней памятью о Майкле. Расстаться с ним было равносильно худшему из предательств.

Зачем тебе нужно знать? – устало спросил внутренний голос. Другой ответил, как и всегда, твердо и настойчиво: потому что он заслуживает справедливости.

Сначала Эбби брела, куда ее несли ноги, но постепенно в ее сознании сформировалась цель. Ее походка сделалась легче, шаг тверже, и она не без радости отметила, что шрам на боку дает о себе знать не так сильно, как раньше. Вскоре она оказалась на Саутгепмтон-роуд, миновала Рассел-сквер, прошла мимо Британского музея, после чего направила стопы на северо-восток, пока не оказалась на Юстон-роуд. Напротив высилось здание Британской библиотеки, огромная колоннада из красного кирпича, соседствующая с вокзалом Сент-Панкрас. Во дворике бронзовый гигант, изображающий Ньютона, склонился над свитком с записью математических законов. Вход в библиотеку, словно пара часовых, стерегли железные деревья без листьев. Внутри охранник затянутой в резиновую перчатку рукой порылся в ее сумочке. Здесь ничего нет, так и подмывало ее крикнуть во весь голос.

Да, она ушла из конторы без ожерелья, но из библиотеки с пустыми руками не уйдет. Марк с Джессопом проговорились, и теперь у нее было имя. А имена, в этом она убедилась за десять лет постоянных попыток биться в закрытые двери, – это ниточка, что способна вывести вас из лабиринта. Эбби вошла в читальный зал, села перед компьютером и взялась за поиски. Ответы не заставили себя ждать.

Золтан Драгович. Военный преступник, организатор работорговли, в том числе поставки на Запад секс-рабынь, наркобарон, шпион – в общем, полный джентльменский набор балканских «добродетелей». Определенно – миллионер, предположительно – миллиардер.

Место рождения точно неизвестно. Дата – по некоторым источникам, 1963 год. По слухам, сын отца-албанца и матери-сербки, однако, насколько известно, никто еще не признался в том, что Драгович их сын. Считается, что с середины 1980-х годов Золтан Драгович активно участвовал в жизни преступного мира итальянской столицы. Сначала – в качестве рядового бандита, затем сколотил свою собственную банду, соперничавшую с печально известной группировкой «Банда делла Мальяна». В результате кровавых разборок подмял под себя итальянцев. В 1991 году, когда его родная страна погрузилась в пучину хаоса, вернулся в Югославию и крупно нажился на кровавых событиях тех лет.

Эбби продолжила чтение. В 1991–1995 годах Драгович фактически организовал государство внутри государства. Силы НАТО пытались бомбардировками загнать страну в темное средневековье. Драгович их опередил, причем без всяких авиационных бомб. По сути дела он провозгласил себя – в духе варварских времен – вождем военизированного царства, основанного на грабежах, насилии и нескончаемых войнах. За это Драгович получил кличку Потрошитель. Его полувоенные формирования лишь слегка уступали по численности югославской национальной армии, а по свирепости превзошли все противоборствующие силы. Но если другие убивали людей по политическим или религиозным мотивам, то для Драговича на первом месте стояли деньги. Когда сербов попытались прижать экономическими санкциями, цены в стране взлетели до небес. А с ценами и его доходы. Бензин, золото, сигареты, обувь – если где и торговали ими, рынок этот обязательно принадлежал Драговичу. Он присвоил себе награбленные сокровища из музея в Сараеве и продавал их коллекционерам по всей Европе.

Но вскоре Дейтонские соглашения положили конец войне в Югославии, и Драгович на время затаился. Пока его подручные и командиры других полувоенных формирований тратили в Белграде свои военные трофеи на оргии с алкоголем и наркотиками, он ушел в тень. По всей видимости, вообще исчез из страны. Поговаривали, что Драгович опасался репрессий со стороны государственных властей, которым его молчание было только на руку. «Неужели Потрошитель боится смерти?» – вопрошал заголовок в сербском журнале «Време». Впрочем, согласно другим данным, Драгович якобы отправился в путешествие по крупнейшим городам Европы. Лондон, Париж, Амстердам, Франкфурт, Рим, Стамбул. То есть туда, где торговля героином процветала особенно бойко. В прессе промелькнуло сообщение о том, что в качестве туриста он даже побывал в Международном уголовном суде в Гааге. Прошел мимо охраны и пятнадцать минут посидел на галерее, на которую пускают посетителей. Никто не обратил на него внимания.

В 1999 году его покровитель Слободан Милошевич решил повторить «гастрольный тур» со старым репертуаром, а именно, предпринял короткую, но кровопролитную попытку сделать с Косово то же самое, что в свое время с Боснией. НАТО терпело это безобразие три месяца, после чего подняло в в

здух бомбардировщики. Все решили, что Потрошитель – как и прочие сербские полевые командиры – попытается в последний раз нажиться на человеческом горе в дни войны, однако Драгович вопреки ожиданиям остался в Европе.

Кое-кто утверждал, что Потрошитель якобы поставлял для армии албанских националистов – УЧК[10 - Армия национального освобождения (алб. Ushtria Зlirimtare Kombлtare).] – оружие, ранее принадлежавшее ирландской ИРА[11 - Ирландская республиканская армия (англ. Irish Republican Army) – ирландская национально-освободительная организация, добивающаяся полной независимости Северной Ирландии от Соединенного Королевства.], закупками которого он занялся.

Возможно, свою роль сыграли его албанские корни, но нельзя было исключать и того, что он понял: Милошевич обречен. Возможно, поэтому он решил заранее приобрести благосклонность вчерашних врагов. Год спустя, если верить слухам, Драгович взялся помогать албанским террористам, пытавшимся разжечь огонь гражданской войны в соседней Македонии. На этот раз Драгович проиграл. НАТО вскоре вошло в Косово и Македонию и показало гангстерам, что такое настоящая военная власть.

Драгович больше не пытался свергать правительства, зато, как писала тогда пресса, взялся активно зарабатывать деньги. В то время как силы закона постепенно – стараниями либо гаагского суда, либо сербской полиции – отловили остальных его соучастников и «коллег», Драгович оставался в тени. Он стал последним гангстером прошлого, который еще не сложил оружия. Международный уголовный суд выдал ордер на арест Драговича, обвиняя его в военных преступлениях. Интерпол разыскивает его как активного участника наркоторговли и похищения людей. Однако со временем о нем постепенно начали забывать. Правоохранителям едва не повезло в 2008 году, когда турецкие власти задержали его в Стамбуле, однако Драговичу удалось бежать прежде, чем начались процедуры по его экстрадиции. Предположения о том, что к бегству Драговича – в награду за некие его услуги – приложили руку спецслужбы России, последними активно опровергались.

Чувствуя себя изрядно усталой, Эбби откинулась на спинку стула. Дело было не в Драговиче, не в его темных делах, а в ее болезненном копании в собственном прошлом. Драговича она ни разу не видела в глаза, а вот с некоторыми документами Международного трибунала по его делу работать ей приходилось. Однажды она отправилась вместе со взводом миротворцев НАТО в поездку в дальний уголок Боснии, где в заброшенном крестьянском доме якобы видели Драговича. Тогда они не нашли в том доме ничего, кроме кучи тряпья и дохлой вороны.

Она внимательно вглядывалась в фотографию на экране. В досье фотоснимков Драговича было крайне мало. Фото было маленькое и не очень резкое, как будто его вырезали из снимка бо?льших размеров. Узкое лицо, заостренная нижняя челюсть и черные глаза, буравящие объектив, как будто Драгович заметил фотографа.

Что у Майкла могло быть с ним общего? Драгович заправлял одной из крупнейших преступных группировок в Европе. Полем его деятельности было главным образом Косово. Скорее всего, Майкл столкнулся с ним по каким-то служебным делам.

Тогда почему ты отвез меня на эту виллу, если знал, кому она принадлежит?

Эбби нажала на кнопку мыши с такой силой, что пластмассовая штуковина едва не треснула. Окошко на экране закрылось, лицо исчезло.

В читальном зале было душно. Эбби срочно требовался глоток свежего воздуха. Она прошла мимо стопок старинных книг, запертых в стеклянных витринах в центральной части здания, и спустилась по лестнице вниз, во внутренний дворик. Ей нужно было принять таблетку, но она ограничилась сигаретой. Копаясь в сумочке, Эбби увидела, что на телефоне зажегся экран. На время работы в читальном зале она выключила звук, но кто-то прислал ей текстовое сообщение. Сердце тотчас упало. Единственным, кому она звонила по этому телефону, был Марк.

Чего еще они от меня хотят?

Дрожа на холодном вечернем воздухе, она вынула из сумочки телефон и открыла сообщение. Странно, но номер отправителя не определялся.

ARCUMTRIUMPHISINSIGNEMDICAVIT. Пятница 17.00. Могу помочь.

Глава 12

Константинополь, апрель 337 года

Я просыпаюсь на рассвете, сжимая лежащий под подушкой кинжал. Ночью кто-то унес масляный светильник. Меня тотчас охватывает паника. Что еще они могли забрать? Впрочем, обшарив постель, понимаю, что могу не беспокоиться. Книга Александра и ожерелье на месте. Должно быть, один из моих рабов бодрствовал, пока я спал. Он не осмелился накрыть меня одеялом. Мои рабы знают, что, когда я сплю, ко мне нельзя прикасаться.

Умываюсь, одеваюсь и совершаю поклоны моим предкам-богам. Этот дом – подарок самого Константина и построен с размахом: он слишком велик для старого одинокого человека. Большая часть комнат стоят запертыми, подобно воспоминаниям далекого прошлого. Мой домоправитель приносит мне хлеб с медом и новости об утренних визитерах. Похоже, что призрак моей репутации все еще бродит по улицам этого города, коль редкие наивные души до

сих пор полагают, будто я по-прежнему в фаворе у императора и чем-то могу им помочь. В основном я отсылаю их прочь, даже не выслушав. Когда вы далеко не молоды, бесцельно тратить драгоценное время – непозволительная роскошь.

Домоправитель просматривает список.

– И еще один жрец. Христианский священник.

У меня вырывается недовольный стон. До вчерашнего дня я был уверен, что больше никогда не буду иметь ничего общего с христианами. И вот теперь они не дают мне спокойно закончить завтрак.

– Он говорит, что его зовут Симеон.

Я не показываю истинных чувств и продолжаю жевать хлеб. Это прекрасная практика для тех, кто бывает в суде. Рабы знают тебя лучше, чем придворные, их трудно обмануть.

– Начну с христианина.

Домоправитель кивает, как будто именно этого и ожидал. Он усвоил эту игру даже лучше, чем я.

– Отведи его в комнату для приемов.

Спустя четверть часа я нахожу там Симеона. Это довольно невзрачная комната. На стенах простая штукатурка, которую я так и не удосужился покрыть краской. На полу одноцветная плитка. В редких случаях, когда я принимаю просителей, то делаю это здесь. Мне нравится наблюдать за тем, как при взгляде на бедность обстановки на их лицах появляется гримаса разочарования.

Но на Симеона комната не производит никакого впечатления. Он стоит посередине комнаты, держа руки за спиной, с улыбкой глядя на сырое пятно на потолке. Христиане хитры: любят выставлять напоказ скромность.

– Я так и не узнал, кто убил Александра, если ты пришел спросить меня именно об этом, – обращаюсь к нему я.

Мои слова лишают его самообладания. Он заливается краской. На какой-то миг его лицо искажает злость. Я наблюдаю и делаю выводы. До этого я встречался с ним дважды. Один раз в библиотеке, второй – в разгромленном жилище убитого. Либо Симеон наделен прискорбной способностью оказываться не в том месте не в то время, либо он виноват, как Ромул.

– Мне подумалось, ты мог бы пойти и встретиться сегодня с епископом Евсевием.

– Мог бы, – соглашаюсь я. Почему он говорит это? Чтобы перевести подозрения с себя на другого человека? – Ты сказал, что епископ не способен на такое.

– Я могу помочь тебе с ним.

– Разве я нуждаюсь в помощи?

– Разве ты знаешь, где его искать?

Наш словесный поединок меня смешит, хотя мой смех заставляет Симеона съежиться от гнева. Он очень непонятлив: Константинополь еще не превратил его манеры в острое оружие, которое мы выковываем, набираясь жизненного опыта. Жаль, если мне придется обвинить его в убийстве.

На мой взгляд, самое трудное в поисках епископа Евсевия – разглядеть этого человека в окружающей толпе. Он бывает в церкви, которую Константин возвел рядом со своим дворцом на дальнем мысе полуострова. В приступе благодушия или же принимая желаемое за действительное, Константин посвятил эту церковь Священному Миру.

От моего дома до церкви недалеко, но жара дает о себе знать. Пока я туда добирался, я сильно вспотел, лицо испачкалось налипшей пылью. Флаги на домах изредка подрагивают при слабом дуновении ветра со стороны моря. Константинополь – это, по сути, два города: город, который уже существует, и город, который все еще растет. Город живых – это город торговцев и посетителей бань; адвокатов и их клиентов, спешащих в суды; женщин и детей, стоящих в очереди в ожидании раздачи зерна. Силуэт будущего города вырисовывается на горизонте. Его приближение слышится в стуке инструментов, отчего порой кажется, что из-за холма вот-вот покажется шагающий строй. Пока мы живем в одном городе, вокруг нас постепенно принимает очертания и растет город новый.

Еще относительно рано, но толпа в храме настолько велика, что даже выплеснулась на площадь. Высокие двери церкви распахнуты. Внутри за мраморной кафедрой стоит человек в расшитых золотом одеждах и что-то вещает. Я не собираюсь переступать порог, однако протискиваюсь сквозь толпу поближе к входу, чтобы разобрать слова. В круглое окно, заливая говорящего золотистым светом, проникают солнечные лучи, отчего кажется, будто они выжигают монограмму прямо у него на лбу. Богато украшенная стена за его спиной отделяет святилище в дальней части храма. Христиане – мастера заинтриговать людей своими таинствами, но лишь посвященным дано узреть, как эти таинства совершаются.

Евсевий говорит о боге по имени Христос. Я силюсь понять его. Он вещает что-то о его сути и его сущности, разнице между вечным и бесконечным.

– Христос – глава церкви и спаситель тела ее, подобно тому, как муж – глава жены своей. Посему должно считаться оскорблением Богу то, что церковь наша здесь, в Константинополе, все еще взыскует о главе. Призываю вас, братья и сестры, решить сию задачу быстро и справедливо.

Я бросаю взгляд на Симеона, который внимательно слушает Евсевия.

– О чем он говорит?

– Разве ты не знаешь, что патриарх Константинопольский умер три месяца назад?

Я слышал об этом.

– В его смерти не было ничего подозрительного?

– Он был старый человек, проживший тяжелую жизнь. Ничего необычного в его сме

ти не было. Евсевий – один из тех, кто способен заменить его.

– Так вот о чем Александр хотел вчера поговорить с Евсевием в библиотеке?

– Он ничего об этом не говорил.

– Был ли Александр тем, кого прочили на пост патриарха? Являлся ли он его соперником?

– Он сказал, что слишком стар.

Произнося эти слова, Симеон как будто ощетинивается. Я пристально смотрю ему в глаза.

– Мы говорим с тобой о смерти твоего хозяина, – напоминаю я. – И ты главный подозреваемый.

– Александр был против избрания Евсевия.

– Получается, что, поскольку Александр мертв, Евсевий беспрепятственно становится верховным правителем церкви?

Евсевий закончил свою речь. Толпа устремляется внутрь, к святилищу, к получению таинства – те, кому это позволено.

Остальные потихоньку расходятся. Однако несколько человек задерживаются, заглядывая внутрь темной церкви, как собаки, собравшиеся у дверей кухни. В большинстве своем это молодые люди, опьяненные собственной силой. На отдалении от них – старик с растрепанными волосами. Подперев руками острый подбородок, он сидит на корточках на ступеньке колоннады, голодными глазами глядя внутрь церкви.

Есть в нем нечто притягательное. Я указываю на него Симеону.

– Ты знаешь, кто это?

Симеон опешил настолько, что дважды вертит головой, глядя сначала на меня, потом на старика. Он отказывается поверить, что я настолько невежествен.

– Да это же Астерий Софист!

Видя, как я реагирую на это имя, он кивает, обрадованный тем, что наконец-то нашел во мне единомышленника. Но это не так.

– Симмах сказал, что Астерий был вчера в библиотеке.

Астерий значится в моем списке.

– Я не видел его там.

– Симмах сказал, что Астерий христианин. Почему же он не заходит в церковь?

На лицо Симеона возвращается торжествующее выражение.

– Во время гонений его схватили. Гонители христианства предложили ему выбор: предать церковь или принести себя в жертву, приняв мученическую смерть за Христа.

– И он до сих пор жив.

Симеон сплюнул в пыль.

– Примерно с десяток христиан, пара семей, в которых были дети, прятались в пещере под его домом. Он выдал их императору Диоклетиану, по приказу которого их распяли. Поэтому его и прозвали Софистом – он готов сказать, что верит во что угодно. Ему запрещено входить в церковь.

– Но он все равно приходит сюда, – говорю я и вновь смотрю на Астерия. Глаза его прищурены, рот слегка приоткрыт. Тело напряжено, как будто терзаемое плотским желанием. – Как ты думаешь, знал ли он в годы гонений Симмаха? Или Александра?

– Спроси у него сам. Я в ту пору еще не родился.

Перехожу площадь и останавливаюсь перед стариком. Я нарочно загораживаю ему церковь. Он ждет, когда я отойду в сторону.

Я продолжаю стоять, и он вынужден поднять голову.

С высоты моего роста он кажется скрюченным карликом. Лицо у него серое, все в каких-то пятнах. Скрытые рукавами руки лежат на коленях. Я сажусь рядом с ним на ступеньку.

– Тебе должно быть очень трудно. Это все равно что смотреть на свою первую любовь, у которой муж и дети.

Старик молча продолжает смотреть на храм.

– Наверно, я должен назвать тебе мое имя. Меня зовут…

– Гай Валерий Максим. – Он буквально выплевывал эти слова, словно центурион, который вызывает людей на порку. – Твоя дурная слава бежит впереди тебя.

– Твоя тоже.

– Я покаялся в своих грехах. Ты можешь сказать о себе то же самое?

– Вообще-то я хорошо сплю.

Тогда он наконец смотрит на меня, и хотя возраст туманит его взор, глаза его как будто пронзают меня насквозь.

– Ты пришел расспросить меня про епископа?

– А у тебя есть что рассказать мне?

– Я был в библиотеке. Думаю, тебе уже сказали об этом. Не иначе как это Аврелий Симмах постарался тебе помочь.

– Ты знаешь его?

– Мы с ним старые друзья. – Мой собеседник спотыкается на последнем слове, как будто пытается разгрызть орех. – Во время гонений мы оба находились в тюрьме. Тебе это известно? Только один из нас был в цепях. Обрати на это внимание. Мы были не в равных условиях. У него было преимущество.

– Ты видел в библиотеке епископа Александра?

Астерий удивленно поднимает брови. Кожа вокруг глаз натягивается, отчего кажется, что они вот-вот вылезут из орбит.

– Я с трудом вижу то, что у меня перед носом.

Мне вспоминается его прозвище. Софист – это человек, способный извратить любой довод.

– Ты встречал его там?

– Нет.

Я указываю на церковь.

– Что ты скажешь о епископе Евсевии?

– Что я могу о нем сказать?

– Он тоже был там.

– Если и был, то обошел меня стороной. Он не любит, когда нас видят рядом. Церковники этого не любят… так же как и твой юный друг, который стоит вон там. – Астерий кивает в сторону Симеона, который беспокойно топчется на месте, как будто по его ногам ползают муравьи. – Они боятся, что я утащу их вслед за собой в ад.

Симеон тянет меня за руку и что-то невнятно произносит о том, что служба в церкви заканчивается. Я встаю и смотрю на сгорбленного старика.

– Ты знаешь, кто убил епископа Александр

?

Его лицо становится чистым и невинным, как дождь.

– Это известно лишь одному Богу.

– Ты не убивал его?

Астерий протягивает руки, словно нищий, просящий подаяния. Рукава закатываются до локтя. Симеон издает удивленный возглас и отворачивается. Я смотрю на руки старика с профессиональным интересом.

У него нет кистей, вместо них торчат морщинистые обрубки.

– Полуслепой старик, безрукий, не мог размозжить Александру голову.

Мы идем через площадь, вливаясь в толпу, покидающую храм. Симеон злится.

– Почему ты постоянно спрашиваешь людей о том, не убивали ли они Александра? Надеешься, что они честно ответят тебе?

Я замедляю шаг, чтобы Симеон смог меня догнать.

– Когда я был молодым армейским офицером, одного из моих солдат закололи в пьяной драке в таверне. С убитым было трое других воинов. Когда я спросил их, кто виноват, два из них дали мне один и тот же ответ. Третий назвал одного из этих двух.

– Он солгал?

– Он говорил правду. Двое других сговорились, чтобы вина пала на него.

Пока Симеон переваривает мое поучение, движение толпы внезапно меняется. Люди останавливаются, освобождая проход. Нас с Симеоном отталкивают назад.

Золотые носилки как будто плывут по воздуху. Восьмерых рабов-скифов, что обливаются потом под их тяжестью, почти не видно. На красных занавесках вышита императорская монограмма. Рядом изображение павлина. Это эмблема Констанцианы, сестры Константина.

– У Евсевия знатная паства, – замечаю я.

Носилки проплывают мимо нас и исчезают в воротах дворца. Толпа снова приходит в движение. Мы с Симеоном обходим церковь кругом и заходим внутрь через небольшую дверь в восьмиугольной пристройке. У моего спутника озабоченный вид. Мне трудно сказать, кто или что тому причиной: Евсевий или мое присутствие в церкви. Однако на нас здесь никто не обращает внимания. Помещение заполнено людьми, они снимают с себя одежду и о чем-то беспечно разговаривают. На какое-то мгновение мне кажется, будто я попал в бани. Должно быть, это священники переодеваются после церковной службы.

Евсевий – немолодой коренастый мужчина. У него обвисшие щеки, редеющие волосы и тонкие красные губы, такие яркие, как будто он съел слишком много ягод. Он стоит в центре комнаты, окруженный помощниками, которые разматывают с его плеч длинную золотистую ткань. Я вижу, что он узнал меня. Жду и наблюдаю, пока он пытается вспомнить, кто я такой. Наши дорожки ранее уже пересекались, хотя я сомневаюсь, что и мне, и ему приятно вспоминать об этом.

– Гай Валерий, – напоминаю я ему.

– Гай Валерий Максим, – поправляет он меня, как будто я забыл собственное имя. Имя Максим он прокатывает во рту как концовку шутки. – Ты был в Никее. Стоял в тени и слушал, о чем мы говорили. Держал одну руку на рукоятке меча. Мы называли тебя Брутом. Ты это знал? Мы опасались получить кинжал в спину, если скажем что-то такое, что придется тебе не по нраву.

Я слышу об этом впервые.

– Нам, пожалуй, стоит пойти в какое-нибудь уединенное место, чтобы поговорить.

Евсевий одаривает меня хмурым взглядом.

– У меня нет секретов от моей паствы.

Отлично.

– Александр из Кирены умер вчера в Египетской библиотеке. Император… – я взвешиваю слово, присваивая себе его власть. – Император поручил мне расследовать его смерть.

– И?

Реакция Евсевия озадачивает меня. Сначала его явная неприязнь ко мне. Затем полное безразличие к тому, что подумают окружающие. Все, кто находится сейчас рядом, следят за нашим разговором, наблюдают, как за схваткой двух гладиаторов. И ни одного из них – всех до единого христиан, – похоже, нисколько не волнует смерть епископа.

– Последнее, что Александр успел сделать, – попросил о встрече с тобой. Вскоре после этого он был убит. Возле его тела нашли ожерелье с христианской монограммой.

Я показываю Евсевию ожерелье, которое вручил мне Константин.

– Узнаешь?

Евсевий поворачивается, вскинув руки как неуклюжее пугало, чтобы помощники сняли с него епископское облачение.

– Нет. Меня вчера в библиотеке не было.

– Аврелий Симмах говорит, что видел тебя там.

– Аврелий Симмах. – Он произносит это имя пришепетывая, с явным отвращением, превращая его в бессмыслицу. – Ты знаешь его историю? Во времена Диоклетиана это был один из главных гонителей христиан. На нем столько жертв, что небеса вряд ли смогут принять их всех. Тридцать лет назад он едва не убил Александра. Теперь он, видимо, решил завершить то, что не успел сделать раньше.

Если бы я хотел убить Александра, то сделал бы это еще тогда, и меня назвали бы героем.

– Симмах сказал, что видел тебя в библиотеке, – стою я на своем. – Получается, он лжет?

Евсевий поворачивается ко мне лицом. Теперь, когда с него сняли церковное облачение, под туникой обнажились валики жира на его боках.

– Когда я пришел в библиотеку, Александр уже был мертв.

– Ты видел его тело?

– Когда я пришел, то услышал, что он мертв. У меня не было необходимости оставаться там.

– И ты не пожелал помочь?

– Христос говорит: остав

те мертвым хоронить своих мертвецов. Ни для кого не секрет, что у нас с Александром имелись расхождения. Останься я там лить крокодиловы слезы, кто поверил бы мне? – Затем, явно желая вынудить меня уйти, Евсевий добавляет. – Я предпочел горевать в одиночку.

Здесь он не лжет. Если это лучшее изображение горя, на которое он способен, то едва ли он смог бы кого-то обмануть.

Глава 13

Лондон, наши дни

ARCUMTRIUMPHISINSIGNEMDICAVIT. Пятница 17.00. Могу помочь.

Лишь на мгновение замедлив шаг, чтобы показать охраннику пропуск, Эбби бегом вернулась в читальный зал и, сев за компьютер, ввела в поисковую систему длинное слово.

По запросу «ARCUMTRIUMPHISINSIGNEMDICAVIT» ничего не найдено.

Она отказывалась верить глазам. Чтобы во всем Интернете подобный набор букв не встречался ни разу – быть такого не может! И все же, неким извращенным образом, неудача подарила ей надежду. Кто бы ни послал это сообщение, он не хотел, чтобы посторонние поняли, что он имел в виду. Из чего следует, что отправитель знал, что его может прочесть кто-то еще, кроме нее.

Судя по всему, послание составлено на латыни. Эбби написала его печатными буквами на бланке запроса и подошла к библиотекарю справочного отдела.

– Вы знаете, что это значит?

Библиотекарь, высокая чернокожая женщина в ярком цветастом платье, надела очки.

– «Он воздвиг арку в знак триумфа».

– Можете сказать, о чем здесь идет речь?

Библиотекарь сняла очки.

– Вы хотите, чтобы я угадала? Думаю, о триумфальной арке.

– Можно узнать, о какой именно?

– Попытайтесь найти ответ в «Corpus Inscriptionum Latinarum». Это каталог всех латинских надписей, сохранившихся до наших дней со времен Римской империи. Если арка, конечно, древнеримская. Ведь это вполне может быть какой-нибудь мемориал Второй мировой войны.

Поймав на себе непонимающий взгляд Эбби, библиотекарь вздохнула.

– Надписи все еще делают на латыни.

С этими словами библиотекарь написала на бланке под латинской надписью номер книжной полки и указала Эбби на другую сторону читального зала. Найти книгу оказалось несложно. Тома корпуса латинских текстов занимали большую часть стеллажа. Вместе взятые, они тянули едва ли не на вес взрослого человека. Но они были идеально расставлены, и через пять минут Эбби нашла то, что искала. Полный текст надписи заканчивался строкой: «Он воздвиг арку в знак триумфа». Ниже было указано местонахождение арки.

Рим. Арка Константина

Рим, Италия, наши дни

В древности путешественники, державшие путь в Рим, высаживались на берег в Остии, некогда процветавшей гавани в устье Тибра. Однако много веков назад гавань начало заносить илом. Сначала ил утянул античный город на дно, а затем сохранил его для будущих поколений туристов и археологов. Теперь желающие оказаться в итальянской столице высаживаются в трех милях от порта, на другом берегу реки, в аэропорту Фьюмичино. Эбби села на электричку, следовавшую в Рим, а когда добралась до Вечного города, поселилась в отеле в квартале Трастевере. От волнения она не находила себе места.

Наступил полдень. Ей нужно было как-то убить несколько часов, остававшихся до встречи. Она купила путеводитель по Риму и, сев в такси, попросила водителя отвезти ее к Форуму. Справа по другую сторону огромных размеров археологического раскопа на холме возвышалось внушительное кирпичное здание. Рынок Траяна, как указывалось в путеводителе. Войдя внутрь, Эбби с легкостью представила себе этот древний торговый центр. В Риме большинство античных развалин были либо плоскими фундаментами, либо пустыми стенами вроде Колизея. Рынок же, как ей показалось, сохранился идеально: открытый атрий, из которого открывался вид на три этажа верхних галерей. Правда, из путеводителя Эбби с огорчением узнала, что во времена цезарей здесь, скорее всего, размещались государственные учреждения, а не торговые ряды.

Пройдя по галереям, уставленным скульптурами и обломками древних развалин римского Форума, она вскоре нашла то, что искала. Погребальная архитектура. Экспонаты были выставлены в шкафах из поддельного камня, расставленных по всему помещению рядом с имитациями гробниц. Чтобы заглянуть внутрь, приходилось всякий раз наклоняться.

«Фрагмент надгробья IV века», – гласила табличка. Дыхание Эбби участилось, стоило ей прочесть приведенный ниже текст. «Ut viventes adtigatis mortuos navigate».

«Чтобы достичь живых, плыви средь мертвых». Она достала из кармана записи, сделанные Грубером, и сравнила их с надписью на табличке. Абсолютно то же самое. Однако гробница была пуста, одна лишь глухая черная стена. Одинокая табличка, прилепленная к ней, предлагала смиренное объяснение на трех языках. «Экспонат временно отсутствует».

В углу на стуле скучал молодой охранник. Эбби подошла к нему и изобразила улыбку.

– Вы говорите по-английски?

Кивок и ответная улыбка.

– Вы не знаете, что случилось с этим экспонатом?

Лицо охранника приняло серьезное выражение.

– Его украли. Однажды ночью два месяца тому назад. Банда граби

елей проникла сюда и вынесла вон.

Эбби почувствовала, что внутри у нее все сжалось.

– Это ужасно. – Она огляделась по сторонам. В темных углах мигали красные огоньки. – Разве здесь нет сигнализации?

– Действовали профессионалы. Холм позади этого здания очень крутой. С него несложно забраться на крышу. Они влезли в вентиляционную шахту, перерезали сигнализацию, и чао!

– И много они унесли отсюда?

– Только эту плиту. Грабители, скорее всего, работали по заказу какого-то коллекционера, который точно знал, что ему нужно. – Охранник покачал головой. – Странно. Пробравшись в музей, они могли унести множество более ценных вещей. Почему они больше ничего не забрали?

– Полиция выяснила что-нибудь?

– Ничего.

Затрещала рация. Охранник встал.

– Извините. Желаю приятного просмотра, синьорина.

Ей все равно требовалось убить еще какое-то время. Рядом пролегла современная улица – ее в свое время по приказу Муссолини проложили в самом сердце античной части Рима, – однако Эбби выбрала старую, Виа Сакра, пролегавшую через Форум. Она медленно брела среди разрушенных храмов и обвалившихся колонн, пытаясь представить себе, как выглядело это место много веков назад, когда здесь кипела жизнь. Она прошла мимо Сената, где Брут заколол Юлия Цезаря, мимо барочной церкви Сан-Лоренцо, возведенной там, где раньше возвышался языческий храм Антонина и Фаусты.

Тем временем над монументом Виктору-Эммануилу начали сгущаться тучи. Слева от нее маячили пустые арки базилики Максенция. Архитектура подобных масштабов возродилась столетия спустя, в виде железнодорожных вокзалов девятнадцатого века. Впереди возвышалась самая внушительная достопримечательность былого величия Рима: громада Колизея. Даже сейчас, в конце туристического сезона, внизу змеилась очередь желающих попасть в него, как, наверно, и две тысячи лет назад. Эбби прошла мимо туристов дальше, к белой грязноватой арке, застрявшей, подобно запоздалой мысли, в углу большой площади. За спиной тек нескончаемый шумный поток уличного движения. Эбби посмотрела на часы. 16.58.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/tom-harper-2/sekret-pokoynika-2/?lfrom=201227127) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

notes

Примечания

1

EULEX – от «EU» (первые буквы слова «Европа») и «Lex» («закон» – лат.) – специальная гражданская миссия Евросоюза, состоящая из свыше трех тысяч полицейских, судей, таможенников и прокуроров, направленных в Косово в 2008 году (здесь и далее: прим. пер.).

2

Монограмма имени Христа, состоящая из двух начальных букв («хи» и «ро») греческого имени ???????.

3

Наисс – ныне сербский город Ниш.

4

Анданте (итал. Andante) – умеренно медленный темп музыкального исполнения.

5

«Сон улетит, если спишь ты как Друз, как морская корова» (пер. Д.С. Недовича и Ф.А. Петровского). Ювенал, сатира III – в этом фрагменте автор жалуется на то, как шумно в столице. Друз – император Клавдий (правил в 41–54 н. э.), отличавшийся сонливостью.

6

Лары (lares – лат.) – древнеримские божества, покровители дома и семьи.

7

Институт папирологии в музее г. Трира в Рейнланде (Рейнской области, территории земель Рейнланд-Пфальц и Северный Рейн-Вестфалия).

8

Да (нем.).

9

«Ныне отпущаеши» (лат.) – песнь Симеона Богоприимца, входит в состав христианских (православных, католических, англиканских и др.) песнопений.

10

Армия национального освобождения (алб. Ushtria Зlirimtare Kombлtare).

11

Ирландская республиканская армия (англ. Irish Republican Army) – ирландская национально-освободительная организация, добивающаяся полной независимости Северной Ирландии от Соединенного Королевства.

Текст предоставлен ООО «ИТ».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию: Купить